31 глава. начало войны.

Селеста Рэйвен.

Я сидела на диванчике в гостиной, укутавшись в уютную пижаму, пытаясь вчитаться в строчки книги, которые упорно не хотели складываться в смысл. Последние два дня тишина в квартире была громче любого шума. Потом послышались звуки — не просто ключ в замке, а яростный, скомканный шум, будто в прихожую ворвался ураган.

Я встала и пошла на звук, холодок предчувствия скользнул по спине.

В прихожей стоял Киллиан. Но это был не тот Киллиан, что нежно целовал меня вчера. Это был... другая его ипостась. Та, которую я старалась не видеть. Он был бледен, в глазах горел холодный, яростный огонь, которого я почти никогда не видела направленным на себя. Он был не просто злой. Он был смертельно опасен.

— Килли...? — его имя сорвалось с моих губ шёпотом.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ничего знакомого. Только лёд и чернота.

— Какого, блять, хрена, — его голос был низким, шипящим, будто выходил сквозь стиснутые зубы, — я узнаю, что ты спала с Ноем?!

Мир накренился. Сердце упало куда-то в пятки.— Нет... нет, ты что, я не спала с ним! — вырвалось у меня, голос дрожал от шока и обиды. — Он мой друг! Только друг!

Но он не слушал. Он начал идти на меня. Неспешно, с той хищной, подавляющей грацией, которая всегда была частью его, но никогда — в наших стенах. Каким бы ласковым «зайчиком» он ни был со мной наедине, я никогда не забывала, кто он на самом деле. Дон. Хозяин жизни и смерти для многих. Человек, в чьих глазах сейчас не было ни капли той нежности, что я знала. Только слепая, ревнивая ярость и власть, которая могла в любой момент вырваться наружу. Я отступила на шаг, натыкаясь спиной на стену, понимая, что от этой версии Киллиана не спрятаться.

На миг мне стало по-настоящему страшно. Не от его силы — я к ней привыкла, — а от этой абсолютной, непроглядной чуждости в его глазах. Это было страшнее любой угрозы. Инстинкт кричал бежать, но что-то сильнее заставило меня сделать шаг вперёд, прямо навстречу этой буре.

Я подняла руки и обхватила его лицо ладонями. Кожа под пальцами была горячей и напряжённой.

— Посмотри на меня, Килли... — прошептала я, заставляя голос звучать твёрже, чем чувствовала сама. — Посмотри. Успокойся. Это я. Твоя Милая.

Он не отстранился, но и не смягчился. Его взгляд, скользнув по моим глазам, опустился ниже и зацепился за мои губы. Точнее, за то, как я, сама того не замечая, нервно прикусывала нижнюю губу — старую привычку, которая всегда выдавала моё волнение или страх.

В этом простом, непроизвольном жесте он, кажется, нашёл что-то более убедительное, чем все мои слова. Ярость в его глазах не угасла, но смешалась с чем-то другим — с болезненным, режущим осознанием. Он видел мой испуг. Видел, что его ярость пугает меня. И в этой его вселенной, где он был готов разорвать мир на части, чтобы защитить меня, сам факт, что он стал для меня источником страха, казалось, причинял ему почти физическую боль. Его дыхание стало чуть менее порывистым, но напряжение в теле не спало. Он всё ещё был готов взорваться, но теперь его взгляд изучал моё лицо, впитывая каждую деталь, будто ища подтверждения или опровержения своим самым тёмным мыслям.

Его большие, тяжёлые ладони легли мне на талию, чуть выше — там, где заканчивались рёбра, почти грубо, с такой силой, будто он хотел прочувствовать каждый сантиметр под тонкой тканью. Движение было властным, лишающим пространства, и я уже приготовилась к буре.

И тогда... он опустил голову. Просто положил её мне на плечо. Вся его напряжённая мощь обмякла, тяжестью обрушившись на меня. Дыхание его, горячее и сбитое, обжигало кожу на шее, а тело слегка дрожало — не от ярости, а от чего-то другого, более глубокого и утомительного. Он замер, вцепившись в меня, будто я была якорем в бушующем море его собственных эмоций. В этом молчаливом, почти детском жесте было больше уязвимости и отчаяния, чем во всех его криках и угрозах. Он был не просто зол. Он был измотан — этой игрой, этой ложью, этой ревностью, которая пожирала его изнутри. И сейчас, в этот миг, он позволил этой усталости взять верх, найдя прибежище в единственном месте, где мог быть не Доном, а просто человеком.

— Прости, мышка... — его голос, приглушённый тканью моей пижамы, прозвучал хрипло и сдавленно.

— Ч-что? — я не сразу поняла, о чём он, всё ещё ошеломлённая этой внезапной сменой гнева на полное истощение.

Он приподнял голову с моего плеча, и в его глазах, хотя они всё ещё были тёмными от пережитой бури, уже не было той слепой ярости. Была усталость, сожаление и что-то очень похожее на стыд.— Я верю тебе, милая. — Он сказал это просто, без пафоса, как будто констатировал факт. — Пошли в постель. Сегодня я смогу остаться у тебя.

Он наклонился и поцеловал меня — коротко, но глубоко, поцелуй-печать, примиряющий и обещающий одновременно. И, не выпуская моей руки, повёл за собой в сторону спальни. Его шаги были уверенными, а в прикосновениях, когда он помогал мне сбросить пижаму, уже сквозила не грубая сила, а целенаправленное, знакомое желание. Он уже знал, чем мы займёмся. И в этой его уверенности, в этой возможности просто быть вместе без лжи и масок на одну ночь, таяла последняя тень моего страха.

Когда мы уже были раздетые, в сплетении простыней, он осыпал меня поцелуями — медленными, влажными, сметающими все мысли. Его губы, руки, всё его внимание было приковано ко мне, и мир за стенами комнаты перестал существовать.

И тогда зазвонил его телефон. Настойчиво, резко, как сигнал тревоги. Он замер, сжав зубы, с ужасной, почти физической неохотой оторвавшись от моей кожи. Его рука потянулась к тумбочке, схватила устройство. Он скользнул взглядом по экрану — и застыл.

Всё его тело мгновенно напряглось, как пружина. Дыхание остановилось. Я почувствовала это изменение и повернула голову, чтобы посмотреть.

На экране его телефона горела фотография. Ной. Мой Ной. Он был в полумраке какого-то бара, его лицо прижато к лицу девушки. Они целовались. Страстно, без оглядки. У девушки были густые, тёмные, знакомые до боли... каштановые кудри. Лица её не было видно, только этот профиль, эта шевелюра, точь-в-точь как у меня.

Воздух в комнате вымер. Я увидела, как зрачки Киллиана сузились до точек, а по его лицу прошла волна такой слепой, бешеной ярости, от которой похолодело внутри. Это была уже не ревность. Это было нечто первобытное, животное. Всё его тело дрогнуло, пальцы так впились в корпус телефона, что, казалось, стекло вот-вот треснет.

— Киллиан... — робко начала я, но он даже не услышал.

Он смотрел на экран, и в его взгляде читалось не просто недоверие. Там была жестокая, обжигающая догадка, что его обманули самым подлым образом, что его ярость была не напрасна, а его доверие — глупой ошибкой. И всё это из-за картинки, которая могла быть постановкой, могла быть старым снимком, могла быть чем угодно... но для него в эту секунду она была единственной и самой страшной правдой.

— Киллиан, у нас ничего не было! — сорвалось с моих губ, и я сама услышала в своём голосе дрожь — не только от страха, но и от нахлынувшей обиды. — Даже если было... Ты же сам меня отталкивал! Я думала, ты просто использовал меня и выбросил! А как насчёт того, когда Карин делала тебе... — слова застряли у меня в горле, задохнувшись от боли того старого, унизительного воспоминания.

Но он не слушал. Его зелёные глаза, обычно такие пронзительные, теперь были слепы ко всему, кроме собственной ярости и того изображения на экране. Я видела, как мышцы на его челюсти вздулись, как сузились зрачки.

Его рука взметнулась с молниеносной скоростью. Не для пощечины. Она обвила моё горло, сжав его с такой внезапной, обезоруживающей силой, что у меня перехватило дыхание. Это не было удушье — это было утверждение власти. Его пальцы, горячие и неумолимые, впились в кожу, и холодный ужас пополз по моему позвоночнику, смешиваясь с возмущением.

— Я не хочу тебя делить с кем-то, Селеста, — его голос был негромким, но каждое слово падало, как отточенная сталь, прямо в душу. В нём не было крика, только абсолютная, леденящая тишина вокруг бури внутри. — Ты. Только. Моя.

Он приблизил лицо так близко, что я видела мельчайшие золотистые вкрапления в его радужке и тень невыносимой боли под маской гнева.— Я терпел этого Ноя, потому что думал, он тебе только друг. — В его тоне прозвучало презрение, настолько глубокое, что оно, казалось, могло растворить человека. — Я ошибался.

И тогда его взгляд изменился. Вся человечность, всё, что делало его Киллианом, а не просто Доном, испарилось. Осталась пустота. Холодная, бездонная, смертоносная пустота хищника, высчитывающего удар.— Я убью каждого, кто прикоснётся к тебе. — Он сказал это без эмоций, как констатацию погоды. — Поняла? Каждого.

В этих словах не было угрозы. Было обещание. Обещание, от которого кровь стыла в жилах, потому что я знала — он не блефует. Он измерил эту пустоту внутри и нашёл её приемлемой ценой за право обладать мной целиком. И в этот миг я боялась не за Ноя. Я боялась за него самого. За ту пропасть, в которую он готов был шагнуть. И за себя, потому что его любовь в эту секунду ощущалась как самая страшная тюрьма.

Я хотела возразить, прокричать, что это ложь, что фото — подделка... но в памяти, как молния, вспыхнуло воспоминание. Дымный, тёмный угол того самого клуба. Горький вкус ещё не выпитой, но уже приближающейся потери контроля. И Ной... его губы на моих, жалкая, отчаянная попытка почувствовать что-то, кроме боли от Киллиана. Это длилось секунды. Но это было.

Мой взгляд, полный ужаса и вины, встретился с его. Он всё прочитал на моём лице. Всё.

— Ах, — только и вырвалось у него, звук, полный горького триумфа и новой волны ярости.

Он действовал молниеносно. Резким, сильным движением перевернул меня на живот, лицом в подушку, которая заглушила мой вскрик. Одним шлепком своей тяжёлой ладонью по моей ягодице он заставил меня инстинктивно поджать ноги под себя. Боль была не сильной, но унизительной и отрезвляющей.

— И сейчас... — его голос, низкий и властный, прозвучал прямо у моего уха, — я буду тебя наказывать.

Он захватил мои запястья одной своей могучей ладонью, легко свел их за моей спиной и сжал в стальном захвате. Вторая его рука легла на мою поясницу, прижимая к кровати, лишая малейшей возможности сопротивляться. Я была обездвижена, полностью в его власти, и моё предательство, маленькое и жалкое, висело в воздухе между нами, оправдывая в его глазах всё, что последует. Это был не секс. Это был суд. И приговор уже был вынесен.

Он вошёл резко, без предупреждения, с одним мощным, разрывающим толчком, который выгнул мою спину и вырвал из горла короткий, надорванный стон. Боль пронзила меня — острая, непривычная, лишающая воздуха. И он не дал опомниться.

Он начал двигаться сразу, установив быстрый, безжалостный ритм. Каждое движение было глубоким, нацеленным, будто он хотел достать до самой глубины, до самой сути, выжечь всё постороннее. Его ладонь, лежащая на моей заднице, сжимала плоть почти до боли, пальцы впивались в кожу, оставляя на ней следы владения.

Боль была... странной. Она не была чисто физической. Она была смешана с унижением, с осознанием его силы, с горечью моего предательства. Но в этом жестоком соединении было и нечто иное. Дьявольское, извращённое удовлетворение. Удовлетворение от того, что он так яростно, так физически утверждал свои права на меня. Что его ярость и боль выливались в эту животную, неконтролируемую близость.

С каждым его толчком, с каждым ударом его бёдер о мои, моя голова сильнее вжималась в подушку. Поле зрения сузилось до тёмной ткани перед глазами, запах её смешивался с его парфюмом и нашим общим потом. Звуки — его тяжёлое, хриплое дыхание, приглушённые стоны, хлюпающий, влажный звук нашего соития — заполняли комнату, становясь саундтреком к этому наказанию-слиянию.

Он не говорил ни слова. Только двигался. Его тело было тяжёлым и горячим на моём, его руки держали меня в полном подчинении. В этой жестокости не было нежности, но была какая-то чудовищная, всепоглощающая искренность. Он не скрывал своей ярости, своей боли, своего желания. И в этой обнажённости, несмотря на боль и страх, было что-то, что заставляло моё тело отвечать ему — неудержимыми спазмами, предательским теплом, растекающимся внутри, и тихими, сдавленными всхлипами, в которых смешивались боль, стыд и невероятное, запретное возбуждение.

Моё тело содрогнулось в спазме, крик сорвался с губ, но он проигнорировал это. Его ритм даже не дрогнул. Плевать ему было на мою кульминацию. Его собственная ещё не наступила, а значит, наказание не закончено.

Он грубо перевернул меня на спину, силой раздвинул мои ноги так широко, что слабо потянулись мышцы, и прижал мои запястья к изголовью кровати одной своей рукой, лишая последних точек опоры. Затем вошёл снова. Резко, грубо, без намёка на скольжение. От этого нового, шокирующего вторжения я дико вскрикнула — звук был полон чистой, животной боли.

И он начал двигаться. Не просто быстро — с яростной, сокрушительной скоростью. Каждый толчок был полной силы, заставляя моё тело дёргаться на кровати. Мои глаза расширялись от шока и переизбытка ощущений с каждым ударом его бёдер, а изо рта вырывались короткие, отрывистые крики, которые я не могла контролировать. Воздух выходил из лёгких рывками.

Он входил в меня с такой силой, что казалось, достигает самой шейки матки — болезненное, давящее ощущение, от которого сводило живот. Я не выдержала. Слёзы, горячие и солёные, хлынули из моих глаз, заливая виски и смешиваясь с потом на подушке. Я плакала от боли, от унижения, от этой невыносимой, всепоглощающей интенсивности.

Он внутри был невероятно твёрдым, как сталь, и обжигающе горячим. И невероятно, нечеловечески зол. Эта ярость чувствовалась в каждом его движении, в каждом сжатии его мышц, в том, как он смотрел на меня сверху — его зелёные глаза были тёмными, пустыми, лишёнными той искры, что обычно теплилась в них, когда он был со мной. Это был не человек. Это была стихия, кара, и я была полностью во власти этой бури.

Всё внутри горело огненной, разрывающей болью. Казалось, тело вот-вот разлетится на куски от этих сокрушительных толчков. Но он не останавливался. Его движения были неумолимы, каждый вброс его члена заставлял меня содрогаться всем телом, сотрясаемым судорогой боли.

Его свободная рука нашла мою грудь. Не для ласки, а для владения. Он сжал её целиком в своей ладони, пальцы впились в нежную плоть с такой силой, что я взвизгнула и инстинктивно заёрзала под ним, пытаясь вырваться из этого болезненного захвата.

Ответ был мгновенным и жестоким. Его рука со всей силы обрушилась на мою ягодицу. Удар был не шлепком, а полноценным, оглушающим ударом,от которого по коже разлилось жгучее онемение, а затем — волна обжигающей боли. Я взвыла — громко, пронзительно, звук, полный чистого страдания и шока.

— Не двигайся, блять! — его рык прорвался сквозь стиснутые зубы, голос хриплый от ярости и напряжения.

Но его тело не слушалось его же приказа. Наоборот. Его член, будто разъярённый, начал двигаться с новой, чудовищной силой. Каждый толчок теперь достигал такой глубины и резкости, что боль пронзала всё существо. В висках застучало, мир поплыл, голова закружилась, теряя связь с реальностью.

Я не могла сдержаться. Отчаянные всхлипы вырвались из груди, переходя в надрывные крики. Я кричала — не от возбуждения, а от невыносимой, всепоглощающей агонии. Слёзы текли ручьями, голос срывался на хрип. Но ему было плевать. Его лицо над моим было каменной маской, в глазах — ледяная, безжалостная ярость. Он не видел человека. Он видел объект для наказания. И он наказывал — методично, жестоко, без тени сомнения.

Он продолжал вбивать себя в меня, его бёдра хлестали по моим, руки удерживали в стальной хватке. Каждый мускул его тела был напряжён, каждое движение — выверенным ударом. Мне было чертовски больно. Больно так, как никогда раньше. Это была не страсть. Это была казнь. И я была её беспомощной, сломленной жертвой.

Его тело вдруг напряглось до предела, и из его горла вырвался низкий, хриплый стон — не от удовольствия, а от высвобождения сдерживаемой ярости. Внутри меня всё заполнилось его семенем. Оно било горячими, густыми толчками, обжигающе горячее, чем всё остальное.

И он не просто излился. Он специально, с каждым пульсирующим выбросом, вдалбливал его в меня как можно глубже, совершая короткие, резкие толчки, будто хотел запечатать, пометить, заполнить собой до самого предела. Эта настойчивая, властная глубина была невыносима. Я инстинктивно дёрнулась, попыталась отодвинуться от этого обжигающего потока и новой волны непривычного давления.

И снова — удар. Его ладонь со всей силы опустилась на ту же самую, уже пылающую от предыдущего удара ягодицу. Боль вспыхнула с новой силой, острая и унизительная, смешавшись с жаром внутри. Я замерла, подавив новый стон, чувствуя, как его семя медленно растекается внутри, а его тело, наконец, начинает расслабляться, тяжело обрушиваясь на меня всем весом. Но даже в этом расслаблении в нём чувствовалась угроза — обещание, что любое неповиновение будет немедленно и жестоко наказано.

Он опустил мои запястья, освобождая их от стального захвата, но не отпуская совсем. Пальцы скользнули под мой подбородок, грубо подняв его, заставив встретиться с его взглядом. Он изучал моё лицо — заплаканное, бледное, с полуприкрытыми глазами, почти лишённое жизни после бури, которую он обрушил на меня.

— Теперь ты поняла, — его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения, но абсолютно чётким, — что будет, если кто-то тебя поцелует?

Вопрос висел в воздухе, острый и окончательный. Я еле слышно, почти незаметно, кивнула. Сил на слова не было. Да и что я могла сказать?

Удовлетворённая покорность, прочитанная в этом кивке, зажгла в его глазах холодный огонь. Его рука, лежавшая на моём боку, сжала талию — не нежно, а властно, утверждая своё право. И он... не вышел. Нет. Он остался внутри, всё ещё твёрдый, всё ещё заполняющий меня, будто физически закрепляя только что озвученный ультиматум. Его тяжесть на мне, его тепло внутри — всё это было молчаливым, но не менее грозным продолжением наказания. Он давал мне прочувствовать каждую секунду последствий, каждую каплю его гнева и ревности, пока я лежала под ним, сломленная и помеченная.

Утро.  мы сидели за завтраком, пахнущие одним гелем для душа, в его слишком большой, слишком тихой кухне. Я еле ходила. Каждый шаг отзывался глубокой, ноющей ломотой в самых интимных мышцах — немым, физическим напоминанием о ночи и утре. Я двигалась осторожно, скованно, пытаясь скрыть дискомфорт.

Киллиан наблюдал за этим, облокотившись на стойку с чашкой кофе в руке. На его губах играла лёгкая, самоуверенная усмешка. Не злая, но пронизанная глубоким, животным удовлетворением.

— Что смеёшься? — спросила я, отводя взгляд в свою тарелку, чувствуя, как щёки начинают гореть.

Он отпил кофе, не сводя с меня глаз.— Хорошо я тебя трахнул, вижу, — констатировал он просто, без тени смущения. — Понравилось?

Вопрос повис в воздухе, прямой, почти грубый. Он не спрашивал о чувствах, не спрашивал, больно ли ещё. Он спрашивал о самом базовом, животном отклике. И самое ужасное было то, что, несмотря на боль, унижение и страх, где-то в самой глубине, в тёмном уголке души, который я ненавидела, ответ был «да». Это было извращённо, неправильно, опасно... но это было правдой.

Я не смогла выдержать его взгляд. Опустив голову, я сгорая от стыда, едва заметно кивнула.

Его усмешка стала чуть шире, в глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк — смесь триумфа и ещё не остывшего желания.— Знаю, — сказал он тихо, как будто делился секретом, и от этого одного слова по спине пробежали мурашки.

— Буду так наказывать тебя каждую ночь, — произнёс он спокойно, как будто сообщал о прогнозе погоды. Но в его голосе вибрировала та же тёмная, властная нота, что и прошлой ночью.

И тогда, к моему ужасу и замешательству, снизу живота разлилось предательское, тёплое, липкое чувство. Оно противоречило боли, противоречило страху, противоречило всему здравому смыслу. Почему? Почему эта смесь жестокости, абсолютного контроля и животной страсти находила во мне такой... отклик? Это было стыдно, унизительно и пугающе притягательно.

— Перестань... — вырвалось у меня шёпотом, больше мольба, чем приказ, обращённая и к нему, и к самой себе.

Он лишь покачал головой, его усмешка смягчилась, стала почти нежной. Он наклонился и оставил лёгкий поцелуй у меня на щеке — жест, контрастирующий с его словами.

— Не ври мне, мышка, — прошептал он прямо в ухо, и его дыхание заставило меня вздрогнуть. — Ты уже вся горишь. И знаешь что? Мне это нравится. Мне нравится, что даже моя ярость тебя заводит. Это доказывает, что ты насквозь моя.

И он был прав. В этой извращённой динамике была ужасающая истина. Он знал меня лучше, чем я сама. И эта мысль была одновременно и пленом, и самым опасным из всех соблазнов.

— Тебе пора к Карин, Киллиан, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прозвучала горечь. — Твоя «любимая» невеста уже ревнует.

Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилась лёгкая, почти ленивая усмешка.— Она уехала на Филиппины отдыхать, милая. Не ревнуй, — ответил он просто, как будто это снимало все вопросы.

Я опустила голову, уставившись в остывающую кашу в тарелке, чувствуя, как знакомый узел обиды и ревности затягивается в груди. Казалось, он всегда на шаг впереди, всегда контролирует ситуацию.

Но затем он встал, обошёл стол и обнял меня сзади, его подбородок лег мне на макушку. Одна рука мягко поправила мои растрёпанные волосы, откинув их с лица. Его прикосновение было неожиданно нежным, контрастируя с жестокостью прошлой ночи.

— Я всё равно люблю только тебя, — прошептал он прямо над ухом, и в его голосе не было ни капли насмешки. Была только простая, утомлённая правда, которая пробивалась сквозь все его маски и игры.

Эти слова, сказанные так тихо и так близко, ранили сильнее любого крика. Потому что они были правдой, самой опасной и самой болезненной из всех. Правдой, которая не отменяла ни Карин, ни боли, ни его ярости, но существовала поверх всего этого, как проклятие и как единственное спасение. Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательски горячие слёзы, и позволила ему держать себя, ненавидя и себя, и его, и эту невозможную, разрывающую душу любовь.

Я подняла голову. Слёзы, которые я пыталась сдержать, стекали по моим щекам, оставляя на коже горячие, солёные дорожки. Я смотрела на него, нависающего надо мной — такого большого, сильного, абсолютно недосягаемого в своей сложной, жестокой реальности.

Он увидел слёзы. Его брови слегка сдвинулись, и в его зелёных глазах на мгновение мелькнуло что-то — не раскаяние, нет, а скорее... раздражение. Раздражение на эту слабость, на эти эмоции, которые нарушали его чёткое, контролируемое представление о мире и о наших отношениях в нём.

— Не реви, — сказал он, и его голос был твёрдым, почти отстранённым. — А то дождь пойдёт.

Он отпустил меня и сделал шаг назад, снова превращаясь из человека, способного на редкие всплески нежности, обратно в Дона, который отдаёт приказы.— Собирайся, тебе пора в университет.

Он повернулся и ушёл, оставив меня сидеть за столом с разбитым сердцем и чувством полнейшей опустошённости. Его слова о любви ещё висели в воздухе, но теперь они казались такой же игрой, как и всё остальное. А мои слёзы были лишь досадной помехой, капризом погоды, который нужно переждать, прежде чем вернуться к важным делам.

Мы ехали в его машине. Тишина в салоне была густой, нарушаемая только мягким гулом двигателя. Я смотрела в окно на проплывающие улицы, накручивая себя, перебирая в голове все его резкие слова и нежные жесты, пытаясь найти в них смысл.

— Киллиан... — голос мой прозвучал тихо, неуверенно в этой тишине. — Тебе нравлюсь я, только когда не капризничаю? Но...

Я не договорила, боясь услышать ответ. Но он пришёл не в словах.

Он, не отрывая взгляда от дороги, протянул руку и положил свою ладонь мне на бедро. Твёрдое, тёплое, успокаивающее прикосновение. Затем он посмотрел на меня быстрым, оценивающим взглядом.

— Мне нравишься ты, — сказал он чётко, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И без остатка. С твоими травмами, с твоими проблемами, с твоим прошлым. — Он сделал небольшую паузу, и в уголке его рта дрогнуло что-то вроде улыбки, лишённой веселья. — Особенно прошлым.

Его слова были как удар и как облегчение одновременно. Он не отрицал мои «капризы» — мою боль, мои слёзы, мои страхи. Он принимал их как часть пакета. Часть меня. Но эта принятие не было мягким или прощающим. Оно было тотальным, властным, почти... одержимым. Ему нравилась вся я — со всеми трещинами, со всей историей, которая делала меня такой уязвимой и такой... его. Особенно прошлое. Тот самый клубок боли, лжи и крови, что связал нас навсегда. В этом признании не было здоровой любви. Была всепоглощающая, опасная собственническая страсть, которая не отпускала ни при каких условиях. И его рука на моём бедре казалась теперь не просто утешением, а печатью, скрепляющей эту сделку.

Он плавно подкатил к остановке общественного транспорта, немного не доезжая до университета. Мотор затих.

— Выходи здесь, — сказал он, глядя прямо перед собой. Голос был ровным, без эмоций. — Нельзя, чтобы нас видели вместе.

Я просто кивнула, понимая холодную логику его слов, и открыла дверь. Холодный утренний воздух ворвался в салон, контрастируя с его теплом. Я сделала шаг на тротуар.

И тут он опустил стекло со своей стороны.— Села, — позвал он, не повышая голоса, просто щёлкнув пальцами в воздухе.

Я обернулась и сделала пару шагов назад к машине, наклонившись к открытому окну.— Что...

Он действовал молниеносно. Его рука метнулась вперёд, сильные пальцы обхватили мою шею — не чтобы задушить, а чтобы властно притянуть. Он потянул меня к себе через окно и впился губами в мои.

Это был не прощальный поцелуй. Это был поцелуй-клеймо. Глубокий, властный, полный немого обещания и предупреждения одновременно. Он длился всего несколько секунд,  Потом он так же резко отпустил меня, откинулся на сиденье и, не глядя, поднял стекло. Машина плавно тронулась с места и растворилась в утреннем потоке, оставив меня стоять на тротуаре с тлеющими на губах следами его поцелуя и учащённым сердцебиением.

Когда пары закончились, я снова сидела в его машине. Он вёл машину одной рукой, а другую положил мне на бедро — привычным, властным жестом, его пальцы слегка сжимали ткань моих джинсов.

— Как университет, мышка? — спросил он, не сводя глаз с дороги. Голос был спокойным, почти обыденным, как будто между нами не бушевала буря всего несколько часов назад.

— Всё в порядке, — ответила я, глядя в окно. — Куда мы едем?

Он коротко посмотрел на меня, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки.— В ресторан. Ты, вероятно, голодная.

Он сказал это просто, как будто это было самое естественное дело в мире — после утренних слёз, боли и расставания у остановки — везти меня на обед. В этом внезапном проявлении заботы была та же самая, знакомая двойственность.

— Куда потом? — спросила я, уже немного расслабившись под его прикосновением.

— Потом... — он сделал паузу, размышляя. — Куда хочешь, мышка? Можем куда хочешь. На яхту, например.

— Я хочу в парк аттракционов, — выпалила я, почти не веря, что говорю это вслух. Но что-то внутри, капризное и почти забытое, потянулось к чему-то простому, шумному, нормальному.

— Что? — он на секунду отвлёкся от дороги, чтобы бросить на меня удивлённый, почти комичный взгляд. — Ты уверена?

Я кивнула, уже чувствуя лёгкую улыбку на своих губах. Его реакция была бесценной.

Он покачал головой, но в его глазах, сквозь привычную сдержанность, мелькнула искра чего-то тёплого и уступчивого.— Я не создан для таких мест, — вздохнул он, но тут же добавил, и голос его стал тише, почти интимным: — Но... мы созданы друг для друга. Поэтому поедем.

Спустя полчаса мы сидели в уютном полумраке ресторана. Я с аппетитом уплетала свою пасту, а он размеренно разрезал стейк. Рядом с его локтем стояла чашка с черным кофе, от которого исходил дразнящий, горьковатый аромат. Я украдкой, почти голодно, посмотрела на неё.

— Милая, у тебя сердце, — заметил он, не поднимая глаз от тарелки, но, кажется, замечая каждый мой взгляд.

— У тебя тоже есть сердце! — парировала я, больше из вредности.

— Оно у тебя слабое, — констатировал он просто, и в его голосе не было насмешки, только холодная констатация медицинского факта.

Я нахмурилась и с обидой уткнулась в свою тарелку, чувствуя себя снова уязвимой и ограниченной.

— Ты как ребенок, ей-богу, — произнес он, но в его тоне прозвучала не раздражение, а какая-то усталая нежность.

Затем он потянулся, взял свою чашку и аккуратно пододвинул её ко мне через стол.— Один глоток, милая. И все. Договорились?

Я осторожно взяла чашку, чувствуя её тепло в своих ладонях, и сделала один маленький, обжигающе вкусный глоток, глядя на него через край фарфора.

Он доел свой стейк, а я свою пасту. Теперь я пила чай, насупившись.— Как это дерьмо пить, Килли... — пробормотала я, поморщившись. — Здесь чай не вкусный.

Он тут же поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнула знакомая, холодная решимость. Он уже собирался что-то сказать, вероятно, приказ на кухню или требование к менеджеру.

Я быстро подняла руку, остановив его.— Не надо ничего говорить! Не надо никого увольнять, Киллиан!

Он замер, губы его всё ещё были плотно сжаты. Он посмотрел на меня, оценивая, потом медленно, с неохотой, расслабил челюсть и закрыл рот. Небольшая победа, но она почему-то согрела изнутри.

— Поехали, наверное, в парк аттракционов, — сказал он вместо ответа, откинувшись на спинку стула и бросив на стол пачку купюр, даже не взглянув на счёт. Его тон говорил: «Раз уж мы здесь, давай закончим с этим». Но в его взгляде, когда он поднялся и протянул мне руку, чтобы помочь встать, читалось что-то другое — терпеливая, почти неподдельная готовность сделать этот нелепый шаг для меня.

Мы зашли в огромный, шумный, сверкающий огнями парк аттракционов — ещё бы, в самом центре Нью-Йорка. Контраст между этой мишурной радостью и нашей мрачной реальностью был почти сюрреалистичным. Я, словно пытаясь в него влиться, потянула Киллиана к стенду с дурацкими ободками.

Я выбрала один с длинными розовыми заячьими ушками и нацепила его себе на голову, оглядываясь на него с вызовом.

Он стоял, засунув руки в карманы дорогого пальто, и смотрел на меня с тем выражением, которое балансировало между глубоким недоумением и тихим, внутренним содроганием.

— Ты не заяц, милая, — констатировал он сухо. — Ты мышь.

— Эй! — фыркнула я, но в его глазах уже играла опасная искорка.

— Ещё, — добавил он, сделав шаг вперёд и слегка наклонившись, чтобы его слова звучали как приватная, неоспоримая истина, — ты моя.

Затем, не дав мне опомниться, я схватила с полки другой ободок — с огромными, нелепыми оленьими рогами — и, встав на цыпочки, нацепила его на его идеально уложенные чёрные волосы. Он замер, и на его обычно непроницаемом лице на миг отразилось чистейшее, абсолютное изумление. Он выглядел дико нелепо и... по-человечески. Впервые за долгое время я увидела его не Доном, а просто мужчиной, которого его девушка нарядила в глупые рога посреди Нью-Йорка. Он медленно поднял руку, коснулся одного из пластиковых отростков, потом перевёл взгляд на меня. И вдруг... рассмеялся. Коротко, тихо, но искренне.

Я повела его к чертовому колесу обозрения. Мы сели в нашу кабинку, и она медленно поползла вверх, отрываясь от шумной земли. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как громада Нью-Йорка уходит вниз, раскрываясь в осенних красках. Уже начало темнеть, и закат заливал небо огненно-оранжевыми и лиловыми полосами.

— Красиво, Килли, не так ли? — прошептала я, очарованная видом.

— Красиво, — отозвался он, но его голос был каким-то отстранённым.

Я повернулась к нему, улыбаясь, и поймала его взгляд. Он всё это время не смотрел на закат. Он смотрел на меня. Его зелёные глаза в свете заходящего солнца казались прозрачными и невероятно глубокими. В них не было привычной холодности или расчёта. Было что-то другое... сосредоточенное, почти нежное, как будто он изучал редкое, хрупкое явление. Как будто закат, весь этот город и всё остальное были всего лишь фоном, а главное зрелище для него происходило здесь, в этой кабинке. Его внимание, такое полное и безраздельное, заставило мою улыбку стать мягче, а сердце — забиться чуть чаще. В этот миг он был просто мужчиной, а я — просто девушкой, и между нами не было ничего, кроме этого тихого подъёма в небо и немого диалога взглядов.

— Я рада, что мы вместе, Килли, — сказала я тихо, всё ещё глядя на него. — Мне всегда казалось, что доны мафии обычно злые и не способны чувствовать. Но это не так.

Он молчал пару секунд, его взгляд скользил по моему лицу.— Я злой и бесчувственный, — произнёс он наконец, голос его был низким и ровным, без тени самосожаления. — Но тебя это не касается.

В этих словах была вся его суровая правда. Он не притворялся добрым. Он просто проводил черту: его жестокость была обращена к миру, но не ко мне. Не в этот момент. Я кивнула, принимая это как странное, но единственно возможное утешение.

Тогда он протянул руку, обхватил меня за талию и легко притянул к себе, усадив к себе на колени в тесной кабинке. Его руки обвили меня, а губы нашли мои в медленном, глубоком поцелуе.

Когда мы прокатились на всех возможных аттракционах, я уже еле волочила ноги. Мы нашли свободную лавочку, но прежде чем я села, Киллиан снял свой пиджак и расстелил его на холодном дереве.

— Лавочка холодная. Скоро ноябрь, — бросил он коротко, без объяснений.

Я села на мягкую ткань его дорогого пиджака, чувствуя его тепло и запах. Купила огромную розовую сахарную вату, и несмотря на осеннюю прохладу, есть её было очень атмосферно. Он присел рядом, сразу уткнувшись в телефон, его лицо в свете экрана стало резким и сосредоточенным.

— Поешь, Килли! — позвала я, протягивая ему клочок сладкой ваты.

— Милая, у меня дела, — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.

Не долго думая, я аккуратно, но настойчиво сунула пушистый комок ему прямо в рот. Он вздрогнул, оторвался от телефона и уставился на меня с таким выражением, будто я совершила неслыханное святотатство. Но вместо гнева, после секунды молчания, он медленно прожевал вату, и в уголке его глаза появилась крошечная, почти неуловимая искорка чего-то, очень похожего на смех. Он снова посмотрел на меня, на этот раз без телефона, и покачал головой.

— Невоспитанная, — сказал он беззлобно, и его рука легла мне на колено, тёплая и тяжёлая. Дела в телефоне могли и подождать.

— Киллиан... кстати, почему ты мне не отвечаешь? — спросила я тише, наконец решившись задать вопрос, который глодал меня изнутри. — Что мне угрожает? На самом деле?

Он перестал смотреть в телефон и повернулся ко мне. На его лице не было привычной холодности, но и ясности он не добавлял. Он обнял меня одной рукой за плечи, притянув чуть ближе, и его голос стал ниже, успокаивающим, но в нём читалась стальная твёрдость.

— Просто доверься мне, ладно? — сказал он, и это звучало не как просьба, а как мягкий приказ. Как единственный выход, который он мог мне предложить.

Я кивнула, прижавшись к его плечу, но тревога не ушла. Она сжалась в тугой, холодный комок где-то под рёбрами. Он просил слепого доверия, в то время как сам окутывал нашу жизнь завесой тайн и опасностей.

— Я... попытаюсь доверять, — выдохнула я, и это была самая честная вещь, которую я могла сказать в тот момент. Обещать полное доверие я не могла — не после всего. Но попытаться... для него, для этой хрупкой нити, что ещё связывала нас, я могла попробовать.

Он лишь крепче сжал моё плечо, и в этом жесте было больше понимания, чем в любых словах. Он знал, что просит невозможного. Но он просил этого снова. Потому что альтернативы — знание всей правды — было, в его глазах, ещё страшнее.

Почти ночь. Мы лежим в гостиной его квартиры, завернувшись в один плед, перед огромным телевизором, где что-то бессмысленно мелькает. Тишина была уютной, почти домашней, пока он её не нарушил.

— Милая, завтра вечером Карин, оказывается, вернётся... — сказал он спокойно, глядя на экран.

Я поджала губы, ощущая, как внутри всё сжимается.— Понятно...

Он почувствовал моё напряжение и притянул меня ближе к себе, его рука легла мне на талию.— Моя любимая... я весь твой, понимаешь?

Но этот вопрос, вместо утешения, стал последней каплей. Я повернулась к нему, и тревога, которую я пыталась подавить, вырвалась наружу.— Нет, Киллиан, не понимаю! — мой голос дрогнул. — Ты почти в браке с ней. А если... а если попросят наследника, Киллиан? — сам вопрос повис в воздухе острым, ядовитым лезвием, от которого стало трудно дышать.

Он замолчал на секунду, его зелёные глаза в полумраке стали серьёзными. Затем он приподнялся на локте и мягко коснулся моего лица.— Хорошая моя, не попросят, — сказал он твёрдо, но без прежней холодности. — Я решу всё до брака.

Он не стал объяснять, как. Не стал давать пустых обещаний. Он просто заявил это как факт, как следующий пункт в своём плане. И в этой его уверенности, пусть и не развеивающей все страхи, была хрупкая надежда. Он видел мой ужас и пытался, как умел, его развеять. Пусть его методы были жестоки, а пути — тёмны, но в этой одной фразе была его собственная, исковерканная форма заботы: обещание, что этой конкретной боли он мне не причинит.

— Обещаешь? — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, ища в них ту самую искру правды, которая могла бы успокоить бурю внутри.

— Обещаю, моя хорошая, — ответил он тихо, но с такой неоспоримой твёрдостью, что казалось, эти слова были высечены в камне.

Затем он обнял меня плотнее, двумя руками, прижав к своей груди так, будто хотел защитить от всех призраков и страхов, в том числе и от тех, что породил сам. Его дыхание стало ровным и глубоким, тело постепенно расслабилось подо мной.

Спустя пару минут я поняла — он уснул. Просто уснул, здесь, в гостиной, держа меня в объятиях. В этом не было ничего особенного, но для него, вечно настороженного, вечно контролирующего каждую секунду, это было величайшим проявлением доверия и усталости. Я лежала неподвижно, слушая его сердцебиение, чувствуя тяжесть его рук. Его обещание ещё висело в воздухе, смешиваясь с тёплым запахом его кожи. И в этой тишине, под мерный ритм его дыхания, моя тревога понемногу отступала, уступая место горько-сладкому чувству — что даже в самом центре его опасного, тёмного мира, для меня могло найтись место покоя. Пусть и такое хрупкое, пусть и украденное у ночи.

Утром, пока он ещё спал тяжёлым, редким сном, я осторожно выбралась из его объятий, на цыпочках собрала свои вещи и тихо ушла в свою квартиру этажом выше.

Перед уходом он, ещё полусонный, притянул меня к себе и прошептал хриплым голосом прямо в ухо:— Сегодня никуда не выходи, мышка. Сиди дома.

Когда я вопросительно взглянула на него, он добавил, уже полностью проснувшись, и в его глазах не осталось и тени ночной уязвимости:— Будет... важный день. День, когда съезжаются все семьи Америки.

Он не стал объяснять дальше. Не нужно было. По тому, как напряглись его плечи, по холодной тени, скользнувшей в его взгляде, я всё поняла. Совет. Сходка. Дележ сфер влияния, переговоры, которые могли в любой момент сорваться в кровавую баню. Его мир, реальный и безжалостный, напоминал о себе.

Поэтому теперь я сидела у себя, запертая в четырёх стенах, будто в самой красивой клетке. За окном был обычный осенний день, но воздух, казалось, вибрировал от скрытого напряжения. Каждая проезжающая машина заставляла вздрагивать. Каждая тень на улице казалась подозрительной. Он просил доверия и давал обещания, но сегодняшний день напоминал, что за пределами нашей личной драмы кипела война. И от её исхода зависело всё — его жизнь, его власть... и то будущее, которое он так уверенно мне обещал. Я обняла себя за плечи, глядя в окно, и молилась — не Богу, нет, а просто в пустоту — чтобы этот «важный день» закончился благополучно. Чтобы он вернулся. Чтобы его обещания не оказались очередными словами на ветер, унесёнными пороховым дымом и звоном клинков.

Киллиан Лэйм.

Я припарковался у небоскреба — неприметного, но с самой дорогой в городе охраной. Ключ-карта бесшумно открыла дверь в приватный лифт. Холл был полон людей в одинаковых темных костюмах, но я заметил его сразу. Финн. Скользкий, как угорь, с холодными глазами бухгалтера, который сводит дебет с кредитом в самом страшном из возможных балансов.

Что он, черт возьми, здесь делает? Финн не был солдатом, не был главой семьи. Он был... специалистом. Узким. Мерзким. Продавал органы на даркнете. Сердца, почки, печень — все, что еще теплое и может пригодиться богатому клиенту, который не хочет стоять в очереди. Его бизнес был грязным даже по нашим меркам, и держали его на расстоянии.

Я направился к нему, ощущая, как по спине пробегает холодок раздражения. Охрана расступилась, почуяв напряжение.— Какого хрена ты тут делаешь, Финн? — спросил я тихо, останавливаясь в шаге от него.

Он медленно обернулся. Его лицо не выражало ничего, кроме легкой усмешки.— Лэйм, — произнес он мое имя, растягивая гласные. — Не твое дело. Меня сюда позвали. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Или... тебе не нравится, что я поднялся?

Он был злопамятен, как оса. И опасен не силой, а связями и той грязной информацией, что копил. С ним не ссорились, если нужны были его «услуги» продажи органов. Но мне-то они не были нужны. И его присутствие здесь, на самой вершине, где решались судьбы, означало только одно: кто-то из старейшин решил, что его «таланты» могут пригодиться. И это было плохим знаком. Очень плохим.

Я его осмотрел оценивающим взглядом. Не знаю точно, сколько ему лет — документы у таких людей редко говорят правду, — но на вид около сорока. Тёмные, коротко стриженые волосы, голубые, абсолютно безжизненные глаза, будто стеклянные. Телосложение спортивное, подогнанное, видимо, для того, чтобы быстро уносить ноги или, наоборот, догонять. Конечно, со мной не сравнится. У меня сила от необходимости выживать в самом пекле, а у него — от спортзала и диет.

Сделав для себя вывод, я развернулся и направился к лифту, оставив его стоять в холле. Двери закрылись, отсекая шум, и в тишине кабины всплыло другое имя. Чха Э Ген. Мысли о нём отзывались холодной, чистой яростью где-то глубоко в груди. Он попытался убить мою девочку. Устроил тот адский пожар, в котором она чуть не сгорела заживо. Я такого не прощаю. Никогда.

Лифт плавно понёс меня на самый верх, к залу совета, но мой разум уже был там, где должен быть сегодня вечером. Планировал каждый шаг, каждый удар. Совет и переговоры были важны. Но справедливость — моя справедливость — была важнее. Чха Э Ген сегодня умрёт. Медленно. Болезненно. И с полным осознанием, за что. Это было не просто дело. Это был долг.

Лифт бесшумно доставил меня на последний этаж. Двери раздвинулись, открывая прямой проход в огромную переговорную с панорамным видом на ночной город. Воздух здесь был густым от дорогих сигар, амбре коньяка и тяжёлых духов.

По бокам зала, как живой декор, стояли полуголые девушки из эскорт-клуба, связанного с одной из семей. Они держали подносы с напитками, их пустые, профессионально заученные улыбки были обращены к гостям. У некоторых из старейшин, уже сидящих за огромным столом из тёмного дерева, на коленях уже сидели такие же «подарочки» — знак статуса и презрения к формальностям.

Я прошёл к своему месту и сел, откинувшись на спинку кресла. Ко мне тут же, извиваясь, подошла одна из девушек, предлагая взять бокал с моим привычным виски. Я даже не взглянул на неё, лишь резким, отгоняющим жестом кисти руки, как от назойливой мухи, дал понять, чтобы она убралась. Она, не теряя улыбки, мгновенно отпрянула и растворилась в полумраке. У меня не было ни времени, ни желания на эти игры. Мои мысли были заняты другим: холодным расчётом за столом и горячей яростью, ожидавшей своего часа позже. Эти девицы, эта показная роскошь — всё это была мишура. Настоящая власть и настоящая война решались не на коленях у проституток, а в словах, взглядах и готовности сделать то, на что другие не способны.

Я увидел, как в зал вошёл Альфред. Он прошёл к самому большому, троноподобному креслу во главе стола и сел, не глядя ни на кого, но его присутствие сразу же перетянуло на себя всё внимание. Вскоре подтянулись остальные. И Финн, занявший место в тени у стены. И... он. Чха Э Ген. Он вошёл с лёгкой ухмылкой, кивнул мне, будто мы старые приятели, будто между нами не стояла смерть. Я лишь окинул его ледяным, обещающим взглядом, в котором не было ни капли приветствия.

Когда все расселись, Альфред начал говорить. Его голос, низкий и властный, заполнил тишину.— Нас всех связывает контракт. Помочь в случае беды. Если беда у меня — вы помогаете мне. Действует и в обратном порядке.

Он сделал паузу, обводя всех тяжёлым взглядом.— Сейчас почти настала беда. Селеста Рэйвен — наследница империи Вайдер. Её хотят убить. Мы не позволим этому свершиться.

Моё сердце на мгновение замерло, услышав её имя, произнесённое вслух в этом змеином гнезде. Я окинул взглядом собравшихся, анализируя. Я ожидал увидеть всех глав американских семей, но многих знакомых лиц не было. Вместо них за столом сидели другие: хмурые японцы с непроницаемыми лицами, расчётливые немцы, невозмутимые русские и несколько итальянцев, чьи семьи имели давние связи с кланом Вайдер. Картина стала проясняться. Это был не общеамериканский совет. Это был избранный круг — международный. Те, чьи интересы были напрямую связаны с империей, которую должна была унаследовать Селеста. Или те, кто жаждал прибрать её к рукам. Альфред собирал не просто союзников. Он собирал тех, кому смерть Селесты была либо крайне невыгодна, либо... наоборот. И моя задача была понять, кто из этих холодных, опытных глаз скрывает нож за спиной.

Альфред продолжил, его слова падали, как удары молота по наковальне, не оставляя места для вопросов.— Остаться в Америке всем. Начинается операция. Если понадобится — берёте подкрепление из своих резервов здесь или вызываете своих людей. Защищать её любой ценой.

Он обвёл взглядом стол, и в его глазах горел холодный, беспощадный огонь, который я видел лишь в самые критические моменты.— Все вы — прочёсываете всех мутных типов. Все американские семьи и их планы. Не все просто идут на пролом — многие думают. А думать они умеют.

Затем он слегка повернул голову в мою сторону.— Я — главный в операции. Мой заместитель — Киллиан Лэйм. Если нужна какая-то информация, если нужно что-то согласовать — обращайтесь к обоим.

В зале наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием сигар. Несколько взглядов устремились на меня — оценивающие, недоверчивые, завистливые. Заместитель Альфреда. На операциях такого масштаба. Это не просто доверие. Это знак. Знак того, что я не просто один из многих Донов, а его правая рука и, по всей видимости, будущая опора для его дочери. Это возвышало в глазах одних и делало мишенью для других. Я встретил взгляды спокойно, без вызова, но и без покорности. Пусть видят. Пусть знают. Пока Альфред держит меня рядом, его власть — моя власть. И Селеста... теперь она была под защитой не только моей, но и всего этого страшного, могущественного конгломерата. Если, конечно, среди этих «союзников» не затесался тот, кто уже прицелился в неё.

Я не смог сдержаться. Голос прозвучал резко, нарушив деловой тон совета.— Альфред Конгиссен, какого чёрта здесь делает Чха Э Ген? — Я прямо указал взглядом на того, кто сидел через стол, всё с той же безмятежной ухмылкой. — Он пытался убить её.

Альфред медленно повернул ко мне голову. В его взгляде не было удивления.— Знаю, — ответил он просто, и это одно слово прозвучало ледянее любого крика. — Но ты, — он сделал едва заметное ударение, — всё равно его убьёшь. Не здесь. Не сейчас. А жучков на нём нет. Его проверили.

Тишина в зале стала ещё громче. Все понимали, что только что произошло. Альфред не отрицал вину Чха Э Гена. Он не защищал его. Он просто... санкционировал его смерть. Отложил её. Сделал меня своим официальным палачом в этой игре. И удостоверился, что этот палач не начнёт действовать прямо сейчас, сорвав тонкие переговоры. Проверка на жучки означала только одно: Альфред знал всё заранее. Возможно, даже спровоцировал ту попытку, чтобы получить рычаг. А теперь он этим рычагом размахивал, давая мне понять: «Твоя месть служит моим целям. Жди своего часа». Это был не справедливый суд. Это была холодная, расчётливая сделка на крови. И Чха Э Ген, должно быть, тоже всё понял, потому что его ухмылка наконец соскользнула с лица, сменившись бледностью. Он сидел теперь не как равный, а как приговорённый, которому просто продлили срок.

Альфред говорит, не повышая голоса, но каждое слово режет воздух, как лезвие:— Чха Э Ген, ты пытался убить мою дочь. Ты предал моё доверие. Я пригласил тебя сюда, прежде чем, я уверен, тебя убьют. Можешь послушать перед смертью.

Все взгляды устремились на корейца. На его лице отразилось что-то, что походило на самое искреннее, оглушённое недоумение. Он даже привстал с кресла.— Не понимаю, о чём вы, — голос его дрогнул, но не от страха, а от какой-то иной, глубокой растерянности. — Чтобы я... убить Селесту? Да я готов ради неё почти на всё!

В его тоне была такая неподдельная горячность, что у меня на мгновение сжалось сердце. Но факты были неумолимы. Я не выдержал и врезался в диалог, мой голос прозвучал холодно и отчётливо:— Поэтому поджёг её дом?

Чха Э Ген резко повернулся ко мне, его глаза расширились. В них не было вины. Был шок. Чистый, неотфильтрованный шок, смешанный с ужасом.— Я?? — вырвалось у него, больше похожее на хриплый выдох, чем на слово. Он посмотрел на Альфреда, потом на меня, будто ища в наших лицах подтверждения, что это чудовищная шутка. — Нет... Вы ошибаетесь. Я не...

Но его слова повисли в воздухе. Верить им или нет — уже не имело значения. Приговор, вынесенный Альфредом, был окончательным. Вопрос был только в том, знал ли Альфред что-то, чего не знал я. Или это была просто ещё одна фигура на его шахматной доске, которую он без сожаления сбрасывал с неё, добиваясь своих целей. А недоумение на лице Чха Э Гена делало всю сцену ещё более жуткой и непонятной.

На стене за Альфредом, прямо над его головой, загорается изображение с проектора. Всё внимание мгновенно приковывается к нему. Записи нет звука, только кристально чёткая, безжалостная картинка.

На экране — знакомый подъезд её дома. Ночь. Появляется фигура. Чха Э Ген. Он без колебаний подходит к её двери и стучится. Через несколько секунд дверь открывается. На пороге — она. Селеста. В домашней одежде, сонная или доверчивая. Они коротко разговаривают (губы двигаются, но слов не слышно). Затем он делает резкое движение. В его руке блестит что-то маленькое. Шприц. Он вкалывает ей в шею. Её тело обмякает, он подхватывает её, прежде чем она упадёт, и заносит внутрь квартиры.

Камера, видимо скрытая, показывает короткий фрагмент внутри. Он что-то делает — не видно что именно, но его движения быстрые, деловитые. Он расставляет какие-то небольшие предметы, потом подходит к плите...

Затем он выходит из квартиры, спокойно закрывает за собой дверь и уходит в лифт.

А на экране, в той самой квартире, в которую он только что вошёл, начинает ползти дым. Сначала тонкими струйками из кухни, потом гуще, чернее, заполняя кадр, пока он не становится совсем тёмным.

В зале воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели на экран, потом на бледного как полотно Чха Э Гена, потом на Альфреда, а затем — на меня. Доказательства были железными. Неопровержимыми. И самое страшное — на них была запечатлена не просто попытка убийства. Была запечатлена её беспомощность, её доверие, которое использовали, чтобы причинить ей боль. Вся моя ярость, весь холод, что копились внутри, сфокусировались в одну точку. Точку на его лбу. Видео закончилось, оставив после себя только статичный шум и тяжёлое молчание, которое вот-вот должно было быть разорвано.

Дальше на экране смонтированно, без перерыва, возникло следующее видео. Уже дымный, охваченный пламенем этаж. И я. Я выношу её из этого ада на руках. Её тело безвольно свисает, на ней только то самое бельё, лицо закопчено. Кадр крупный, чёткий, на нём видна каждая черта моего лица, искажённого нечеловеческим усилием и яростью.

Но я не смотрел на экран. Я смотрел на него. На Чха Э Гена.

Он сидел, уставившись на проекцию, и на его лице было нарисовано удивление. Хорошо сыгранное, с правильно подобранными микровыражениями — брови взлетели, глаза округлились, губы слегка приоткрылись. Хорошее актерское мастерство. Почти убедительное.

Но напротив него уже сидела его смерть. Не с косой, прикрытой балахоном. С пистолетом «Глок» в кобуре под мышкой и с холодной, абсолютной уверенностью во взгляде. Это был я. И он это знал. Видео доказывало его вину для всех в этом зале, но для него самым страшным доказательством был мой взгляд. Взгляд, который уже мысленно нащупывал траекторию пули, рассчитывал силу удара, выбирал место для тела. Он видел в моих глазах не гнев, а спокойное, методичное планирование. И его актёрская маска на мгновение дрогнула, обнажив животный, первобытный страх. Он понял, что Альфред привёл его сюда не для оправданий или суда. Он привёл его сюда, чтобы показать мне. Чтобы отдать его мне. И пока на экране горел её дом и я нёс её тело, в тишине зала уже звучал отсчёт его последних часов.

Альфред отключил проектор, и в зале снова вспыхнул приглушённый свет.— Что ж, с этим закончили, — произнёс он, и в его голосе звучала окончательность. — Киллиан всё сделает хорошо. Теперь обсудим все подробности распределения зон и обмена информацией.

Формальная часть, похоже, была завершена. Воздух в комнате тут же изменился. Напряжение спало, сменившись низким гулом голосов. Проститутки, до этого замершие у стен, снова ожили. Некоторые снова уселись на колени к своим «хозяевам», смех стал громче, шепот — интимнее. Ко мне опять подошла пара девушек, надеясь, видимо, что после «официальной» части я расслаблюсь. Я лишь резко мотнул головой, и они, поняв, мгновенно отступили.

И тогда завибрировал мой личный телефон. Я достал его из внутреннего кармана пиджака. На экране горело имя: «Мышка».

Сообщение: «Килли, как всё проходит?»

Я быстро набрал ответ, не задумываясь: «Нормально. Убью Э Гена».

Ответ пришёл почти мгновенно. «Не надо. Пожалуйста».

Всего три слова. Но они ударили с такой силой, что пальцы сами сжались на корпусе телефона так, что костяшки побелели. Всё внутри перевернулось. Ярость, жажда мести, холодная решимость — всё это наткнулось на эту простую, детскую мольбу. Она просила не убивать. Просила пощадить того, кто едва не отнял у неё жизнь. Не из страха, не из слабости — её голос в сообщении был тихим, но твёрдым. Она не хотела, чтобы её спасение было омрачено ещё одной смертью. Особенно от моей руки.

Я сидел, сжимая телефон, и смотрел сквозь шумный зал, не видя ничего. Её слова висели в воздухе передо мной, создавая трещину в моей абсолютной уверенности. Альфред дал приказ. Я дал обещание себе. Но она... она просила. И против этой просьбы все мои доводы о справедливости и мести вдруг показались хрупкими и неубедительными.

Я поднял глаза от экрана и жестом подозвал человека, стоявшего у входа в тени. Дэм. Мой правая рука, человек без тени эмоций на лице, который понимал меня с полуслова. Он бесшумно подошёл.

Я наклонился к нему, понизив голос так, чтобы слова тонули в общем гуле.— Дэм, приготовь клетку. В одном из подвалов на западе. Та, что с усиленной звукоизоляцией. — Я сделал небольшую паузу, переводя взгляд на Чха Э Гена, который нервно поправлял галстук через стол. — После совещания — его туда. Живым. Без лишних повреждений. Пока что.

Дэм едва заметно кивнул, его взгляд скользнул по цели и вернулся ко мне. Ни одного лишнего вопроса. Просто:— Будет сделано.

Он так же бесшумно растворился, чтобы отдать распоряжения. Я снова взглянул на телефон. Её «пожалуйста» всё ещё горело на экране. Я не отменял приговор. Я лишь... отсрочил его исполнение. И изменил форму. Смерть была слишком лёгкой. Слишком быстрой. И, как выяснилось, нежеланной для того, ради кого всё это затевалось. Возможно, есть и другие способы заплатить по счетам. Способы, которые заставят его страдать дольше и от которых её душа останется чище. Клетка — это только начало. Это время подумать. Для него. И для меня. Чтобы решить, какую именно цену он заплатит за тот дым и её страх.

Альфред обернулся ко мне, перебив тихий разговор с соседом. Его взгляд был целенаправленным, деловым, без тени отцовской заботы, которая иногда мелькала в его глазах наедине.

— Киллиан. — Он произнёс моё имя так, что все поблизости притихли. — Поедешь в Японию. Там склад... конфет. — Он сделал едва заметную паузу, дав понять, о каком именно «сладком» товаре идёт речь. — Помнишь, то дело, что мы обсуждали? Проконтролируй заводы. И... — он слегка наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то более личное, но не менее жёсткое, — дай понять американским семьям, что ты не возле Селесты. Надолго.

Приказ был ясен как день. Во-первых, реальное дело: навести порядок в нашем азиатском наркотрафике, который кто-то пытался перехватить или разбавить. «Конфеты» были нашим кодовым словом для нового, смертельно опасного синтетического препарата.

Но вторая часть была куда важнее и тоньше. Меня физически убирали с карты. Уводили от неё под благовидным, серьёзным предлогом. Чтобы все эти акулы вокруг стола увидели: Киллиан Лэйм не прикован к наследнице. Он не её личная тень. Он — инструмент Альфреда, отправленный на другой конец света по важному поручению. Это должно было ослабить возможные спекуляции, отвести от неё лишнее внимание, связанное со мной, и возможно, заставить тех, кто строил планы, расслабиться, думая, что её главный защитник далеко.

Я кивнул, встретив его взгляд.— Понял. Когда вылет?

— Завтра утром, — отрезал Альфред и снова повернулся к другим, закрывая тему. Дело было решено. Мне предстояла долгая дорога, горы «конфет» и необходимость играть роль отстранённого профессионала, пока самое важное оставалось здесь, без моей защиты. Но приказ есть приказ. Особенно когда он исходит от него.

Когда совещание наконец закончилось, было уже за полночь. Я вернулся не в свою пустую квартиру этажом ниже, а туда, где она была. Где пахло её духами и тишиной.

Тихо войдя в спальню, я увидел её. Селеста спала, уткнувшись лицом в подушку, в какой-то нелепой, детской пижамке с мелкими цветочками, укрывшись одеялом по самый подбородок. В свете ночника она казалась такой хрупкой и беззащитной, что в груди что-то болезненно сжалось.

Я наклонился и очень мягко, едва касаясь, поцеловал её в нос. Она сморщилась во сне, потом медленно открыла глаза. Взгляд её был мутным от сна.— Киллиии..? — прошептала она, голос хриплый.

— Я, — ответил я тихо. — Мне нужно уехать. В пять утра. Япония. На неделю.

Я выпрямился, собираясь уйти, чтобы не будить её сильнее, дать ей поспать эти последние часы. Но её рука выскользнула из-под одеяла и схватила меня за запястье. Хватка была несильной, но цепкой.

— Любимый... — её голос был полон сонной, но искренней тоски. — Останься. Хоть на час.

Эти слова, это простое «любимый», сказанное так естественно, остановили меня на месте. Все планы, вся необходимость готовиться к отъезду, вся суровая реальность вне этих стен на мгновение расплылись. Я развернулся, снял пиджак и, не раздеваясь дальше, лёг рядом с ней на кровать, поверх одеяла. Притянул её к себе, чувствуя, как её тёплое, сонное тело прижимается ко мне. Она вздохнула с облегчением и снова почти сразу провалилась в сон, её пальцы всё ещё слабо сжимали край моего рукава. Я лежал, глядя в потолок, слушая её ровное дыхание, и мысленно отсчитывая часы, которые оставались до того, как мне придётся снова стать тем, кем я был на том совете — холодным, далёким, опасным. Но этот час, этот тихий миг здесь, с ней, принадлежал только нам.

Когда эти короткие, украденные у ночи два часа истекли, я осторожно поцеловал её в нос и встал. Поправил одеяло. Мой взгляд скользнул по её затылку, туда, где под каштановыми волосами скрывался крошечный шрам от чипа. Как только вернусь из Японии, найму хирургов. Лучших. Вырежу это из неё навсегда.

Я бесшумно вышел из её квартиры и спустился этажом ниже, в квартиру, которую делил с Карин. Пусто, тихо, пахнет чужим. Я прошёл прямо в спальню, взял уже собранную чёрную спортивную сумку, не включая света. Развернулся и молча покинул здание, растворяясь в серой, предрассветной мгле. Город ещё спал, не зная, что один из его теней ненадолго исчезает, чтобы развязать узлы на другом конце света, прежде чем вернуться и распутать самые важные — те, что здесь.

Спустя пять дней. Была почти ночь в Токио. Я сидел в гостиной своего номера — вернее, в гостиной своего отеля, весь верхний этаж которого был всегда зарезервирован для меня. Дела были почти улажены, «конфеты» снова под контролем, но в воздухе висела усталость от постоянной бдительности и тоска по дому, которая жгла изнутри сильнее любого саке.

И тогда пришло сообщение. Вибрация телефона на стеклянном столе отозвалась гулким эхом в пустом помещении. На экране горело имя: Мышка.

Я открыл его. И всё внутри замерло.

Фото. Она. В одном... полупрозрачном... кружевном... мать его, белье. Чёрное. Искусно связанное из тончайших нитей, больше состоящее из дыр, чем из ткани. Оно лишь намёком скрывало формы, которые я знал наизусть, подчёркивая каждую линию, каждую изгиб. Свет падал сзади, обрисовывая её силуэт, делая кружево почти невидимым, а кожу под ним — сияющей, манящей.

Дыхание перехватило. Пять дней тоски, пять дней холодных расчётов и опасных встреч — и всё это разбилось об одно единственное, дерзкое, пылающее изображение. Моя мышка. Моя скромная, ранимая Селеста. Она прислала это. Сейчас. Зная, где я. Зная, что я делаю. Зная, что это сведит меня с ума.

Я сжал телефон так, что стекло затрещало. Всё тело мгновенно отозвалось животным, болезненным желанием. Гнев (на кого? на неё? на расстояние?) смешался с диким, всепоглощающим возбуждением. Она играла с огнём. Со мной. И, чёрт побери, она знала, что делает. Это было не просто сообщение. Это был вызов. Напоминание. И самое опасное из всех обещаний — обещание того, что ждёт меня по возвращении. Если я, конечно, доживу до него, не сойдя с ума от этой картинки.

Я тут же позвонил ей по видео-связи. Она подняла почти сразу, будто ждала. На экране возникло её лицо, а за ним — знакомые очертания её кровати. И я увидел — она всё ещё не сняла его. Тот самый чёрный кружевной призрак был на ней, бретелька слегка сползла с плеча.

Моё дыхание стало тяжёлым. Я придвинул телефон ближе.— А теперь, милая, — мой голос прозвучал низко и хрипло, почти как рычание, — ты медленно... очень медленно... снимаешь это чёртово бельё. И снимаешь это на видео. Для меня.

Пока я говорил, моя свободная рука потянулась к ширинке. Не отводя взгляда от экрана, где она замерла, прикусив губу, я освободил свой уже стоящий, болезненно твёрдый член. Движение было резким, почти грубым, отчаяние и желание лишили меня всякой нежности.

— Я хочу видеть каждое движение, каждую дрожь, — продолжил я, обхватывая себя, не в силах оторваться от её образа. — Хочу видеть, как оно сползает с тебя. Сейчас же, мышка. Не заставляй меня ждать.

Она молча встала с кровати. Камера на её телефоне, видимо, стояла на столе, и теперь я видел её целиком — весь этот длинный, гибкий силуэт в мерцающем кружеве. Она медленно, с театральной неспешностью, которую я ненавидел и обожал одновременно, начала снимать бельё. Сначала бретельки, потом лёгким движением бёдер стянула его вниз.

И тогда я увидел. Всё. Её красивые, упругие груди с тёмными, уже твёрдыми сосками. Идеально очерченную талию, плавный изгиб бёдер. Она стояла перед камерой, словно на подиуме, и одна её рука медленно поднялась, сжала собственную грудь, пальцы слегка впились в плоть. Её глаза на экране смотрели прямо в объектив — вызов, стыд и желание смешались в её взгляде.

У меня в горле пересохло. Я перевёл камеру своего телефона вниз, на себя. Чтобы она видела. Мой член, твёрдый, как сталь, с натянутой кожей и выступающей каплей влаги на головке. И то, как моя рука, крупная, с выступающими венами, медленно, но безжалостно двигается вдоль его длины. Я не стал ничего прикрывать, не стал делать красиво. Я показал ей грубую, животную правду своего желания. Каждое движение моей кисти было чётко видно, каждый мускул на моём животе напрягался в такт.

— Видишь? — прорычал я в микрофон, голос срываясь. — Видишь, что ты со мной делаешь? Продолжай.

— Ляг, мышка, — скомандовал я, и голос мой был густым от напряжения.

Она послушно опустилась на кровать, её тело красиво прогнулось на простынях. Камера теперь показывала её снизу — ещё более соблазнительный, более уязвимый ракурс.

— Раздвинь ноги, — прозвучал следующий приказ, и я наблюдал, как её бёдра медленно расступаются, открывая взгляду (и объективу) сокровенное. Она взяла телефон и направила камеру прямо между своих ног, не оставляя никаких сомнений в том, что я должен видеть.

— Войди пальцами, — прошипел я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Представь, что это мой член.

На экране её пальцы, изящные и нежные, коснулись себя. Сначала осторожно, потом глубже. Она зажмурилась, и её губы приоткрылись в беззвучном стоне. Моя собственная рука на члене ускорила движение, почти до боли, синхронизируясь с её ритмом. Яркая картинка её киски, сжатой вокруг её пальцев, была невыносимо эротичной.

И тогда она издала звук. Тихий, сдавленный, но настоящий стон удовольствия, который донёсся до меня через тысячи километров. Этот звук стал последней каплей. Всё внутри напряглось до предела.

— Добавь третий, — выдохнул я, и голос звучал чужим, напряжённым до предела.

Она на экране замерла на миг, её глаза широко открылись. Но послушалась. Её рука двинулась, и вот уже три её тонких пальца скользят внутрь, растягивая розовое, сияющее от возбуждения и влаги отверстие. Она начала двигать ими — не просто взад-вперёд, а с каким-то жадным, исследующим кружением, задевая каждый чувствительный сгиб, каждую складочку. Её киска была идеально выбрита, влажной и такой розовой, что дыхание перехватывало. Каждое её движение сопровождалось тихими, прерывистыми стонами, которые вырывались из её груди и звенели в динамике моего телефона.

— Я... я хочу кончить, Килли... — прошептала она, её голос дрожал от нарастающего напряжения, от невозможности терпеть дальше.

— Нельзя, — отрезал я резко, хотя моя собственная рука двигалась со скоростью, граничащей с болью. Моё тело тоже было на краю. — Войди пальцами до конца. До упора. Хочу видеть, как ты принимаешь их полностью.

Это была пытка. Для неё. Для меня. Но я не мог остановиться. Нужно было видеть, как она покоряется, как её тело открывается, как оно готовится ко мне, даже когда меня нет. Это был самый извращённый, самый сладкий способ стереть расстояние между нами.

Она вошла тремя пальцами до самого упора, её рука дрожала, а лицо исказила гримаса невыносимого наслаждения и усилия. Она прикусила губу до побеления, пытаясь сдержать приближающуюся волну.

— Кончай, мышка! — рыкнул я, и это прозвучало как последний толчок, срывающий все преграды.

Её тело выгнулось дугой. Громкий, надрывный, абсолютно искренний стон вырвался из её груди и заполнил мою тихую гостиничную комнату через динамик. На экране я увидел, как её внутренности сжались в мощном спазме вокруг её пальцев, и прозрачные, обильные соки начали вытекать наружу, блестя на её коже и на простынях под ней.

Это зрелище стало для меня детонатором. Всё напряжение, копившееся за эти дни, вырвалось наружу одним мощным, пульсирующим выбросом. Моя сперма горячими толчками выплеснулась на гладкую поверхность журнального столика, забрызгав лежащие на нём бумаги и холодное стекло. Я издал хриплый, сдавленный звук, закрыв глаза, всё ещё сжимая в руке телефон с её замирающим, довольным изображением.

Наступила тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым, неровным дыханием, смешивающимся через тысячи километров. Мы оба лежали, придя в себя, связанные этим диким, виртуальным соитием, которое оказалось почти таким же реальным, как если бы я был там, над ней.

Она молча кивнула на экране, её глаза всё ещё были влажными и немного потерянными. И затем — она сбросила вызов. Экран погас, оставив меня одного в тишине гостиничного номера с видом на ночной Токио.

Я тут же перезвонил. Она подняла почти мгновенно, на её лице мелькнула тень вины и испуга.

— Кто тебе разрешал сбрасывать? — мой голос прозвучал ровно, но с тем холодным, не терпящим возражений оттенком, который она знала слишком хорошо.

— Я... — начала она, но голос её сорвался.

Я не стал продолжать выяснять. Вместо этого, смягчив тон, но оставив в нём всю власть, я закончил:— Сладких снов, моя хорошая. Спи много.

И сбросил вызов сам, оставив эти слова последними, что она услышала на ночь. Приказ и забота в одном флаконе. Урок о том, кто здесь главный, и обещание, что даже наказание исходит от любви. Я откинулся на спинку кресла, глядя в потолок, и позволил себе редкую, усталую улыбку. Моя мышка. Даже на расстоянии она умела вывести меня из равновесия и напомнить, за что всё это стоит.

Спустя два дня. Я вернулся в Нью-Йорк, в его вечные сумерки и грязь. Шёл по старой, плохо освещённой улице на окраине Манхэттена — короткий путь, который предпочитали те, кому нечего терять или кто хотел остаться незамеченным. Воздух пах мокрым асфальтом и чем-то прогорклым.

И тут я увидел её. Селесту. Она шла впереди, укутавшись в лёгкое пальто, её каштановые кудри выделялись под редкими жёлтыми фонарями. Она шла этим путём. Этим путём. Дура бесшабашная. У меня ёкнуло внутри от вспышки гнева и страха.

И сразу за ней — тени. Три парня. Крупные, с развязной походкой, чувствующие лёгкую добычу. Они ускорили шаг, догнали её.

— Эй, девушка, — раздался наглый, сиплый голос. — У вас есть парень? А то мы тут скучаем.

Она обернулась к ним, и я увидел, как её спина напряглась. Она молчала. И тогда я перестал быть тенью. Мои шаги были бесшумными, но они услышали, как скрипнул подошвой мой ботинок по битому стеклу, когда я вышел из темноты прямо позади них.

— Сгиньте, блять, — сказал я. Голос был низким, ровным, без эмоций, но он разрезал ночной воздух острее любого крика. Они вздрогнули и резко обернулись. — Ещё раз вас услышу — вы сдохните.

Я стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на них. Не угрожал. Просто констатировал факт. Они увидели не просто мужчину. Они увидели что-то в моих глазах, в осанке, в этой абсолютной, леденящей уверенности. Их наглые ухмылки разом слетели с лиц. Они отступили на шаг, потом на два. Потом развернулись и почти побежали, растворяясь в темноте переулка.

Я перевёл взгляд на Селесту. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на меня. Не со страхом. С облегчением, с виной и с тем странным огоньком, который зажигался в её глазах только при виде меня. Даже когда я был её кошмаром. Особенно тогда.

Я подошёл к ней. Она всё ещё была прижата спиной к холодной кирпичной стене, будто вросла в неё. Я схватил её за воротник того лёгкого, нелепого пальто — тонкой вещицы, которая годилась разве что для украшения, но не для защиты. Для нью-йоркской ночи в таком месте это было ничто.

Не сказав ни слова, я наклонился и впился губами в её губы. Поцелуй был не вопросом и не утешением. Он был страстным, глубоким, властным — печатью, наказанием и утверждением права в одном движении.

А затем, не отпуская, буквально поволок её за собой к своей машине.

Когда мы оказались в салоне, я захлопнул дверь, отгородив нас от мира. Не давая ей опомниться, посадил её к себе на колени, лицом к себе. Мои руки, всё ещё холодные от ночного воздуха, тут же задрали её короткую юбку. Она вскрикнула от неожиданности и резкого прикосновения холода к горячей коже.

Я не стал церемониться. Одним резким движением сорвал с неё тонкие трусики, и они порвались с тихим шелестом. Быстро расстегнув ширинку, я освободил свой уже готовый, твёрдый член.

Она всё поняла без слов. Не сопротивляясь, а с какой-то отчаянной покорностью, она приподнялась на коленях и опустилась на меня, приняв всю длину внутрь себя. Её тело прогнулось, и она тут же начала двигаться — не медленно и нежно, а резко, жадно, подпрыгивая на мне с такой силой, что её бёдра хлопали о мои.

Низкие, сдавленные стоны сразу же начали вырываться из её горла. Я обхватил её за шею одной рукой — не душа, а просто сжимая, чувствуя под пальцами горячую кожу и учащённый пульс. Другая моя рука впилась в её бедро, помогая ей, направляя, увеличивая глубину и резкость каждого движения. Салон машины наполнился звуками нашего яростного, почти злого соития: её стоны, моё тяжёлое дыхание, влажные звуки и скрип кожи о кожу. Всё это было смешано с запахом её духов, моей кожи и секса. Я смотрел на её лицо, искажённое наслаждением, и чувствовал, как вся ярость, весь страх за неё и дикое желание сливаются воедино в этом животном, первобытном акте обладания.

Я резко перевернул её, скинув с колен, и опустил спинку пассажирского кресла до упора. Она упала на спину с тихим вскриком. Её ноги инстинктивно раздвинулись, предлагая себя. Я навис над ней, одной рукой схватив оба её запястья и прижав их к кожаной обивке над её головой. Хватка была железной.

И начал. Не было нежности, не было прелюдии. Я вошёл в неё одним резким, глубоким толчком, вырвав у неё громкий, надорванный стон. И с этого момента ритм был только один — быстрый, животный, сокрушающий. Мои бёдра хлестали по её с такой силой, что машина слегка раскачивалась на пневмоподвеске.

Мой член входил в неё глубоко, до самого предела, с каждым разом резче, настойчивее, будто пытался проникнуть в самую суть, стереть все следы страха и глупости, которые привели её в этот переулок. Свободная рука опускалась на её ягодицу с оглушительными шлепками, от которых её тело вздрагивало, а на коже оставались красные отпечатки. Она задыхалась — её стоны становились прерывистыми, хриплыми, она ловила ртом воздух, её глаза были закрыты, а лицо искажено гримасой невыносимого, всепоглощающего ощущения.

Воздух в салоне стал густым и горячим. Звуки заполняли всё пространство: наши тяжёлые выдохи, хлюпающие, влажные удары, приглушённый скрип кожи о кожу и её голос, который уже не мог формировать слова, а только выдыхал дикие, первобытные звуки удовольствия и капитуляции. Я смотрел на неё, на это сломленное, отданное тело подо мной, и знал, что даже так, в гневе и ярости, это было единственное место, где мы оба могли быть по-настоящему живыми.

Я кончил в неё с тихим, сдавленным рыком, и почувствовал, как горячие толчки спермы заполняют её. Но я не остановился. Не отпустил. Наоборот, мои бёдра продолжили движение, короткие, резкие толчки, вдалбливая семя в неё как можно глубже, глубже, будто хотел запечатать, пометить её изнутри, навсегда.

И тогда она кончила. Её тело выгнулось подо мной в мощном, судорожном спазме, внутренние мышцы сжались вокруг моего члена с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Она начала извиваться — не пытаясь вырваться, а в каком-то последнем, непроизвольном танце наслаждения и освобождения, её стоны превратились в тихие, надрывные всхлипы.

Я держал её запястья, всё ещё прижатые к сиденью, и наблюдал за этим, чувствуя, как её внутренности продолжают пульсировать вокруг меня, выжимая последние капли. Только когда её конвульсии начали стихать и её тело обмякло в полном, измученном истощении, я наконец отпустил хватку и медленно, почти с неохотой, вышел из неё. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым, неровным дыханием и тихим шумом улицы за тонированными стёклами. Я остался лежать на ней, чувствуя под собой тепло её кожи и слабое трепетание её сердца.

Я медленно приподнялся, усадил её на пассажирское сиденье и помог поправить скомканную одежду. Свою ширинку застегнул, движения были точными, деловыми. Завёл машину, и двигатель ожил низким урчанием.

— Отвезу тебя домой, — сказал я, глядя на дорогу. — Прости, не смогу остаться на ночь.

Она молча кивнула, отводя взгляд в тёмное окно, её пальцы нервно теребили край юбки. В тишине салона её голос прозвучал тихо и надломленно:— Я... чувствую себя грязной путаной.

Я, не отрывая взгляда от дороги, положил руку ей на бедро. Прикосновение было твёрдым, успокаивающим.— Ты грязная путана, когда со мной в постели, — сказал я просто, и в моём голосе не было осуждения, только констатация факта нашего особого, тёмного согласия. — А если серьёзно... то это не так. — Я посмотрел на неё быстрым взглядом. — Ты же знаешь, надеюсь. Не состоявшийся брак с Карин — фиктивный. А я люблю тебя. Только тебя.

Слова повисли в воздухе. Они не снимали всю сложность, всю боль, но они были правдой. Самой простой и самой сложной правдой во всей этой истории. Я убрал руку с её бедра, чтобы переключить передачу, и продолжил вести машину в ночи, к её дому, оставляя за спиной переулок, ярость и эту минутную, животную близость, которая на время стёрла все границы.

Я плавно остановил машину у её дома. Улица была тихой, лишь редкие фонари отбрасывали длинные тени.— Иди, — сказал я, не глядя на неё, проверяя что-то на телефоне. — У меня встреча.

— Поздним вечером? — её голос прозвучал тихо, с ноткой сомнения и усталости.

— Ночью, — поправил я сухо. — А я поеду пораньше.

Она лишь кивнула, без слов открыла дверь. Прежде чем она вышла, я наклонился и оставил короткий, сухой поцелуй в уголке её губ — нежный жест, контрастирующий со всей жестокостью прошлого часа. Мы молча попрощались взглядом, и она вышла, её фигура быстро растворилась в подъезде.

Я не стал ждать. Как только дверь закрылась, я развернул машину и направился в другую часть города. Не домой. В бизнес-центр, который на бумаге принадлежал какой-то нидерландской инвестиционной компании, а на самом деле был одним из узловых пунктов. Очередная «конференция». Обсуждение последствий японской поездки, перераспределение потоков после сегодняшнего инцидента с вымогателями (которых мои люди уже, наверное, нашли), и, конечно, вечный вопрос о том, кто и как пытается добраться до Селесты. Ночь только начиналась, и моя работа была далека от завершения. Личная жизнь могла подождать.

Я уже зашёл в переговорную — ту же самую, что и несколько дней назад. Воздух был знакомым: смесь сигарного дыма, дорогого парфюма и чего-то прогорклого под ним. Мне кивнули на место рядом с креслом во главе стола — место Альфреда, который, как мне сказали, ещё не приехал. Странно.

Я сел, окинув взглядом зал. Всё как обычно. Полуголые девушки из того же эскорт-клуба стояли у стен с подносами, их пустые улыбки были обращены в никуда. Мужики вокруг стола — главы семей, их заместители — большинство из которых носили обручальные кольца, уже вовсю общались с этими «девицами». Кто-то гладил по бедру, кто-то что-то нашептывал на ухо. Хотя, наверное, настоящим делом они займутся уже после переговоров, в отдельных комнатах. Мерзость.

Если я пересплю с другой... фу. Мысль сама по себе вызывала отвращение, оскверняющая всё, что было между мной и Селестой, даже в нашей самой тёмной, животной форме. Для меня не было «других». Была только она. И вся эта показная, пошлая роскошь вокруг лишь подчёркивала пропасть между мной и этим миром, в котором я был вынужден существовать. Я откинулся на спинку кресла, стараясь не смотреть по сторонам, и ждал, когда начнётся этот цирк, мысленно уже составляя список вопросов, которые нужно будет решить до рассвета.

Альфред вошёл в переговорную, и все разговоры мгновенно стихли, будто выключили звук. Он не поздоровался, не кивнул. Прошёл к своему троноподобному креслу, молча сел и открыл ноутбук, его пальцы бесстрастно застучали по клавишам. От того «милого папочки», образ которого он иногда показывал Селесте, не осталось и следа. Перед нами был Конгиссен. Холодный, расчётливый, неоспоримый.

Он поднял взгляд и медленно обвёл им зал, останавливаясь на каждом лице на долю секунды. Воздух стал леденящим.— С этого дня, — его голос был ровным, но каждое слово падало, как гильотина, — Киллиан Лэйм — Дон всей Америки. Я передаю своё место ему. Мои владения теперь — только Европа и Азия. Ясно?

В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь едва слышным жужжанием проектора. Все взгляды устремились на меня — в них читался шок, зависть, страх и мгновенный пересчёт всех союзов и рисков. Я сам взглянул на Альфреда, пытаясь понять, где в этом заявлении подвох, где ловушка.

Он встретил мой взгляд и продолжил, и в его глазах не было ни отцовской нежности, ни даже делового доверия. Только холодная оценка ресурса.— Если он разочарует меня, — Альфред произнёс это тихо, но так, чтобы слышали все, — будет казнён. Без суда. Без права на апелляцию. Как любой предатель.

Это было не повышение. Это было назначение на самую высокую и самую горячую плаху в империи. Власть — абсолютная. Но цена ошибки — мгновенная смерть от руки того, кто только что назвал тебя своим преемником. И вся эта «конференция» теперь была не совещанием, а моей первой публичной проверкой на прочность.

— Принято, — ответил я ровно, без пафоса и без признаков волнения. Мой голос прозвучал в тишине так же холодно, как и его.

Альфред откинулся на спинку кресла, и его взгляд скользнул по полуобнажённым девушкам, стоявшим вдоль стен, а затем вернулся ко мне.— И... почему не развлекаешься? — спросил он с лёгкой, почти незлой усмешкой, но в ней читался скрытый смысл. — Тут так много «девчушек». Разве твой новый статус не даёт тебе права на... любые удовольствия?

Вопрос был провокацией. Проверкой на слабость, на жадность, на готовность раствориться в пороках, которые разъедали многих на этом месте. Все смотрели на меня.

Я не стал смотреть вокруг. Удержал взгляд на Альфреде.— Я люблю только Селесту, — сказал я просто, без вызова, но и без тени сомнения. Это была не демонстрация верности. Это была констатация факта, такого же неоспоримого, как закон тяготения.

Альфред кивнул. Один раз, коротко. Он услышал то, что хотел услышать. Не романтическое признание, а подтверждение, что у меня есть слабость, но эта слабость — предсказуема, контролируема и, главное, известна ему. В его мире это было ценнее любой клятвы верности. Моя любовь к его дочери была не уязвимостью, а дополнительным рычагом воздействия, и он только что публично убедился, что этот рычаг по-прежнему в рабочем состоянии.

— Тогда приступим к делу, — произнёс он, и его тон снова стал сугубо деловым, будто этого маленького обмена репликами и не было. Но все в зале поняли: только что прошла первая, молчаливая часть моего «инаугурационного» испытания. И я его прошёл.

Я встал. Не резко, но так, чтобы все это видели. Тишина в зале стала абсолютной, давящей. Я не повысил голос, но каждое слово выходило тихо, отточенно и с такой леденящей яростью, что некоторые невольно откинулись в креслах.

— На Селесту, — начал я, медленно обводя взглядом стол, — сегодня вечером пытались напасть. В тёмном переулке. Трое. — Я сделал паузу, давая этим фактам осесть. — Что за, блять, защита?! Если ещё раз, хоть какой-нибудь ублюдок, пахнущий дешёвым пивом и глупостью, подойдёт к ней ближе, чем на километр, — мои глаза остановились на лицах тех, кто отвечал за безопасность в этом районе, — я вам всем здесь, в этом самом зале, бошки откручу. Лично. И начну с ваших подчинённых. А потом дойду и до вас.

Я перевёл взгляд на Альфреда, а затем на остальных старейшин.— Меня, — продолжил я, и в голосе теперь звучало уже не просто негодование, а жгучее презрение, — отправили в Японию. По вашему решению. Чтоб я не был рядом. Так какого хрена вы, оставшись здесь, не смогли справиться даже с элементарной охраной одной-единственной девушки?! Вы что, думали, что угрозы исчезнут, пока я разбираюсь с «конфетами» на другом конце света? Или вам просто на неё плевать, пока она жива и дышит, и вы получаете свою долю с её будущего наследства?

Слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Это был не просто выговор. Это был ультиматум от нового Дона. Первый приказ. И самый главный. Я сел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на них, давая понять, что жду не оправданий, а решений. И крови, если эти решения окажутся недостаточными.

(Продолжаю вашу речь от лица Киллиана, в том же резком, властном ключе)

— Утроить защиту. Сейчас же. — Мои слова не оставляли места для обсуждения. — Чтоб за ней всегда, в любой точке города, шла тень. Не один человек. Группа. Сменами. Круглосуточно. И чтоб я об этом не узнавал постфактум из её испуганных глаз или, не дай Бог, из сводки в морге. — Я ударил кулаком по столу, но голос оставался ледяным. — Всегда следить по камерам. За каждым её шагом. За каждым, кто к ней приближается. Если камера моргнёт или наблюдатель заснёт — он мёртв. Ясно, бесполезные скоты?! Или вам нужно наглядное пособие о том, что значит «не справился»?

Все молча кивнули. Ни один глаз не посмел встретиться с моим взглядом. В воздухе висела тишина, густая от страха и осознания того, что правила игры только что поменялись. Жестоко и бесповоротно.

А Альфред не опустил взгляд. Он сидел прямо напротив и смотрел на меня. Не как отец на зятя. Не как босс на подчинённого. Смотрел как равный — оценивающе, холодно, без эмоций. И затем, почти незаметно, так, что заметил бы только тот, кто знал его десятилетиями, он кивнул. Один раз. Коротко.

Это был не кивок подчинения. Это был кивок одобрения. Признание того, что я поступил правильно. Жёстко, даже жестоко, но так, как должен был поступить новый Дон. Так, как поступил бы он сам. Он видел в моих глазах не просто ярость из-за Селесты. Он видел готовность сокрушать, устанавливать порядок, карать за некомпетентность. И это его устраивало. Больше того — это было именно то, чего он ждал.

Он медленно поднялся, и все взгляды тут же устремились на него.— Распоряжение Дона Лэйма — закон, — произнёс Альфред своим низким, неоспоримым голосом. — Исполнять немедленно и без осечек. Совещание окончено.

Он развернулся и вышел, оставив меня во главе стола с бледными, напуганными людьми, которые теперь понимали, что их новый босс — не просто марионетка Конгиссена. Он — его достойное, возможно, даже более беспощадное продолжение. А я сидел, глядя им в спины, и чувствовал тяжесть новой короны на голове. Короны из колючей проволоки и крови, которую я надел ради одной-единственной цели — чтобы она могла спокойно дышать.

Я дал им минуту на то, чтобы мои предыдущие слова впитались, а затем снова заговорил. Тон стал ещё тише, но от этого только опаснее.

— И чтобы больше, — я обвёл взглядом полуголых девушек, всё ещё стоящих у стен, — без этих дешёвых шлюх на наших советах. Это не бордель. Это стол переговоров. Или вы здесь деньги считать пришли, или лизать друг другу задницы и трахаться с проститутками.

Я перевёл взгляд на одного из старейшин, того, что только что усадил девушку к себе на колени. Его лицо побледнело.— За себя не стыдно? — спросил я почти бесстрастно. — Женам изменять? — Я сделал паузу, зная, что о его семье мне известно всё. — Твоя жена... такая воспитанная. Добрая. Я не побоюсь этого слова — симпатичная. А ты... — я посмотрел на него так, будто видел насквозь всю его жалкую, двуличную сущность, — сгинь. С этого совета. Прямо сейчас. Сдай дела своему заместителю. Если я ещё раз увижу твоё лицо где-либо рядом с нашими общими интересами — твоя милая жена получит твою отрезанную голову в подарочной коробке. В день вашей свадьбы.

Он сидел, не двигаясь, будто парализованный. Потом резко вскочил, чуть не опрокинув кресло, и, не сказав ни слова, почти побежал к выходу, спотыкаясь. Дверь захлопнулась за ним.

В зале стояла гробовая тишина. Я откинулся на спинку кресла.— Кто ещё хочет проверить мои правила? — спросил я тихо. — Или теперь мы можем обсудить дела, как взрослые, ответственные люди? Без этого цирка.

Никто не ответил. Они поняли. Здесь больше не было места старым, гнилым привычкам. Здесь был новый порядок. И его устанавливал я.

Утро. Я поспал пару часов, ровно столько, чтобы тело перестало ныть от усталости, но не чтобы отдохнуть. Принял ледяной душ, оделся, вышел на кухню. Карин уже сидела за столом, пила смузи. Без своего обычного слоя макияжа она казалась... вялой. Блеклой. Как выцветшая фотография.

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах тут же вспыхнуло знакомое, требовательное любопытство.— Ты помнишь, что я тебе говорила? — спросила она, положив ложку. — Где ты был ночью?

Я сел напротив, налил себе чёрного кофе.— Я был на совещании, — ответил я ровно, не глядя на неё. — Я помню. «Быть всегда рядом с тобой».

Её губы растянулись в тонкую, довольную улыбку. Она взяла со своей тарелки клубнику и протянула мне ко рту, как будто кормила домашнего питомца.— Вот и хорошо.

Я не стал открывать рот. Вместо этого резко, почти грубо, оттолкнул её руку. Ягода упала на стол с тихим шлепком. Она ахнула от неожиданности.

Я наклонился через стол, чтобы наши лица оказались совсем близко. Мой голос стал тихим, почти ласковым, но от этого только страшнее.— Я скоро решу эту проблему, — прошипел я, и каждое слово было ледяным. — И повешу тебя на первой же удобной ветке. Так что не обольщайся, дурочка. Твоя сказка подходит к концу. И твой выбор — тихо уйти сейчас или громко умереть позже. Но уйти ты всё равно уйдёшь. Поняла?

Её лицо побелело, улыбка соскользнула, сменившись паникой и злобой. Она откинулась на спинку стула, пытаясь сохранить достоинство, но дрожь в руках её выдавала.

Я отхлебнул кофе, встал и вышел, не оглядываясь. Угроза была высказана. Теперь оставалось лишь дождаться, когда Альфред даст отмашку, или когда она сама совершит роковую ошибку. А она её обязательно совершит. Такие, как она, всегда ошибаются.

Когда я вышел из подъезда, инстинкты, отточенные годами в войне, сработали мгновенно. Я проанализировал всё вокруг одним беглым, но цепким взглядом: машины, тени в подворотнях, окна. И остановился на крыше соседнего здания. Солнечный луч блеснул на стекле оптического прицела. Снайпер. И он целился не в меня.

Моё сердце упало. Его мушка была направлена туда, где было окно её спальни.

Я быстро, почти не глядя, набрал команду на телефоне — прямой номер отряда, который сегодня должен был её охранять. Поднёс трубку к уху, не сводя глаз с той точки на крыше.— На здании напротив, юго-западный угол крыши, снайпер, — выпалил я, голос был ровным, но внутри всё сжалось в ледяной комок. — Ликвидировать. Немедленно.

В трубке на секунду воцарилась тишина, затем голос старшего группы:— Да, хорошо, но... Селеста не дома.

Мир вокруг на мгновение поплыл. Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот.— Что? — одно слово вырвалось хрипло.

— Она ночью уехала. С Ноем Сильвером. Мы... не стали препятствовать, так как приказа следить за её личной жизнью не было. Только охранять.

Внутри меня всё похолодело окончательно. Ной. Опять Ной. И снайпер, нацеленный в пустое окно.— Так какого хрена вы тогда здесь?! — прорычал я в трубку, уже не скрывая ярости. — Если она не здесь, вы должны быть там, где она! Прилипнуть к ней как тень!

В ответ послышался растерянный вздох.— Нам... нам сказали охранять дом. Конкретно объект. Мы отслеживаем её чип, она жива, координаты в движении... Мы думали...

Я не стал слушать дальше. Я сбросил вызов и тут же набрал другой номер, уже вводя в поиск координаты с её чипа, которые мне стучали в висках адской дробью. Бюрократия, тупость, буквоедство — и всё это могло стоить ей жизни. Пока они «охраняли» пустую квартиру, она была в машине с другим мужчиной, и на неё, возможно, уже наведена винтовка.

Селеста Рэйвен.

Я ехала в машине с Ноем. Ночь была тревожной: какие-то мужчины попытались окружить меня у дома, и в тот же миг, будто по волшебству, появился Ной. Как будто он дежурил рядом. Мысль набрать Киллиана мелькнула первой, но я её подавила. Он сейчас с Карин. Его «невеста». Не время его тревожить, подставлять под лишние вопросы.

И тогда зазвонил мой телефон. Киллиан. Я подняла трубку, сердце ёкнуло.— Алло?— Где ты, блять? — его голос прозвучал негромко, но с такой ледяной, сдавленной яростью, что по спине пробежали мурашки.

— Мы с Ноем едем позавтракать, — ответила я, стараясь говорить ровно. — На меня ночью пытались напасть, он... спас.

В трубке воцарилась тяжёлая пауза.— В какое кафе едете? — спросил он уже другим тоном — плоским, бесстрастным, от которого стало ещё страшнее.

Я прикрыла микрофон ладонью и повернулась к Ною.— В какое кафе мы едем?

Он назвал небольшое место в центре. Я передала адрес Киллиану.— Ждите, — коротко бросил он и разъединился.

Я опустила телефон. В салоне повисло неловкое молчание. Его нарушил Ной. Его голос был спокойным, но прозвучал как-то слишком... нарочито.— А вы что... вместе? — спросил он, бросая на меня быстрый взгляд. — Все в университете обсуждают ваш жестокий разрыв.

Усталость, раздражение от этой бесконечной лжи вырвались наружу.— Ох да, мы вместе, — выдохнула я с горечью, глядя в окно на проплывающие улицы. — Вся эта история с Карин — показуха. Для моей же безопасности.

Я повернула голову и посмотрела прямо на него. Его глаз — всегда такой тёплый и открытый — дёрнулся. Быстро, почти неуловимо. Но я заметила. В этом крошечном, непроизвольном движении было не удивление. Было что-то другое. Что-то быстро спрятанное, но от этого не менее тревожное. И внутри меня что-то насторожилось.

Мы приехали. Я вышла из машины и сразу почувствовала неладное. Вывеска над входом была другой — не та, что назвал Ной. Что-то простое, немаркое.

— Ты точно правильное название дал? — спросила я, обернувшись к нему. Сердце начало биться чуть чаще.

— Да, — он вышел и подошёл ко мне, его лицо было спокойным. — Это старое название. Забыли табличку снять, когда переименовывались.

Его объяснение показалось натянутым, но я кивнула, пытаясь отогнать тревогу. Возможно, я просто параноик после ночи. Я повернулась к двери кафе, сделала шаг...

И в тот же миг прямо сбоку от меня, в каких-то сантиметрах, с резким, оглушительным хлопком в асфальт вонзилась пуля. Звук выстрела донёсся мгновением позже — сухой, отчётливый.

Я инстинктивно дёрнулась и резко обернулась, сердце заколотилось в горле. Взгляд метнулся к соседнему зданию — старому, с глухими стенами и узкими окнами. На одном из верхних этажей мелькнула тень, что-то тёмное скользнуло вглубь комнаты и исчезло.

Паника. Холодная, острая, сковывающая. Кто-то стрелял. В меня. И Ной... Ной привёз меня именно сюда. Он знал название. Он был рядом, когда на меня напали ночью. Его глаз дёрнулся.

Я отшатнулась от двери кафе, натыкаясь на капот его машины, и судорожно стала искать в сумке телефон. Мои пальцы дрожали. Киллиан. Нужно позвонить Киллиану.

Ной подбежал ко мне, его лицо было искажено тревогой, которая казалась почти настоящей. Он взял моё лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.— Сели, ты слышишь меня? Скажи, ты слышишь меня? — его голос звучал настойчиво, почти повелительно.

Я еле слышно, едва двигая головой, кивнула. Уши ещё звенели от выстрела, а всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

Не спрашивая разрешения, он обнял меня за плечи и повёл, почти потащил, внутрь кафе. Дверь с звонком захлопнулась за нами. Полумрак, запах старого кофе и пыли. Он усадил меня в глубокое кожаное кресло в углу, подальше от окон.— Сиди тут. Не двигайся.

Через пару минут он вернулся. В его руке был стакан воды и маленькая белая таблетка.— Выпей. Это лёгкое успокоительное, — сказал он, протягивая их мне.

Я смотрела на таблетку, потом на него. Мой разум, затуманенный страхом, пытался проанализировать: почему у него с собой успокоительное? Почему он так быстро его нашёл? Но тело действовало само. Я взяла таблетку, запила водой. Она была горькой.

И тогда началось. Сначала просто учащённое дыхание, будто не хватало воздуха. Потом оно стало глубже, быстрее, уже почти гипервентиляцией. Грудь болезненно вздымалась, в ушах зашумело. Я чувствовала, как таблетка, вместо того чтобы успокоить, будто подстёгивала панику, смешиваясь с адреналином в крови. Я сжала подлокотники кресла, пытаясь взять себя в руки, но мир вокруг начал плыть. А он стоял надо мной и смотрел. Смотрел слишком внимательно.

— Ной... — моё дыхание стало прерывистым, слова с трудом вырывались из сжатого горла. — Ной... что проис...ходит?

Он наклонился ко мне ближе, и его лицо, обычно такое мягкое и открытое, исказилось совершенно незнакомой, отвратительной ухмылкой. В его глазах не было ни капли тепла, только холодный, жадный расчёт.

— Ничего, родная, — прошептал он так тихо, что только я могла расслышать, и его голос был сладким, как яд. — Абсолютно ничего страшного. Я просто... так обогащусь. Продавая твои органы. По частям. На чёрном рынке за них дадут целое состояние. Особенно за такое молодое, здоровое сердце... с небольшим дефектом, но это даже пикантно.

Он отстранился, всё ещё ухмыляясь, наблюдая, как его слова проникают в моё сознание, смешиваясь с действием таблетки и рождая чистейший, леденящий ужас.

Это... человек? Тот самый человек, которого я знала, казалось, всю свою жизнь? С которым делилась переживаниями, над чьими шутками смеялась, кому доверяла? Всё это было ложью? Вся его дружба, вся забота... это была лишь долгая, терпеливая подготовка к тому, чтобы разобрать меня на запчасти, как старую машину?

Мир окончательно поплыл, но на этот раз не от гипервентиляции. От предательства, такого глубокого и чудовищного, что не находилось слов. Я попыталась встать, но ноги не слушались, тело было ватным. Я могла только смотреть на него, на этого чужого монстра в знакомой оболочке, чувствуя, как последние опоры рушатся подо мной.

Я сделала отчаянную попытку встать, опираясь на подлокотники. Моё тело дрожало, но адреналин и ужас давали последние силы. И тогда он рассмеялся. Звонко, беззлобно, как будто наблюдал за самой забавной шуткой в мире.

— Родная, ты поверила? — сквозь смех прозвучали его слова. — Ахахах... это правда успокоительное. Просто... ну, немного специфическое. Действует не совсем так, как ты ожидала.

Его смех, такой знакомый и теперь такой фальшивый, повис в воздухе. На секунду в моём затуманенном сознании мелькнула слабая, безумная надежда. Правда? Всё это было просто... больной шуткой? Ужасным, неуместным розыгрышем?

— Правда...? — прошептала я, голос был хриплым и полным мольбы.

И в следующее мгновение боль обрушилась на меня. Резкий, оглушающий удар по затылку. Не от его руки. Кто-то был сзади. Мир взорвался звёздами, а затем мгновенно поглотила густая, беспросветная тьма. Последнее, что я успела осознать — это его лицо, всё ещё искажённое ухмылкой, пропадающее в наступающем мраке. Не шутка. Правда была страшнее любой шутки.

Я проснулась. Сознание вернулось медленно, сквозь туман боли и тошноты. Голова раскалывалась, в затылке пульсировала тупая, жгучая боль.

Я была где-то. Не в кафе. Помещение было тёмным, сырым, пахло плесенью, пылью и чем-то металлическим. Я сидела на жёстком деревянном стуле. Мои руки были грубо притянуты к его спинке верёвкой, впивавшейся в запястья. Ноги тоже были связаны у ножек стула.

И я... была только в белье. Тонком, кружевном, которое ничего не скрывало от холода. Холод был пронизывающим, липким, он исходил от бетонных стен и пола, забираясь под кожу, заставляя зубы стучать.

Я попыталась пошевелиться, но верёвки не давали. Паника, сонная и тяжёлая, начала подниматься в горле.— Кто здесь? — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно в этой пустоте.

Никто не ответил. Только эхо моего шёпота отозвалось где-то вдалеке.

Я собрала силы и крикнула громче, уже со страхом и злостью:— Кто здесь?!

Ответом была только тишина. Густая, абсолютная, давящая. Ни шагов, ни дыхания, ни света под дверью. Только сквозняк где-то гудел в вентиляции. Меня оставили одну. В темноте, на холоде, связанную и полуобнажённую. Осознание этого было почти таким же страшным, как удар по голове. Где я? Зачем? И что они собираются со мной сделать? Вопросы кружились в голове, не находя ответов, и только холод и страх сжимали сердце ледяной хваткой.

Спустя пять дней. Пять бесконечных циклов холода, голода, темноты и собственного отчаяния. Я почти потеряла счёт времени. Туалет — это было унижение, к которому я уже почти привыкла. Тело слабело, разум мутился. Перед смертью я не думала, что проживу жизнь так. Я готовилась к тихому угасанию от слабого сердца в своей постели, а не к тому, чтобы сгнить заживо в какой-то яме, в луже собственных нечистот.

И наконец — свет. Он вспыхнул внезапно, режуще-яркий, обжигающий сетчатку после долгой слепоты. Я зажмурилась, зашипела от боли, отвернулась. Прошло несколько минут, прежде чем я смогла, щурясь, разглядеть что-то.

Я была в клетке. Небольшой, из толстых стальных прутьев, установленной прямо на бетонном полу грязного подвала. За её пределами...

Стоял Ной. Он был одет в дорогой, идеально сидящий костюм, который резко контрастировал с гнилым окружением и моим жалким видом. Его лицо было спокойным, чистым, выбритым. В руке он держал белый платок, которым, кажется, только что вытер пальцы. Его взгляд был... ледяным. Пустым. Такого выражения я никогда у него не видела. Ни тени сожаления, ни злорадства, ни даже обычной для него дружеской теплоты. Только холодная, отстранённая оценка, как будто он смотрел не на человека, а на вещь. На товар.

Он медленно подошёл к клетке, остановился в шаге от прутьев и смотрел на меня, молча, давая мне осознать всю глубину падения и всю меру его предательства.

— Молодец, девочка, — его голос прозвучал ровно, почти ласково, но эта ласковость была страшнее любого крика. — Поверила мне. Наша семья... выхаживала тебя десяток лет. Вкладывалась. Инвестировала.

Я смотрела на него, не понимая. Мозг, затуманенный голодом и страхом, отказывался складывать слова в смысл.— Что...? — только и выдохнула я.

Он усмехнулся, коротко, беззвучно.— Я дружил с тобой, потому что так было нужно, — объяснил он, как будто говорил о чём-то очевидном. — Следил за тобой. Успокаивал. Был твоим плечом. Чтобы ты доверяла. Чтобы Альфред и этот твой Киллиан не копали слишком глубоко рядом со мной. Цель была проста: забрать империю Вайдер. А тебя... — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моему истощённому телу, — ну, ты сама догадываешься. Продать на органы — это был изящный финальный штрих. Хах... Вы ведь не догадывались, что я тот самый предатель, верно? Тот, кто сливал информацию все эти годы? Кто подсказал, где и как на тебя напасть?

Его слова вонзались, как лезвия. Предатель? Ной? Тот самый источник утечек, из-за которого на мою жизнь столько раз покушались? Из-за которого горел мой дом?

— Ты... — голос мой сорвался на хрип.

— Да, я, родная, — кивнул он, наслаждаясь моментом. — А этот придурок Э Ген... — он презрительно сморщился, — так слезно пытался меня переубедить. Говорил, что ты невинна, что нельзя. Смешно. Он искренне думал, что может что-то изменить. И за эту свою наивность... ну, ты видела плоды его трудов. Его подставили идеально. Альфред и твой ярый защитник были так уверены в его вине. Поэтично, не находишь?

Он стоял за прутьями, улыбаясь своей холодной, победоносной улыбкой, и я видела перед собой не друга, а монстра. Монстра, который годами играл роль, чтобы в конце концов разрушить всё, что у меня было, и забрать мою жизнь в буквальном смысле.

— Но... Э Ген же сам ко мне приходил! — вырвалось у меня, последняя попытка найти логику в этом кошмаре. — Он... он вкалывал мне что-то!

Ной ухмыльнулся ещё шире, и в его глазах вспыхнуло злорадное удовольствие.— Мы вкололи ему препарат, — поправил он с наслаждением. — Специальный. Он не восстанавливает память. Он... обостряет скрытые черты. Раскалывает личность. У бедного Э Гена и так были не все дома, а этот коктейль просто вытащил наружу его самую тёмную, самую ревнивую половинку. Та, что «любила» тебя, была слаба и глупа. А та, что хотела убить... о, она оказалась весьма изобретательной под нашим руководством. Видео с поджогом — это был шедевр, правда? Мы его хорошо проинструктировали, а препарат сделал всё остальное.

Я смотрела на него, не в силах поверить. Чха Э Ген... был жертвой? Его использовали, превратили в орудие, свели с ума, чтобы подставить?

— Что...?? — только и смогла я прошептать, чувствуя, как почва уходит из-под ног окончательно.

Ной покачал головой, смотря на меня с презрением.— Он псих, не знала? Настоящий, клинический. Двуличный в прямом смысле. А ты... — он презрительно фыркнул, — гораздо тупее, чем я думал. Так легко веришь в доброту. В дружбу. — Он сделал паузу, словно обдумывая что-то. — Что ж. Может, и правда слишком рано списывать тебя на органы. Ты ещё молодая, крепкая... можно задуматься над другим вариантом. О рабстве. На восточном рынке за такую, как ты, дадут немало. Будешь жива. В каком-то смысле.

Он повернулся, чтобы уйти, бросив через плечо:— Подумай об этом, пока будешь сидеть здесь. У тебя есть время. Не очень много, но есть.

И снова осталась одна. Но теперь уже не просто в темноте и холоде. Теперь — с осознанием того, насколько глубоко и искусно меня обманули, и с новой, ещё более жуткой угрозой, нависшей над моим будущим.

Я крикнула ему в спину, пока дверь ещё не успела захлопнуться, выкрикивая последнюю соломинку надежды:— Киллиан спасёт меня! Я уверена!

Ной замер на пороге, медленно обернулся. На его лице расплылась широкая, торжествующая улыбка, полная такого злорадства, что у меня похолодело внутри.— Ха-ха... — его смех был коротким и ядовитым. — Теперь он, действительно, тебя ненавидит. Ты ему изменила, разве не знала? Нет, конечно не знала. А он... о, он «знает». У него есть фотографии. Очень откровенные фотографии. Тебя и Э Гена. В постели. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим шоком. — Неправда, конечно. Фотошоп. Но сделанный настолько мастерски, что лучшие эксперты запнутся. Мы отправили их ему. Пока ты здесь сидела в темноте, он там, наверное, сходит с ума от ярости. Думает, что его любимая мышка оказалась шлюхой, которая спит с тем, кто пытался её убить. Так что не жди спасения, родная. Твой рыцарь теперь считает тебя предательницей. И, знаешь, — он прищурился, — я почти завидую тому, с какой жестокостью он будет тебя искать, когда всё-таки решит, что ты ему нужна... чтобы убить своими руками.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, оставив меня в тишине с этими словами, которые были страшнее любого холодного подвала. Они отняли у меня последнюю надежду. Киллиан... он верит, что я изменила? Что я с Э Геном? И теперь... теперь он не спаситель. Он стал ещё одной угрозой. Самой страшной из всех.

Спустя час свет снова вспыхнул, резкий и безжалостный. Я зажмурилась, но на этот раз уже ждала его. Дверь клетки со скрипом открылась. Двое безликих мужчин в чёрном вошли, молча развязали верёвки с моих запястих и лодыжек. Боль от возвращения кровотока была острой и жгучей. Я чуть не свалилась со стула, но они даже не попытались поддержать. Просто бросили что-то на пол клетки с глухим металлическим лязгом.

Это была миска. Простая, жестяная, потертая, как для собаки. В ней — мутная, серая каша неизвестного происхождения. Рядом — стакан с мутной водой.

Затем они вышли, и клетка снова захлопнулась с тем же леденящим душу скрипом.

Не было ни гордости, ни мыслей. Был только животный, всепоглощающий голод, который заглушал всё — стыд, страх, боль. Я рухнула на колени на холодный бетон и рванулась к этой миске. Не ела. Жрала. Зачерпывала липкую массу пальцами, засовывала в рот, почти не жуя, давясь. Она была безвкусной, отдавала чем-то затхлым, но для моего организма это было спасением. Я пила воду большими, жадными глотками, проливая её на грудь.

Когда миска опустела, я сидела на полу, обхватив её руками, и тяжело дышала, чувствуя, как еда тяжёлым комком ложится в пустой желудок. Это было унизительно. Это было животно. Но я была жива. И пока я была жива, оставалась и слабая, крошечная искра чего-то вроде надежды. Или хотя бы злости. Они хотели сломать меня, превратить в животное. Возможно, им это удалось на какое-то время. Но пока я дышу, они не победили до конца.

Я сидела в тишине, прижавшись спиной к холодным прутьям, пытаясь отсчитывать время по собственному сердцебиению. Прошло, казалось, целая вечность — неделя, месяц. Но разум, ещё не совсем утративший связь с реальностью, подсказывал, что всего пара часов.

Скрип открывающейся тяжёлой двери заставил меня вздрогнуть. Свет из коридора ворвался в подвал, и в нём возникли силуэты. Ной. И за ним — несколько крупных мужчин с пустыми лицами.

Он подошёл к клетке и заглянул внутрь, его лицо освещалось жёлтым светом лампы.— Ох, — произнёс он с наигранной заботой, — сидишь тут. Пора бы, думаешь, отплатить за еду? Нельзя же просто так брать, верно? Нужно... отработать.

Его слова повисли в воздухе, а затем он кивнул своим людям. Один из них шагнул вперёд, и его рука потянулась к ширинке брюк.

Меня затрясло. Сначала мелкой, предательской дрожью внутри, которая быстро переросла в настоящую, неконтролируемую тряску всего тела. Не от холода. От ужаса, который был острее и чернее всего, что я чувствовала до этого. Это был уже не просто голод или унижение. Это была прямая, физическая угроза самого отвратительного свойства. Я отползла в самый дальний угол клетки, прижавшись к прутьям, но отступать было некуда. Их тени уже падали на меня.

Первый мужчина, угрюмый, с грязной щетиной и тупыми глазами, прошёл в открытую клетку. Дверь за ним не закрыли. Его ухмылка была откровенной, полной предвкушения. Он опустился на корточки передо мной, и его руки, большие и шершавые, потянулись ко мне.

Ной стоял снаружи, прислонившись к прутьям, и наблюдал, как за интересным спектаклем.— Будь хорошей девочкой, — его голос прозвучал спокойно, почти по-отечески, но от этого было только страшнее. — Послушайся... и сегодня будешь жить. Может, даже завтра.

Руки мужчины обхватили мою грудь, пальцы впились в плоть сквозь тонкую ткань белья. Я вздрогнула, как от удара током. Затем его ладони поползли вниз, по животу, к бёдрам, к тому месту, куда я не хотела ничьего прикосновения.

Я зажмурилась, сжала зубы до хруста, пытаясь сдержать крик, сдержать слёзы, сдержать всё, что рвалось наружу. Слёзы предательски жгли веки, но я не давала им пролиться. Не перед ним. Не перед ними. Это была последняя, жалкая граница, которую я пыталась удержать — граница своего достоинства, которую они методично стирали. Его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, обожгло мою шею. Я чувствовала, как всё внутри сжимается в ужасе и отвращении.

Мужчина продолжал говорить, его голос был хриплым и наглым прямо у моего уха.— Ну что, куда тебя трахнуть, принцесса? — он водил пальцем по моей коже, как будто выбирал. — В задницу? Может, в рот? Или в твою милую киску? Она, я уверен, у тебя сладкая. Иногда даже завидую твоему Лэйму... хоть он сейчас тебя и ненавидит.

Он расстегнул ширинку. Я слышала звук молнии, а потом увидела краем зрения, как он вытаскивает своё «достоинство» — отвратительное, готовое к насилию. Я резко закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но это не помогло.

Я почувствовала, как что-то твёрдое, горячее и отвратительное упёрлось мне в губы, пытаясь силой проникнуть в рот. Физическое ощущение было настолько мерзким, настолько нарушающим все границы, что внутренний барьер рухнул.

Предательские слёзы, которые я так отчаянно сдерживала, хлынули из-под сомкнутых век. Они текли по моим грязным щекам, смешиваясь с пылью и позором. Это была не просто боль или страх. Это было полное крушение всего, что оставалось от меня как от человека. Я чувствовала, как его руки держат мою голову, а его тело придвигается ближе, и мир сузился до этого одного, ужасающего ощущения и звука его тяжёлого дыхания.

Спустя час. Свет погас, оставив меня в привычной, давящей темноте. Я лежала на холодном бетонном полу клетки. Совсем голая. Они даже тряпку, что была на мне, унесли. Тело ныло — не столько от ударов, сколько от того, что было сделано. От прикосновений, которых было слишком много, от насилия, которое проникло в самые сокровенные уголки.

Я была опустошена. Не просто физически. Что-то внутри сломалось, выгорело, превратилось в пепел. Осталась только раковина — холодная, тяжёлая и пустая.

И внутри меня было ещё... его. Его семя. Грязное, чужое, впитанное моим телом, против которого оно так отчаянно, но беспомощно боролось. Это ощущение было хуже любого удара. Это была печать, клеймо, физическое доказательство того, что я больше не принадлежу себе.

Мысль, тихая и ясная, прокралась сквозь туман боли и стыда: Может, лучше смерть?

Она не была панической. Она была спокойной, как решение сложной математической задачи. Смерть была бы концом. Концом этого холода, этой грязи, этой бесконечной череды унижений. Концом ожидания следующего визита Ноя и его людей. Концом осознания, что Киллиан, единственный, кто мог бы что-то изменить, теперь верит в моё предательство и, возможно, ненавидит меня ещё сильнее, чем они.

Я лежала и смотрела в темноту, представляя, как легко было бы просто перестать дышать. Перестать чувствовать. Но что-то глубинное, животное, инстинкт выживания, который гнал меня к той миске с кашей, всё ещё тлело где-то в самом низу. И рядом с ним — крошечная, тлеющая искра чего-то другого. Не надежды. Мести. Желания увидеть, как Ной заплатит. Как они все заплатят. Но для этого нужно было жить. А жить... было так невыносимо больно.

Я лежала и смотрела вверх, в непроглядный потолок темноты, и в нём, как на экране, проносились вспышки. Воспоминания. Яркие, живые, тёплые.

Тренировки со стрельбой у Альфреда. Его спокойный, уверенный голос за спиной: «Дыши, дочка. Плавно. Целься в сердце». Запах пороха и масла, смешанный с его дорогим одеколоном. Чувство защищённости, которое он давал, даже когда был строг.

Серебря. Её смех, заразительный и громкий. Наши бесконечные разговоры до утра в её комнате, о книгах, о глупостях, о мечтах, о парнях. Она была... просто подругой. Настоящей. Или мне так казалось?

И он. Киллиан. Все моменты с ним. Жестокие и нежные. Его зелёные глаза, которые могли быть ледяными, как изумруд, и горящими, как лесной пожар. Его прикосновения, которые могли причинять боль и дарить невероятное блаженство. Наше молчаливое понимание, которое было глубже любых слов. «Мы, наверное, любили друг друга». Нет. Я люблю его. Даже сейчас, здесь, в этой яме. Я люблю его. Это чувство было единственным, что ещё не осквернили, что осталось чистым внутри меня.

А он... он, вероятно, ненавидит меня. Он верит в ту ложь. Он думает, что я предала его самым низким способом. Эта мысль резала больнее, чем всё остальное.

И тогда, как последнюю соломинку, я ухватилась за другую мысль. Альфред. Он... мой отец. Он силён. Он всё знает. Он вытащил меня из пожара. Может... может он меня спасёт? Может, он уже ищет? Он должен знать, что Ной — предатель. Он должен...

Я прошептала в темноту, больше молитву, чем надежду:— Пожалуйста... Альфред... пожалуйста...

Слёзы снова потекли, но на этот раз не от отчаяния. От тоски по тому, что было. И от этой хрупкой, почти безумной веры в то, что кто-то, где-то там, в нормальном мире, всё ещё борется за меня. Пусть даже эта вера была последней иллюзией утопающего.

И тогда, в тишине, я услышала шорох. Сначала подумала — крысы. Их тут должно быть полно. Но звук был другим. Осторожным, целенаправленным.

И тогда в дальнем конце подвала, за пределами моей клетки, брызнул луч света. Не яркий, не режущий, а узкий, как щель, от карманного фонарика. Он скользнул по стенам, по полу, и на мгновение осветил лицо.

Э Ген.

Он был тут. Бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но это был он. Его лицо не выражало той ревнивой ярости, Были страх, вина и какая-то лихорадочная решимость.

Он, крадучись, подбежал к клетке, пригнувшись. Я инстинктивно встала, цепляясь за прутья.

— Малышка, — прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. Он просунул пальцы между прутьями, почти касаясь моей руки. — Ты тут? Слушай меня. Слушай сюда.

Он оглянулся через плечо, потом снова уставился на меня, его глаза в свете фонаря горели.— Продержись. Живой. Ещё неделю. Максимум. Я вытащу тебя отсюда. Клянусь тебе. Клянусь всем, что у меня осталось. Ясно?

Я не верила своим ушам. Это могла быть ловушка. Ещё одна игра Ноя. Но в его глазах была такая отчаянная искренность, такая боль, что у меня сердце ёкнуло. Я закивала, быстро, судорожно, не в силах вымолвить слово.

Он ещё раз сжал прутья, кивнул в ответ, и затем фонарик погас. Я услышала его быстрые, крадущиеся шаги, удаляющиеся в темноту, а затем скрип двери — тихий, осторожный.

Я осталась стоять, держась за холодные прутья, и впервые за долгие дни что-то кроме страха и отчаяния шевельнулось внутри. Очень слабая, очень хрупкая... но надежда. Он сказал неделю. Значит, мне нужно продержаться неделю. И я сделаю это. Теперь у меня была цель.

Киллиан Лэйм

Мы сидели в той же переговорной. Воздух был густым от невысказанных угроз и нашего общего бессилия. Альфред сидел напротив, лихорадочно перебирая папки с документами, его пальцы быстро, почти яростно, перелистывали страницы. Он что-то искал. Зацепку. След. Любую ниточку, ведущую к ней.

А меня... меня трясло. Изнутри. Так, что я сжимал кулаки под столом, чтобы не дать этой дрожи вырваться наружу. Всё тело было одним сплошным напряжённым нервом.

Где... где моя девочка? Пять дней. Пять чёртовых дней тишины. Ни одного выхода на связь с её чипа, который внезапно заглох. Ни одного намёка от всех наших информаторов. Она растворилась в воздухе. А эти фотографии... эти проклятые, откровенные фотографии, что пришли мне. Они жгли изнутри, как раскалённое железо. Даже если это правда... даже если она и вправду... с ним... фиг с ним. Чёрт бы побрал всё. Ярость, ревность, боль — всё это было ничтожно по сравнению с одним всепоглощающим желанием.

Я хочу, чтобы моя девочка жила.

Пусть она ненавидит меня. Пусть любит другого. Пусть она проклинает моё имя. Но она должна дышать. Должна видеть солнце. Должна быть живой. И если для этого мне нужно сжечь весь этот город дотла, перевернуть каждый камень, задушить каждого, кто мог быть причастен, своими руками... я это сделаю. Но сначала мне нужно было её найти. А пока я мог только сидеть здесь, под перекошенным от ярости взглядом Альфреда, и чувствовать, как время утекает сквозь пальцы, унося с собой её шансы с каждой секундой.

Заговорил Роман. Глава русской ветви, человек с лицом, высеченным из гранита, и холодным, методичным умом.— Надо пробить все возможные каналы проникновения на границы, — сказал он своим низким, размеренным голосом. — Все частные аэропорты, порты, нелегальные переходы. Возможно, её уже вывезли за границу. В Европу, на Восток... там проще спрятать.

Я не дал ему договорить. Встал так резко, что кресло отъехало с неприятным скрипом.— Она в Америке, — выпалил я, и мой голос прозвучал не как мнение, а как аксиома, высеченная в камне. — Я уверен. Проверить все подвалы. Все гаражи. Все заброшенные склады, чердаки, бункеры. Весь город прочесать, как вшей из одежды! И пробить до каждого вздоха Ноя Сильвера! Каждый его шаг, каждый звонок, каждую покупку в магазине! Я хочу знать, какого цвета носки он надел сегодня утром!

Роман нахмурился, его невозмутимость дала трещину.— Но... это почти невозможно! Таких объектов тысячи! Ной — не дурак, он заметит слежку такого масштаба, если ещё не заметил!

Я подошёл к нему вплотную, не обращая внимания на то, что все остальные замерли.— Вы глухие?! — мой шёпот был громче любого крика, полный такой неконтролируемой ярости, что даже Роман невольно отклонился назад. — Я. Сказал. Делать. Невозможное стало возможным с этого момента. Бросить все ресурсы. Всех людей. Все деньги. Если нужно — снести полгорода. Но найти её. Живую. Или тем, кто стоит на моём пути, я сам лично покажу, что такое «невозможно». Понятно?

В зале повисла тяжёлая тишина. Роман посмотрел на Альфреда, ища поддержки, но тот лишь медленно, без выражения, кивнул, не отрываясь от бумаг. Его молчание было приговором. Приказ нового Дона был законом. Даже если этот приказ звучал как безумие.

Роман выдохнул, кивнул мне.— Будет сделано. Начнём с подвалов в районе, где её в последний раз видели.

Я отступил, снова сел, но напряжение не спало. Теперь у них была задача. А у меня... у меня была только эта пожирающая изнутри тревога и образ её лица, который не давал покоя ни на секунду.

В кабинет, не постучав, ворвался Дэм. Моя правая рука. Его обычно бесстрастное лицо было напряжённым. В такой момент это значило только одно — серьёзные проблемы.

— Чего тебе?! — рявкнул я, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Сейчас не до тебя! Говорил всем не мешать!

Но он не отступил. Сделал шаг вперёд и выпалил, понизив голос:— Чха Э Ген. Он выбрался. Из клетки.

Слова ударили, как обухом. Я вскочил. Клетка. Та самая, усиленная, под круглосуточной охраной, куда я приказал его бросить после того, как он чуть не сжёг заживо мою девочку. И он выбрался.— Как, блять?! — мой голос был низким и звенящим.

— Охрана нейтрализована — усыплена газом. Замки вскрыты профессионально. Он исчез.

Весь мой гнев, вся ярость, которую я пытался направить на поиски, мгновенно сфокусировались на одной точке. Этот ублюдок. Этот псих, который посмел поднять на неё руку, теперь на свободе. И он не просто сбежал. Ему помогли. Значит, у него есть сообщники. И если он уже пытался убить её один раз, что помешает ему попробовать снова, теперь зная, что я его ищу и что она где-то спрятана?

— Он пойдёт за ней, — прошипел я, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Если узнает, где она. Или если просто захочет добить то, что начал. — Я посмотрел на Дэма. — Бросить всё. Всех, кто не рыщет по подвалам. Найти его. Первым. Живым или мёртвым — неважно. Но если живым — я хочу его здесь. Чтобы он успел всё рассказать, прежде чем я отправлю его в ад лично. Он знает что-то. Должен знать. Найти его!

И тогда — резкий, сухой хлопок с улицы, больше похожий на лопнувшую шину, чем на выстрел. Но я узнал этот звук. Глушитель.

Окно на противоположной стене взорвалось не с грохотом, а с тихим, зловещим звоном. Сквозь летящие осколки, будто в замедленной съёмке, ввинтилась пуля. Она прошла через комнату с хирургической точностью и вошла прямо в висок старейшине, который только что усомнился в моём приказе.

Его тело дёрнулось, как у куклы, и осело на стол. Тишина, наступившая после, была громче любого взрыва. Все замерли, глядя на растущее красное пятно на столешнице.

Сопротивление — любое, даже в мыслях — закончилось в тот же миг. Не словами, а свинцом.

Началась война. Не тайная, не закулисная. Настоящая. Кто-то только что объявил её, выбрав целью не Альфреда и не меня, а одного из главных игроков. Послание было ясным: они сильны, они дерзки, и они не позволят нам действовать.

Я встал, и движение моё было спокойным, почти медленным, в контраст с бушующей внутри бурей.— Всем в укрытие. Сейчас, — сказал я ровно, и в голосе не дрогнуло ни единой ноты. Охранники, выйдя из ступора, бросились выполнять приказ. — Дэм, перекрой все подходы к зданию. Найти стрелка. Мёртвым. Остальным — продолжить поиск по плану. Кто бы это ни был, они хотят нас отвлечь. Не дадим им этого шанса.

Война пришла к нашему порогу. Что ж. Значит, мы будем воевать. Но параллельно. Потому что ни одна война не отменит главной цели — найти её.