Глава 1

– Ты не можешь просто взять и бросить меня тут! - кричу я, все еще не веря, что нахожусь тут.

Могла ли я когда-нибудь представить, что окажусь в подобном месте? Разговоры о реабилитации пугали меня, даже когда эта инициатива слетала с моих уст, но это были лишь слова, которые никогда не переходили в действие. Мне всегда казалось, что попав бы сюда, я достигла точки невозврата.

– Ханна, дорогая, мы уже обсуждали это, - тихо произносит мама, медленно паркуя машину. Ее пальцы дрожат, когда она поправляет темные волосы, и я вижу, что решение дается ей не легче, чем мне. – Ты подписала добровольное согласие на лечение в центре. Мы можем опять попытаться самостоятельно справиться с этим, но... - она глубоко вздыхает, и по ее щеке стекает слеза.

Я беру ее за руки и начинаю успокаивать. Мне больно смотреть на то, как она все время безоговорочно пытается мне помочь, тратя на это свое время и силы, но я не могу справиться с этим самостоятельно или даже с ее помощью.

– Давай ты просто попробуешь? шепчет она, мягко касаясь моей щеки. – Это одно из лучших мест во Флориде. Если тебе не понравится, будем думать что делать дальше, договорились?

Я киваю. Или, может, просто делаю вид, что киваю.

Как бы мне всем сердцем сейчас не хотелось развернуться, поехать домой и спрятаться в своей комнате, умом я понимаю, возможно, это мой шанс пойти на поправку спустя долгое время.

Грустно улыбаюсь ей, и молча киваю. В конце концов она права, это было мое решение и я должна нести ответственность за слова. Постараться если не ради себя, но хотя бы ради нее.

Собрав все свои вещи из багажника, я закрываю крышку машины с таким звуком, будто это последнее, что связывает меня со старой жизнью. Сумки, чемоданы, рюкзак. Я смотрю на все это добро и невольно думаю: а я точно не переезжаю сюда насовсем?

Мы идем по мощеной дорожке, и чем ближе к цели, тем сильнее сжимается где-то под сердцем.

– А ты уверена что я не в детский лагерь приехала? - недоверчиво спрашиваю я, переводя взгляд с нее на окружающее пространство.

В моем воображении реабилитационный центр всегда выглядел как мрачное здание с решетками на окнах и серыми стенами, пропитанными запахом хлорки и безысходности

Но реальность ударила контрастом.

Передо мной раскинулось двухэтажное поместье из красного кирпича, будто вырванное из старинной открытки. Солнечные лучи скользят по стенам, выхватывая отблески стекол, а широкие окна отражают небо, делая дом почти живым. По всей видимости, это и есть главный корпус — место, где будут проходить занятия, встречи, где я, возможно, снова научусь жить.

Но больше всего поражает не здание, а то, что вокруг него.

Идеально подстриженный изумрудный газон, аккуратно выложенные клумбы, утопающие в цветах. Воздух здесь пахнет жасмином и свежестью, а где-то вдали слышится журчание фонтана. Территорию обрамляют густые сады и тихие леса, словно сама природа решила укрыть это место от внешнего мира.

Атмосфера... странная. Она одновременно пугает и зачаровывает.Слишком красивая для тюрьмы. Слишком безмятежная, чтобы быть реальностью.

И я понимаю, что сейчас увидела, пожалуй, только часть.

– Ну, во-первых, ты уже не в том возрасте для детских лагерей, -  смеется мама, и ее голос звучит почти беззаботно, будто за последние месяцы не было ни слез, ни бессонных ночей. Она ведет меня по узкой каменной тропинке, выложенной аккуратными плитами, к массивной дубовой двери. – Во-вторых, я же говорила, что это отличное место. - она подмигивает мне и, поставив сумки у ног, стучит в дверь, откуда тут же разносится глубокий, гулкий звук.

Я закатываю глаза и, не удержавшись, бурчу.

– Да, место, конечно, прекрасное, - взгляд скользит по идеально подстриженному кустарнику, аккуратным фонарям и мраморным ступеням. – Но можно было бы и выйти встретить нас. Эти сумки весят тонну. Я ведь не на один день застряну тут. Обслуживание хромает.

Мама усмехается, но я ловлю, как на долю секунды ее улыбка гаснет. Она снова возвращает себе ровное выражение лица, словно натягивает маску уверенности.

Поворачиваюсь спиной к двери, оглядывая владения, и не могу удержаться от вопроса, который свербит в голове с момента, как мы сюда приехали

– Откуда у тебя такие деньги? - Мой голос звучит тише, чем я ожидаю. Это место выглядит слишком дорого, слишком ухоженно. Будто создано для тех, у кого жизнь давно отлажена и спокойна, а не для таких, как я.

Мама молчит, и это молчание тяжелее любого ответа.

Ветер едва шелестит листвой, а я вдруг чувствую, как тревога внутри поднимается, обволакивает меня, как плотный туман. Хочется сделать шаг назад. Или вперед. Куда угодно, лишь бы не стоять между прошлым и этим пугающе красивым будущим.

– Приносим свои извинения за неоказанную помощь. Можете оставить вещи здесь, их скоро занесут в вашу комнату. - слышу за спиной женский голос.

Я резко оборачиваюсь и мысленно ударяю себя по лбу. Ну прекрасно. Вот теперь я официально выгляжу как неблагодарная истеричка.

Перед нами стоит женщина лет пятидесяти с небольшим. Её короткие светлые волосы аккуратно уложены на бок, лицо мягкое, открытое, излучающее какое-то доброжелательное спокойствие, будто ничто на свете не может вывести её из равновесия.

– Меня зовут Джуди, - представляется она, тепло улыбаясь. – Проходите, пожалуйста, в кабинет, обсудим все детали.

Мы быстро обмениваемся рукопожатием, и я, все еще чувствуя остатки смущения, следую за ней.

Как только мы переступаем порог, мир будто расширяется.

Передо мной открывается просторный холл, настолько светлый, что глаза невольно прищуриваются. Пол выложен крупной черно-белой плиткой, и первая мысль, что приходит мне в голову — «101 далматинец». Глупо, конечно, но именно так: я прямо вижу, как по этим квадратикам могли бы бегать щенки, оставляя за собой следы.

По обе стороны вдоль стен тянутся картины — пейзажи, абстракции, морские виды — все выполнено в мягких, спокойных тонах. Между ними стоят высокие белые керамические горшки с зелеными растениями, листья которых блестят, словно их только что протерли. Воздух напоен запахом свежести, чего-то цветочного и дорогого, как будто здесь даже аромат отрегулирован под настроение.

Подняв взгляд выше, я не удерживаюсь от восторженного вздоха.

Прямо над головой свисает огромная хрустальная люстра, спускающаяся с потолка второго этажа почти до середины холла. Сотни граней улавливают свет, разбивая его на крошечные радуги, которые танцуют по стенам и полу.

Прямо под люстрой, словно в центре этой хрустальной вселенной, стоит черный керамический стол. Его поверхность отполирована до блеска, и на ней возвышается изящная ваза с яркими цветами — алыми, фиолетовыми, солнечно-желтыми. Не имею ни малейшего представления, как они называются, но выглядят они так, будто их каждый день выбирают заново, чтобы идеально вписались в композицию.

Мама в восхищении оглядывается вокруг, а я ловлю себя на мысли, что начинаю чувствовать себя героиней фильма. Той, которую жизнь занесла в совершенно чужой, слишком правильный мир. Мир, где пахнет чистотой, надеждой и чем-то, чего я давно не ощущала — безопасностью.

– Какова вероятность того, что эта люстра свалится на кого-то? - искренне интересуюсь, пока мы поднимаемся по крутой лестнице из белого дерева. Дополняет ее белые перила с деревянными коричневыми вставками. По ощущениям очень дорого.

– Ханна! - шикает мать и кидает на меня предостерегающий взгляд, на что я невинно улыбаюсь.

– Поверьте, вы не первый человек который задает такой вопрос, - смеётся надзирательница Джуди, и её смех звучит мягко, почти музыкально. – К счастью, за все годы работы у нас ни одна люстра не пострадала, и никто вместе с ней.

Я киваю, делая вид, что меня это успокаивает, хотя мысленно представляю, как та самая люстра рассыпается на сотни сверкающих осколков, словно салют из стекла и света. Вот это было бы зрелище, думаю я, с трудом сдерживая улыбку.

Мы проходим в просторный кабинет, и я сразу чувствую, как воздух вокруг становится теплее, плотнее, будто насыщен запахом дерева и старых книг. Присаживаемся на мягкий светло-коричневый кожаный диван, и тот издает тихий шелест, будто приветствуя нас.

Резкий контраст после светлого холла буквально режет глаза. Стены и пол выполнены в темном цвете из дерева, а мягкое освещение ламп окрашивает пространство в оттенки янтаря.

Слева от нас камин, украшенный изящными фарфоровыми статуэтками. Пламя в нём горит ровно и спокойно, разбрасывая на стены золотые отблески. Справа огромный плазменный телевизор, идеально вписанный в интерьер, будто он тут не техника, а часть дизайна.

– Мистер Уэст скоро подойдет. Я ненадолго покину вас. - говорит Джуди с той же спокойной улыбкой, кивая нам перед уходом. Ее каблуки едва слышно постукивают по деревянному полу, пока дверь мягко не закрывается за ней.

Несколько секунд в комнате стоит тишина, нарушаемая только потрескиванием камина.

– Ладно, тут не так плохо, как я себе представляла. - признаю я, поднимаясь с дивана.

Мама кивает рассеянно, но я уже не обращаю на неё внимания — меня затягивает любопытство.

Подхожу к стене, полностью занятой высоким стеллажом, и начинаю рассматривать корешки книг. Золотые надписи блестят при свете лампы: Когнитивная терапия, Психология зависимости, Мозг и привычки, Самопринятие и исцеление личности.

– Одна психология, - тихо комментирую я, усмехнувшись. – Неудивительно.

Мой взгляд метается от одной картины с изображением лошадей к другой.

– В пятнадцати минутах от Силвер-Спрингс находится конюшня, - раздается за спиной мужской голос. Он глубокий, уверенный, и с легкой хрипотцой. – Это один из символов нашего центра. Ты обязательно там побываешь.

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Видимо, он заметил, как мои глаза цепляются за каждую деталь на картинах.Быстро возвращаюсь на диван, стараясь выглядеть спокойной, хотя внутри все словно вспыхнуло. Не люблю, когда мои мысли читают так легко.

В кабинет вошел высокий и статный мужчина, с той самой осанкой, которая говорит о привычке держать контроль в любой ситуации. Белая рубашка сидит на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи, а черные брюки и блестящие туфли завершают образ человека, привыкшего к аккуратности во всём.

Он проходит к стеклянному столу, аккуратно кладет на него тонкую кожаную папку и опускается в кресло напротив нас. Его движения спокойны, размеренны — без суеты, без тени сомнения.

– Меня зовут Джон Уэст. Можете просто называть меня Джон. Я главный исполнительный директор центра. Джуди — соучредитель и управляющий директор. Первое время она будет за тобой присматривать и помогать адаптироваться. Этот этап крайне важен. Многие пациенты сдаются именно в начале, не выдержав чувства чуждости и изоляции.

Он откидывается на спинку кресла, и мягкий свет от лампы отражается в его светлых волосах, которые он небрежно зачесывает рукой назад. Движение настолько естественное, что кажется, он делает это неосознанно, просто чтобы дать себе секунду подумать.

Я изучаю его украдкой. Высокий, подтянутый, в идеально выглаженной белой рубашке. На вид ему не больше тридцати. Серьёзно? Исполнительный директор? В таком возрасте? Слишком молод, слишком собран, как будто вышел из рекламного ролика про «успех».

– Итак, Ханна, 19 лет... – начинает он, открывая папку и медленно листая страницы. Звук шелеста бумаги кажется громче, чем потрескивание камина. Он поднимает глаза, и на секунду наши взгляды встречаются. – У тебя...

– Вы можете произнести это, - перебиваю, поднимая бровь и скрещивая руки на груди, – Булимия. Я не расплачусь и не убегу отсюда. Пока. - слова вырываются слишком резко, почти как вызов, на что мама вскидывает голову, и в её голосе слышится укор.

– Ханна, не обязательно быть такой грубой!

Мистер идеальность поднимает ладонь, как будто сглаживая острые углы в воздухе.

– Все в порядке, миссис Кросс, - его улыбка не натянутая, не сочувственная, а по-настоящему теплая, с оттенком понимания, – Такая реакция вполне естественна, - он снова кладет папку на стол, переплетает пальцы и слегка подается вперед. – Давайте перейдем к сути. Наверное, у вас возникли вопросы о продолжительности лечения.

Я сижу, ожидая подвоха, хотя уже чувствую, что сейчас он скажет что-то, что мне категорически не понравится.

– После изучения истории болезни и составления программы мы определили, что процесс займет не менее девяноста дней. – произносит он спокойно, почти безэмоционально.

Я моргаю. Девяносто дней?

Три месяца.

Он замечает, как у меня меняется выражение лица, и добавляет, все тем же ровным, уверенным тоном:

– Это не точный срок. У всех процесс идет по-разному. Иногда дольше, иногда короче. Но самое главное — ты должна понимать, Ханна, что здесь никого не держат насильно. Всё происходит только по твоему согласию.

Я опускаю взгляд. Эти слова звучат благородно, почти утешительно. Но в них есть что-то тревожное.

– То есть, если я через неделю передумаю и захочу уйти, меня не закроют насильно в подвале? - спрашиваю я, наклонив голову и вскинув бровь, словно действительно уточняю правила игры, а не жизнь собственной свободы.

Мистер Уэст едва заметно улыбается, уголок его губ чуть поднимается, глаза теплеют.

– А у вас очень живое воображение, Ханна, - отвечает он с лёгкой усмешкой. – Нет, никаких подвалов, наручников и решёток. Вы можете уйти в любой момент.

Он делает паузу, чуть откидываясь на спинку кресла.

– Но, - продолжает уже спокойнее, почти мягкоя – В большинстве случаев, когда происходят рецидивы или срывы, с пациентами беседует психолог. Чтобы помочь справиться с эмоциями, с паникой, с тем, что заставляет бежать. Если после этого разговора ваше решение не меняется, тогда выбор остаётся за вами.

Некоторое время молчу, вглядываясь в него, словно пытаясь найти подвох.

– В течение нескольких дней после ухода вы сможете вернуться и продолжить курс лечения. -продолжает размеренно мистер Уэст, переворачивая страницу в своей папке. – Если не возвращаетесь, программа прерывается. Но, в любом случае, спустя время можно начать заново. Главное — ваше желание.

Он делает короткую паузу, глядя то на маму, то на меня, словно пытаясь убедиться, что мы действительно понимаем, о чём идёт речь.

– Что касается общения с близкими людьми вне центра, первый месяц оно полностью исключается. Это необходимо, чтобы устранить эмоциональные триггеры и помочь вам сфокусироваться на восстановлении.

Его голос мягкий, почти врачебно-спокойный, но в груди всё равно неприятно тянет.

– На первых порах, для профилактики, вы сдаёте телефоны. Доступ к ним возможен только после разрешения Джуди.

Эти слова повисают в воздухе, будто невидимая стена. Я замечаю, как на лице мамы появляется выражение беспомощной печаль. В глазах проступает что-то похожее на вину, хотя винить ей не за что.

Мы ведь слышали всё это раньше, в общих чертах, когда подписывали бумаги. Но одно дело видеть сухие строки контракта, и совсем другое  услышать их живым голосом, в этом теплом, но слишком правильном кабинете, где даже воздух кажется отфильтрованным.

Я тянусь к стакану воды, стоящему на столе, и делаю глоток. Вода прохладная, но в горле будто что-то застревает. Ком, который не проглотить.

– Ханна, у тебя есть молодой человек? – вдруг спрашивает мистер Уэст, и я едва не захлебываюсь.

Вода предательски попадает «не туда», и я начинаю кашлять, отчаянно прикрывая рот рукой. Мама тянется ко мне, обеспокоенно произносит мое имя, но я только отмахиваюсь и торопливо машу головой — нет, нет, никакого парня нет, — даже не успев придумать колкий ответ.

Мужчина терпеливо ждет, не отводя взгляда. Когда я наконец справляюсь с дыханием, он продолжает, будто ничего не произошло.

– Помимо всех стандартных правил, с которыми вы ознакомились при подписании договора, существует одно особое. Возможно, самое важное. - он складывает руки на столе, смотрит прямо в глаза — спокойно, но настойчиво. – В центре категорически запрещены романтические отношения между пациентами. Никаких привязанностей, флирта, интрижек.

Слова падают в тишину, как тяжелые камни.

– Это мешает процессу восстановления, вызывает зависимость другого рода — эмоциональную. При нарушении этого правила пациент переводится в другой центр. Без исключений.

Я непроизвольно хмыкаю, но больше от нервов, чем от желания спорить.

Никаких отношений. Никаких эмоций. Никаких слабостей.

Да уж. Звучит, как тюрьма с ароматом жасмина.

Мама молчит, но я чувствую, как её пальцы чуть дрожат на коленях. А я стараюсь не смотреть ни на неё, ни на мистера Уэста.  Просто вдыхаю, выдыхаю, чувствуя, как внутри медленно растет осознание: всё только начинается.