32 глава. Старая она Мертва.

Киллиан Лэйм

Прошла ровно неделя. Неделя, измеряемая не днями, а похоронными процессиями и сводками о потерях. Неделя с начала открытой войны.

Наших людей убивали. Точечно, жестоко, демонстративно. Две целые группировки, лояльные Альфреду на Восточном побережье, были уничтожены до последнего человека — не в перестрелке, а тихо, ночью, как будто их стёрли ластиком. Война была объявлена не какой-то мелкой бандой. Канадская мафия. Одна из самых старых, жёстких и хорошо организованных структур на континенте. Они ударили первыми, заявив о своих претензиях на империю Вайдер, пока наследница «пропала».

Я почти не сплю. Когда закрываю глаза, вижу два образа: разбитое окно и кровь на столе, и её лицо — то, каким оно было до всего этого, с улыбкой. Днём я — Дон, ведущий войну. Заседаю в бункерах, распределяю силы, отвечаю на удары, планирую контрудары. Ночью... ночью я снова просто Киллиан. Я пробиваю базы данных, анализирую отчёты отрядов, которые всё ещё прочёсывают город, смотрю на карту, утыканную флажками, за каждым из которых — пустота. Чха Э Гена не нашли. Словно он сквозь землю провалился. Её — тоже. Ни следа. Ни звука. Ни намёка.

Я в полном отчаянии. Оно не кричащее, не истеричное. Оно тихое, как ржавчина, разъедающая изнутри. С каждым днём, с каждым новым сообщением о потере, с каждым бесплодным отчётом поисковиков, та хрупкая надежда, что ещё теплилась, угасает. Война отнимает ресурсы, время, жизни. А я теряю самое главное. И чувствую себя абсолютно беспомощным, запертым в этой роли лидера, когда всё, чего я хочу по-настоящему, — это снести этот город до основания, лишь бы найти в его руинах её, живую. Но даже этого я сделать не могу. Потому что война требует стратегии, а не тотального уничтожения. И каждое утро я просыпаюсь с одним вопросом: выдержу ли я ещё один день, если этот день снова не принесёт её назад?

Я оторвался от ноутбука, от этих бесконечных карт и сводок, и меня накрыло воспоминанием. Чётким, как вчерашний день. Где-то месяц назад. Мой кабинет. И он — Чха Э Ген.

Он был в ярости, его обычно спокойное лицо искажено болью и обидой.— Я люблю Селесту, Киллиан! — выкрикивал он, и в его голосе была такая искренняя мука, что на мгновение даже меня это пронзило. — Как ты не понимаешь...!

— Я не верю тебе, — ответил я холодно, отворачиваясь к окну. — Даже если и любишь. Она не будет с тобой. Мы любим друг друга. А ты... ты навсегда останешься просто антигероем в её истории. Фоном. Шумом.

Он подошёл ко мне вплотную, его дыхание было прерывистым.— Я уже полюбил однажды! — в его голосе прозвучала давняя, незаживающая рана. — Ту, простую девушку. А она... она мне изменила! Я что, не заслуживаю счастья?! Хотя бы шанса?!

Я молча развернулся и пошёл к двери. Мне было не до его душевных драм. У меня были свои.

И тогда он крикнул мне в спину, и в его словах была уже не просьба, а какое-то дикое, фанатичное обещание:— Да я ради неё готов своей империей пожертвовать! Всей!

Я замер у самой двери. Его слова эхом отозвались в тишине кабинета. «Ради неё готов своей империей пожертвовать».

И ведь я... я ради неё могу отдать намного больше. Не империю. Всё. Саму свою душу, свою жизнь, весь этот проклятый мир. Я всегда это знал. Но услышать это от него, в тот момент, казалось пустой бравадой.

Теперь, сидя в полумраке бункера, сжимая от усталости виски, я возвращаюсь к этому моменту. Была ли в его словах правда? Та самая, искажённая, больная, но правда? Если он и вправду был готов на всё ради неё... мог ли он, даже будучи сломанным и использованным, всё ещё пытаться её спасти? Не как соперник, а как... тот самый «антигерой», который в отчаянии пытается искупить свою вину или доказать свою любовь самым ужасным, самым отчаянным способом?

Это была тонкая, безумная нить. Но сейчас, когда все остальные нити оборвались, я цеплялся и за неё.

В мой временный кабинет (бункером это называлось лишь для солидности, на самом деле это была укреплённая штаб-квартира на самом верхнем этаже бизнес-центра) постучали. Резко, без церемоний. Вошёл Дэм.

— Босс, — его голос был сдержанным, но в глазах читалась срочность. — Только что поступило. Ожидается нападение на контрабанду. На краю Нью-Йорка, в доке номер семь. Наших людей там человек пятнадцать. Груз — оружие. Канадцы, судя по всему, хотят перехватить и нанести символический удар.

Я мигом встал. Не было времени на раздумья. Война диктовала свои правила: отвечать быстро и жёстко.— Поднять группу быстрого реагирования. Пусть выдвигаются на перехват. Всем остальным — повышенная готовность. Это может быть отвлекающий манёвр.

Я вышел из кабинета в общий зал. «Бункер» гудел, как улей. Все наши старейшины, те, что уцелели, и ключевые фигуры семей находились здесь, под одной крышей, под круглосуточной охраной. Воздух был густ от кофе, сигаретного дыма и напряжения. На огромных экранах светились карты города, схемы, потоки данных. Люди склонились над ноутбуками, говорили по спутниковым телефонам, анализировали каждую крупицу информации. Они думали. Планировали. Выживали.

Я прошёл между столами, отдавая короткие распоряжения, чувствуя на себе их взгляды — ожидающие, усталые, полные вопроса: «Что дальше?» Я был их Доном. Их точкой опоры в этом хаосе. И пока они сканировали эфир и думали о тактике, мои собственные мысли, как назойливые осы, возвращались к одному: пока мы воюем за доки и улицы, где-то в темноте, возможно, в нескольких километрах отсюда, она дышит тем же самым воздухом. И каждый выстрел в этой войне отдалял меня от неё. Но остановиться было нельзя. Потому что сдача позиций тоже не вернула бы её. Это был замкнутый круг ада, и я закручивал его всё туже.

Селеста Рэйвен

Я уже не знаю, сколько времени прошло. Счёт потерян. Но еду мне приносили... наверное, семь раз. То серую кашу без вкуса, то какие-то обглоданные, холодные кости — будто собаке. Меня больше не... не насиловали. Только. Трогали. Щипали. Били, когда я пыталась отодвинуться. Это было ужасно по-другому — это было медленное, методичное стирание границ, превращение в предмет, который можно безнаказанно мять и ломать.

Сейчас, как всегда, защёлкнулся замок, дверь открылась, и в подвал ворвался резкий свет. Я сидела, закутавшись в грязную белую тряпку, похожую на когда-то бывшую футболку. Она почти ничего не скрывала, но давала хоть какую-то иллюзию прикрытия.

В клетку зашёл один из них — тот же угрюмый, что часто приходил. Он молча подошёл, и его руки снова потянулись ко мне. Не спеша, будто проверяя реакцию. Я закрыла глаза. Не от страха удара. От унижения. От этого постоянного, гнетущего чувства, что моё тело больше не моё.

Если я буду сопротивляться — не буду есть. В прошлый раз я дёрнулась, и они ушли, забрав миску с собой. Целый цикл темноты и холода я провела с пустым, сводящим с ума животом. Боль от голода была острее, чем от их щипков.

А я... я хочу жить. Как бы это ни было унизительно, как бы ни было больно. Э Ген сказал неделю. Я держалась. Каким-то чудом держалась. И я буду держаться дальше. Ради того, чтобы однажды выйти отсюда и увидеть их лица, когда они заплатят за каждый свой прикосновение, за каждую кость, за каждую секунду этого ада. Так что я сидела с закрытыми глазами, стиснув зубы, чувствуя, как его грубые пальцы скользят по моей коже, и шептала про себя одно: «Живи. Просто живи. Ради мести. Ради него. Ради себя, которую они пытаются убить».

Его руки, шершавые и холодные, скользнули между моих ног, грубо раздвигая их ещё шире. Я почувствовала, как тряпка задралась. Затем один палец провёл по самому интимному месту — быстрым, оценивающим движением.

Я зажмурилась сильнее, пытаясь уйти в себя, но его голос, хриплый и полный презрения, донёсся до меня:— О... киска-то твоя уже не бритая, как была неделю назад. Заросла. — Он фыркнул, и его дыхание, пахнущее чем-то кислым, коснулось моей кожи. — И не моешься тут, да? Воняешь. Аж трахать противно стало. Ужас.

Его слова были хуже прикосновения. Они не просто констатировали факт моего ужасного состояния. Они подчёркивали мою полную беспомощность, моё падение до уровня животного, которое даже не может поддерживать элементарную чистоту. Это было унижение на новом, более глубоком уровне. Они отняли у меня не только свободу и достоинство, но даже базовый контроль над собственным телом.

Он убрал руку, будто действительно испугался запаха или вида, и я услышала, как он сплёвывает.— Ладно, и так сойдёт для тренировки новичков. — Он шлёпнул меня по бедру, уже без особого интереса. — Завтра, может, приведу кого помоложе, пусть потренируется на тебе. А то зачахнешь тут без дела.

Он вышел из клетки, захлопнул дверь, и свет погас, оставив меня в кромешной тьме с его словами, звонкими, как пощёчина. «Тренировка новичков». Моё тело, моё существование свелось к роли учебного пособия для каких-то ублюдков. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать новую волну дрожи — уже не только от холода, а от леденящего, абсолютного отчаяния и жгучего, бессильного стыда. Но даже сквозь этот стыд пробивалась всё та же, упрямая мысль: «Живи. Держись. Чтобы заставить их заплатить за каждое сказанное слово».

Спустя день. Чха Э Ген так и не объявился. Та хрупкая, безумная надежда, что он что-то затеял, что он придёт, — таяла с каждым часом тишины. Может, его уже поймали. Или он сдался. Или это с самого начала была лишь моя отчаянная фантазия.

Двери с привычным скрипом распахнулись. Свет ударил в глаза. Я даже не вздрогнула — привыкла. Вошёл незнакомый. Молодой, лет двадцати, с пустым, жестоким взглядом новичка, который хочет доказать свою крутость. Он открыл клетку и вошёл, не торопясь, как хозяин.

Подошёл и сел на корточки прямо передо мной. Его глаза скользнули по мне с отвращением и любопытством.— Привет, шавка, — сказал он, и в голосе слышалась плохо скрываемая дрожь волнения.

— Я не... — начала я автоматически, но он резко ткнул меня пальцем в плечо, заставив замолчать.

— Не рыпайся. Молчи. Я... я хочу тебя пометить. — Он сказал это с какой-то детской, жуткой решимостью.

Достал из-за пояса складной нож. Лезвие блеснуло в свете лампы. Он грубо задрал край грязной футболки, обнажив мой живот — бледный, худой, покрытый синяками и грязью. Прижал ладонью, чтобы я не дёргалась.

И начал. Не быстро. Медленно, с концентрацией. Лезвие впивалось в кожу, оставляя за собой жгучую, режущую боль и тёплую струйку крови. Он выводил буквы. Свои инициалы. Помечал, как скот. Я закусила губу до крови, чтобы не закричать. Слёзы текли сами по себе, но я не издала ни звука. Просто смотрела поверх его головы в потолок, пытаясь отключиться, мысленно повторяя: «Это не навсегда. Это просто боль. Он просто очередной ублюдок. Ты выживешь. Ты заставишь его пожалеть».

Когда он закончил, он с удовлетворением посмотрел на свою работу, вытер окровавленное лезвие о мою тряпку, встал и ушёл, даже не оглянувшись. Дверь захлопнулась. Свет погас. Я осталась лежать на холодном полу, чувствуя, как по животу растекается тёплая кровь и жжёт свежая, глубокая рана. Но внутри, под всеми слоями боли и унижения, тлела уже не надежда на спасение. Тлела холодная, чёрная, непотухающая ярость. Они думали, что ломают меня. Но они лишь ковали оружие против самих себя. И когда-нибудь, если я выберусь отсюда, я использую каждый шрам, каждую унизительную метку, как напоминание о том, что им всем придётся ответить.

Ночь. Должно быть, ночь, потому что тело выматывалось и требовало сна, но сон не шёл. Живот горел адской, пульсирующей болью — не просто от пореза, а от чего-то глубже, зловещего. Инфекция. Она растекалась жаром по всему телу, смешиваясь с холодной дрожью. Я стонала, кусая губы, пытаясь заглушить звук.

И тогда услышала. Не скрип двери. Тихий, осторожный шорох. Я повернула голову, и сердце на мгновение замерло.

Чха Э Ген. Он был тут. С фонариком в руке, луч которого выхватывал из темноты пыль и его собственное, бледное, решительное лицо. Он уже бежал к клетке.

Я подскочила на колени, цепляясь за холодные прутья так, что пальцы побелели.— Э Ген... — выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. — Э Ген!

— Да, малышка, — ответил он, его голос был тихим, но твёрдым. Он сбросил рюкзак с плеча, и его руки быстро заковырялись внутри. — Я тебя вытащу. Сейчас. Мы поедем в больницу, ясно? Всё будет хорошо.

Я судорожно закивала, не в силах вымолвить больше ни слова, и протянула руку между прутьев, схватив его за запястье. Его кожа была прохладной. Он слегка сжал мои пальцы в ответ — короткое, обнадёживающее пожатие, — а затем принялся за замок. Отмычки в его пальцах двигались быстро, уверенно.

— Я люблю тебя, Селеста, — прошептал он, не отрываясь от работы, и его слова были полны какой-то горькой, сломленной нежности. — Этой жалкой, двуличной любовью. Я псих. Я знаю. Но люблю тебя. Прости. Знаю, твоё сердце занято... но я не могу. Не могу позволить тебе сгинуть в этом месте.

— Как... как ты меня нашёл? — прошептала я сквозь слёзы, чувствуя, как замок поддаётся.

Он не успел ответить.

Резкий, оглушительный выстрел разорвал тишину подвала. Не с улицы. Из темноты позади него.

Его голова дёрнулась. Фонарик выпал из ослабевших пальцев и покатился по полу, освещая его падающее тело. Он рухнул на бетон беззвучно, как тряпичная кукла. Луч света упал на его лицо. Глаза были ещё открыты, но в них уже не было ничего. Только пустота.

Он умер. Словно свечу задули.

И вместе с ним умерла последняя надежда. Она не просто угасла. Её расстреляли на моих глазах. Я застыла, всё ещё вцепившись в прутья, не в силах осознать. Тишина, наступившая после выстрела, была теперь абсолютной и окончательной. Спаситель был мёртв. А я осталась одна. С горящим животом, в темноте, и с этой новой, всепоглощающей пустотой внутри, которая была страшнее любой боли.

Свет вспыхнул, режущий и беспощадный. Я зажмурилась, а когда открыла, увидела их.

Ной. Он стоял в дверном проёме, с пистолетом, опираясь на косяк, с тем же холодным, самодовольным выражением. И за ним — трое мужчин. Те самые, знакомые, с пустыми глазами.

— Пора расплачиваться, не думаешь? — произнёс Ной, и его голос звучал почти нежно. — За все эти годы, что я терпел твои капризы, притворялся другом. За то, что ты так и не увидела во мне того, кого стоило бы увидеть. И за то, что теперь ты стала... обузой. Товар испортился. Органы уже не так ценны. Но есть другие способы получить удовольствие и выгоду.

Он кивнул. Мужчины шагнули вперёд. Их шаги отдавались эхом в подвале. Они шли прямо к моей клетке. Их взгляды скользили по мне — оценивающие, жаждущие, лишённые всего человеческого.

Я поняла. Поняла сразу и окончательно. Сейчас будет не просто избиение или очередное унижение. Сейчас будет конец. И этот конец будет долгим, мучительным и грязным.

Мысль пришла ясная и холодная, как лезвие того ножа, что резал мой живот: Лучше смерть. Лучше умереть сейчас, быстро, от своей руки, чем отдать им последнее, что у меня оставалось — саму возможность умереть по-своему.

Я окинула взглядом клетку. Ничего острого. Ничего, чем можно было бы нанести себе смертельный удар. Но была голова. И были прутья. Если разбежаться и удариться високом о сталь со всей силы... может, хватит. Должно хватить.

Я отползла в самый дальний угол, прижалась спиной к холодным прутьям, готовясь к последнему, отчаянному рывку. Не к побегу. К окончательному, единственному освобождению. Мои глаза встретились с взглядом Ноя. Я хотела, чтобы он видел. Видел, что у него не получится забрать всё. Я собрала последние силы в мышцах ног, готовясь к прыжку в вечность.

— Если ты сейчас подохнешь, — голос Ноя прозвучал спокойно, почти рассудительно, пока его люди открывали замок клетки, — то мы изнасилуем твой труп. А если нет... то просто изнасилуем. Разница, как по мне, невелика. Но мёртвая ты уже ничего не почувствуешь. А живая... — он позволил предложению повиснуть в воздухе, полным невысказанных ужасов.

Они вошли в клетку. Один грубо схватил меня за волосы, не давая сделать тот отчаянный рывок к прутьям. Другой что-то сунул мне в рот — грязный, вонючий кляп, который тут же завязали сзади на тугой узел, заглушив любой крик. Мои руки скрутили за спиной.

И начали. Не торопясь. С холодной, методичной жестокостью, которая была страшнее любой ярости. Это был не порыв страсти. Это был ритуал уничтожения. Они делали это молча, лишь нарушаемое их тяжёлым дыханием и моими подавленными, хриплыми звуками сквозь тряпку.

Я... отключилась. Не физически — тело ещё чувствовало каждое прикосновение, каждую боль, каждое вторжение. Но внутри что-то сломалось, погасло. То «я», что боролось, что надеялось, что ненавидело и мечтало о мести, — умерло. Оно не выдержало этого последнего, абсолютного надругательства. Осталась только оболочка. Пустая, разбитая, неодушевлённая кукла, которую они использовали по своему усмотрению.

Я не плакала. Не сопротивлялась. Просто лежала и смотрела в потолок, где трескалась штукатурка, мысленно уйдя так далеко, куда они не могли дотянуться. Я была мертва. Даже пока моё сердце ещё билось, а лёгкие втягивали воздух сквозь кляп. Всё, что делало меня человеком, что делало меня Селестой, было убито. Остался только холод и пустота, глубже и темнее, чем любой подвал.

Когда этот ад закончился, они ушли так же молча, как и пришли, не утруждая себя даже тем, чтобы прикрыть моё тело тряпкой или вынуть кляп. Дверь клетки осталась открытой, но это не имело никакого значения. У меня не было сил пошевелиться.

Свет они не выключили. Жёлтый, резкий свет лампы продолжал литься с потолка, выхватывая каждую грязную деталь этого места и каждого изъяна на моём изуродованном теле. Я лежала там же, где они меня оставили, и просто смотрела вверх. На трещины в бетоне, на ржавые трубы, на паутину в углу. Смотрела и угасала.

Сознание было туманным, плавающим где-то на грани. Тело болело повсюду — глухой, разлитой болью, в которой уже нельзя было выделить отдельные ушибы или раны. Внутри всё горело — от инфекции в животе, от внутренних повреждений, от стыда, который уже превратился в физическое ощущение. Живот ныл особенно сильно, боль пульсировала в такт слабому сердцебиению, обещая более страшные последствия.

Я видела синяки на своих руках, ногах, груди. Видела свежие шрамы от ножа и старые следы. Но это были уже не мои синяки и не мои шрамы. Они принадлежали этому телу-оболочке, этому объекту, который когда-то был человеком по имени Селеста.

Дыхание было поверхностным и прерывистым. Я чувствовала, как жизнь, та самая, что так отчаянно цеплялась все эти дни, теперь медленно, но неотвратимо утекает, словно песок сквозь пальцы. Не было страха. Не было даже желания бороться. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость и тихое, почти благодарное ожидание того, что тьма наконец сомкнётся полностью и всё это прекратится. Я угасала, как тот самый фонарик Э Гена, и последняя искра в моих глазах медленно гасла, отражая лишь голый, безразличный бетон потолка.

Прошла целая вечность. Время здесь текло иначе, растягивалось и сжималось, но по приносимой еде и по тому, как они вели себя, я поняла — где-то неделя. Может, больше.

Я уже не сопротивлялась. Не было сил. Не было даже воли. Когда они приходили, я просто отключалась, уходя в ту пустоту внутри, которая стала моим единственным убежищем. Тело моё было испещрено новыми порезами — неглубокими, словно их наносили не для боли, а для своеобразного «украшения», для утверждения власти. Шрамы на животе от того парня заживали криво и гноились.

Кормили, правда, лучше. Уже не кости и не жидкая каша, а что-то вроде тушёнки, хлеб, иногда даже фрукт. И поставили в угол клетки ржавое ведро — их версия «туалета». Видимо, решили, что раз я ещё не сдохла и являюсь каким-никаким «активом», нужно поддерживать в более-менее рабочем состоянии. Всё остальное время я просто сидела в углу, прислонившись к прутьям, и смотрела в одну точку. Ни мыслей, ни чувств. Пустота.

Их они не убрали. Труп Э Гена так и лежал там, где упал, метрах в пяти от моей клетки. Его не похоронили, не вынесли. Просто оставили гнить, будто он не человек, а мусор, выброшенная вещь. Сначала был просто запах. Потом — мухи. Потом... изменения, на которые я старалась не смотреть, но которые краем глаза всё равно замечала.

Так жаль. Эти два слова были единственным, что ещё шевелилось в окаменевшей душе. Мне было жаль его. Не того, кем он был раньше — того двуличного психопата или несчастной жертвы. А того, кто пришёл сюда со светом в руках и отмычками. Кто сказал «я люблю тебя» своей жалкой, больной любовью. Кто хотел спасти. Он был последним, кто видел во мне человека. И теперь он лежал там, разлагаясь, и никто даже не закрыл ему глаза. Его смерть была таким же жестоким и бесполезным актом, как и всё остальное здесь. И в его тлеющем, забытом теле я видела своё собственное будущее.

Я заснула там же, на холодном полу клетки, в немом соседстве с мертвым. Сон был бездонным и пустым, как и это подземелье. Не знаю, сколько прошло времени — час, день — в этом месте, лишенном света, его отсчет терял смысл.

Я проснулась от грубого толчка и приглушенных голосов. Сквозь пелену отрешенности я увидела, как в дверной проем бросили сверток ткани. Затем шаги затихли, и снова наступила гнетущая тишина, теперь оттененная новым, пронизывающим холодом.

Лишь когда мужчины ушли, я осознала это. Воздух стал острее, он впивался в кожу лезвиями. Новый «наряд» оказался длинным, бесформенным свитшотом, грубой тряпичной пародией на одеяло. Он висел на мне, не грея, лишь подчеркивая жуткую стужу, пробиравшую до костей.

Инстинктивно, как раненый зверек, я вжалась в шершавую стену, пытаясь найти хоть крупицу мнимого тепла. Руки сами собой сомкнулись на коленях, пальцы вцепились в тонкую ткань, но дрожь, мелкая и неостановимая, уже начинала пробегать по спине. Холод был не просто физическим. Он просачивался внутрь, замедляя мысль, сковывая душу.

Время стало вязким и тягучим, как смола. Возможно, прошло три часа. Возможно — вечность. В тишине, нарушаемой лишь собственным прерывистым дыханием, я почти срослась с холодом пола и запахом тлена.

Скрип ржавых петель вернул меня в реальность. Дверь клетки снова распахнулась, впустив полосу тусклого света и силуэты. Мужчины молча, со зловещей методичностью, обмотали мою талию грубым кожаным ремнем. Металлические пряжки впились в тело. А затем — грохот. Невыносимая тяжесть обрушилась на бедра, пригвоздив к полу. Это были гири, огромные, леденящие, лишавшие всякой надежды на движение.

— Что это? — вырвался у меня хриплый, почти незнакомый шепот.

Голос из темноты прозвучал плоским, будничным тоном, словно он сообщал о погоде:

— Будешь подыхать так. Ясно?

Шаги удалились, дверь захлопнулась, и я осталась наедине с новой пыткой. Вес сковывал плоть, но леденящий ужас сковывал дух сильнее любой стали. Одеревеневшие от холода мышцы не слушались, парализованные этой чудовищной тяжестью.

Неужели это конец?

Мысль пронзила сознание с болезненной ясностью. Киллиан не придет. Он где-то далеко, в своем мире, уверенный в моем предательстве, поверивший в ложь о том, что связывало меня с Э Геном. Жгучая обида и бессилие подступили к горлу. Мой взгляд, против воли, метнулся в темный угол клетки, к тому, что когда-то было человеком, пытавшимся меня спасти. К Чха Э Гену. Его облик, сгнивший и бесконечно далекий, стал последним свидетельством моей обреченности.

По щеке, нагревая ледяную кожу, скатилась единственная слеза. Она была горькой, как осознание.

Это конец.

В кромешной, давящей тишине вдруг послышались звуки. Сначала далекие, приглушенные — шаги? Голоса? Потом четче: резкие окрики, глухие удары, падение чего-то тяжелого. Ранее это подземелье было звуковым вакуумом, а теперь оно наполнялось хаосом из-за двери.

Инстинкт, сильнее отчаяния, дернул меня пошевелиться. Я рванулась, пытаясь сбросить невыносимый груз, и крик, хриплый и сорванный, вырвался из горла. Но гири лишь звякнули, удерживая на месте, как прикованную собаку. Люди Ноя. Это они. Мысль была полна новой, свежей паники. Он решил ускорить развязку? Или это была какая-то его извращенная игра?

И тогда прозвучали выстрелы. Не один, не два — короткая, яростная очередь, затем еще, и еще. Грохот, разрывающий каменное нутро, эхом отдавался в моих костях. Каждый выстрел был как удар по натянутой струне внутри. Битва. Здесь, за стеной.

Я бессильно опустила голову, сжавшись в ожидании финала — чьих бы то ни было шагов, которые решат мою судьбу.

И в этот миг дверь с треском распахнулась.

Я подняла глаза.

В проеме, в клубах пороховой дымы и тусклом свете, стоял он.

Киллиан.

Весь в чужой крови, размазанной по лицу, по рукам, темными пятнами на изорванной одежде. Дышал тяжело, почти судорожно, в его зеленых глазах горела дикая, нечеловеческая буря — ярость, боль, отчаяние. Он был измучен до предела, но стоял непоколебимо, как скала, рассекающая ад.

И в самой глубине, под всей этой яростью, мелькнуло что-то... мое.

Мой... — прошелестело в оледеневшем сознании, последняя вспышка перед полным затмением.

На нём была та самая толстовка. Тёмно-зелёная, в белую полоску, немного бесформенная — та ретро-вещь из самой глубины его гардероба, которую не смел тронуть никто. Никто. Только я могла в неё закутаться, только мои пальцы могли расправлять её складки. Видеть её сейчас, в этом аду, запачканную копотью и кровью... это било сильнее любого слова.

Он и глазом не моргнул. Один рывок — и он у клетки. Взведённый курок, короткий, оглушительный выстрел, и висячий замок с пружиной разлетелся на куски. Звон разбитого металла смешался со звуком моих рыданий. Я уже не могла сдерживаться — слёзы текли по грязным щекам нескончаемым, горячим потоком, я захлёбывалась ими, теряя воздух в лёгких от долгожданной, невероятной развязки.

Не успела я моргнуть, как он был уже возле меня. Не просто подбежал — он рухнул на колени, сровнявшись со мной в этом унижении, и обнял. Обхватил так сильно, так отчаянно, что в груди всё сжалось и мир на секунду пропал, осталось только это — его руки, его запах, смешанный с порохом и болью, его тело, прикрывающее меня от всего чужого и страшного. Я впилась в него, в знакомую ткань толстовки, чувствуя, как дрожь отчаяния медленно сменяется другой дрожью — облегчения, которое слишком велико, чтобы его вместить.

— Моя хорошая... — его голос прозвучал прямо у уха, сдавленный, густой от эмоций. — Хорошая моя. Я тут, слышишь? Я с тобой.

Его ладони, тёплые и твёрдые, закрыли мои щеки, большими пальцами смахивая слезы, заставляя меня смотреть на него. В его зелёных глазах не осталось ничего, кроме сосредоточенной, неземной нежности.

— Сейчас мы уедем отсюда. Поженимся, слышишь? — прошептал он, и это не было вопросом. Это была клятва, выкованная в огне, приговор, от которого нет апелляции. — Как только выберемся. Обещаю.

Я судорожно закивала, не в силах вымолвить ни слова, и снова вжалась в него, в эту единственную точку опоры во всей вселенной. Он ответил тем же, ещё крепче прижав меня к груди, и спрятал лицо в изгибе моей шеи, как будто хотел вдохнуть само моё дыхание, убедиться, что я жива. Его собственное дыхание было горячим и неровным на коже.

В тот миг, когда я начала верить, что кошмар отступает, что его объятия — это щит, через который не пробиться никакому злу... мир снова взорвался.

Резкий, сухой хлопок. Один-единственный выстрел, оглушительный в каменной тишине.

Его сильное, надёжное тело вдруг вздрогнуло в моих руках, а потом... обмякло. Вес, который секунду назад был защитой, стал невыносимой тяжестью. Я застыла, оцепенев, прежде чем медленно, с ужасом, подняла взгляд через его плечо.

В проёме двери, в дымной дымке, стоял Ной. Его белые волосы казались призрачными в полумраке, а голубые глаза смотрели на нас с ледяным, почти научным интересом. В его руке, вытянутой вперёд, дымился пистолет.

— Любимый... — вырвалось у меня хриплым шёпотом. Я попыталась отстраниться, чтобы увидеть его лицо. — Килли... Пожалуйста... ответь, Килли...

Я трясла его за плечи, слабо, потом отчаяннее, ладони скользили по грубой ткани толстовки, уже пропитывающейся новой, тёплой и страшной влагой. «Пожалуйста, нет... Пожалуйста, нет, нет, нет...» — этот беззвучный вопль крутился в голове, не находя выхода.

Но он не двигался. Его тело безвольно подчинялось моим толчкам, голова откинулась назад, и в его широко открытых глазах, ещё секунду назад смотревших на меня с такой жизнью, теперь застыло пустое, бездонное небо. Тишина, которая наступила после выстрела, была теперь громче любого грома. Она заполнила комнату, клетку, меня — холодной, окончательной пустотой, убивающей всё живое внутри.

Звук выстрела ещё висел в воздухе, когда в комнату ворвались люди. Куча мужчин в чёрном, с жёсткими лицами и готовым оружием, заполнила пространство, но их присутствие казалось лишь размытым фоном.

За ними, тяжёлой, властной поступью вошёл Альфред. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранит, было искажено холодной яростью, которая страшнее любого крика. Его взгляд, скользнув по моей фигуре в грязном свитере, по клетке, по телу Ноя с пистолетом в руке, на мгновение задержался на неподвижной фигуре в зелёной толстовке, и в его глазах что-то дрогнуло — трещина в броне.

А я ревела. Громко, безутешно, захлёбываясь, как ребёнок. Слёзы текли и текли, смешиваясь с грязью на лице. Казалось, я выплакиваю из себя всю боль, весь страх, все двенадцать потерянных лет. Но даже сквозь это бурное море горя сквозила одна пронзительная, леденящая мысль: я не могла дотронуться до него. Меня удерживали, оттесняли, а его тело, такое родное и такое безжизненное, уже уносили прочь от меня на руках его людей.

— Он же не мёртв..? — вырвался у меня прерывистый, полный немыслимой надежды шёпот, обращённый в пустоту. Это не могло быть правдой. Не после всего. Не после его слов о свадьбе.

Мужчины действовали с пугающей чёткостью. Двое подхватили Киллиана, его безвольные руки свесились, голова упала на плечо одного из них. Мгновенная оценка, команда, и они быстро понесли его к выходу. Другие в это же время скрутили Ноя — тот даже не сопротивлялся, его голубые глаза смотрели на Альфреда с вызовом и странным спокойствием. Кто-то третий, не глядя на меня, ловко расстегнул оставшиеся на мне ремни, сбросил гири.

Свобода обрушилась на меня как новый удар. Я резко вскочила на ноги, которые почти не держали от слабости и шока, и бросилась к Альфреду, хватая его за рукав дорогого пальто.

— Он живой? — мой голос сорвался на крик, полный мольбы и отчаяния. — Папа! Скажи, что он жив, пожалуйста!

Я смотрела ему в лицо, ища ответ, любую зацепку, любую ложь во спасение. Но в его глазах, впервые за всю мою жизнь, я увидела не железную уверенность, а тяжёлую, страшную тень. И эта тень была страшнее любых слов.

Прошло тринадцать дней.

Я нашла каждого, кто был причастен. И убила. Одного за другим. Я больше не была той Селестой, которая когда-то в ужасе смотрела на кровь на своих руках. Та девушка умерла в той клетке. Окончательно. Теперь во мне не было ничего, кроме ледяного равнодушия и чёткой цели. Была я старой, может быть, только с Киллианом.

Я сидела у его кровати в больничной палате. Киллиан лежал неподвижно. Он был в коме. Пуля не убила его сразу — врачи назвали это чудом. Но их голоса звучали пусто. Они не давали гарантий.

Я смотрела на его лицо. На губы, которые шептали мне о свадьбе. На руки, что держали меня так крепко. Теперь они были холодными и безжизненными.

Я положила свою ладонь поверх его руки и наклонилась.

«Ты должен проснуться, — сказала я тихо, но чётко. — Если не проснёшься, я умру. Я не шучу. Я не переживу этого».

В моих глазах не было слёз. Только пустота. Я дала себе слово. Тринадцать дней я убивала ради мести. Теперь вся моя жизнь висела на одной тонкой нити — на его дыхании, которое отсчитывал аппарат.

Если оно остановится — остановлюсь и я.

Когда Я вошла в палату, в очередной день, как делала это каждый день, с привычным камнем на душе. И остановилась. Рука так и осталась лежать на дверной ручке.

Он сидел. Не лежал, прикованный к аппаратам, а сидел на краю больничной кровати, слегка ссутулившись. Свет из окна падал на его профиль, освещая знакомый изгиб скулы, тень от длинных ресниц. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, будто впервые видя их.

В груди что-то громко, с треском оборвалось, а потом взорвалось волной такого невыносимого, такого ослепительного облегчения, что у меня потемнело в глазах. Из горла вырвался сдавленный звук, не то крик, не то стон. Я сделала шаг, потом другой, почти бегом преодолевая пространство между дверью и кроватью.

— Ты очнулся, — прошептала я, голос срывался и дрожал. Я протянула руку, боясь коснуться, как будто он был миражом. — Любимый... Любимый, мой... Ты очнулся, Боже мой...

Слёзы текли по лицу беззвучным горячим потоком, размывая мир. Я стояла перед ним, вся сжавшись от переполнявшего меня чувства, готового разорвать грудную клетку. Я наклонилась, чтобы лучше видеть его лицо, его живые, открытые глаза.

Он медленно поднял взгляд. Его зелёные глаза, цвет которых я помнила в мельчайших оттенках — от цвета морской волны до почти изумрудного в гневе, — встретились с моими. В них не было боли, не было ярости, не было той всепоглощающей нежности, что я видела последним. В них было лишь спокойное, отстранённое любопытство. Как у учёного, рассматривающего неизвестный образец.

Его брови слегка сдвинулись, на лбу наметилась лёгкая складка. Он посмотрел на моё лицо, залитое слезами, на мою дрожащую руку, замершую в воздухе.

— Мы знакомы? — спросил он. Его голос был немного хриплым от неиспользования, но тональность... это была ровная, вежливая интонация человека, заговаривающего с назойливым незнакомцем.

Всё внутри меня замерло. Не рухнуло, не закричало. Просто... отключилось. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, питающей всю мою вселенную. Свет, звук, ощущение собственного тела — всё исчезло, оставив после себя лишь вакуум, холодный и беззвёздный. Я смотрела на него, но больше не видела. Слёзы на щеках высыхали, оставляя стягивающие дорожки соли. Воцарилась тишина, более полная и окончательная, чем любая, что я знала. В этой тишине умерло всё, что ещё могло называться мной. Не осталось даже призрака.

Я медленно отвела руку, будто обжигаясь о ледяной металл. Горло сжалось так, что каждый вдох стал хрипом.

— Ох... нет, — голос прозвучал чужим, плоским, без единой ноты. — Я, кажется, обозналась палатой. Простите за беспокойство.

Я развернулась, не дожидаясь ответа, и шагнула за порог. Мир в коридоре плыл перед глазами, лишённый резкости и смысла. И тут же столкнулась с кем-то — мягким, пахнущим дорогими духами.

— Осторожнее! — звонкий, знакомый до тошноты голос прозвучал с легким раздражением.

Карин. Она отстранилась, поправила идеальные волосы и бросила на меня беглый, безразличный взгляд, не узнавая или не считая нужным узнать. Затем её лицо тут же озарилось сияющей, сладкой улыбкой, которую она унесла с собой в палату.

— Мой любимый жених! — её голос, воркующий и полный нежности, донёсся из-за двери. — Как ты?? Очнулся, мой милый!!

Я застыла, не в силах оторваться от дверного проёма. Видела, как она стремительно подошла к кровати, наклонилась и поцеловала его в губы. Легко, владеюще.

— Тебе же рассказали, что я твоя невеста? — прозвучал её вопрос, игривый и уверенный.

И тогда раздался его голос. Тот самый голос. Спокойный, немного уставший, но совершенно чёткий.

— Да, Карин. Рассказали.

В этих двух словах не было ни капли сомнения, ни тени какой-либо иной памяти.

Я отшатнулась и вжалась спиной в холодную стену коридора. Слёз не пришло. Не было даже боли в привычном смысле. Внутри просто образовалась абсолютная, бездонная пустота. Тишина, в которой эхом разносился только один звук: стук отваливающегося и разбивающегося на мелкие осколки мира. Последний осколок, с надписью «Киллиан», только что растворился в воздухе. Теперь не осталось ничего.