23 Глава. Начало окончательной любви.

— Дон мафии всей Америки, Европы и Азии представил Селесту своей дочерью.

— И что... теперь? — голос Киллиана прозвучал приглушённо, но в нём слышалось напряжение.

Чха Э Ген сильнее вжал педаль газа в пол, и двигатель взревел в ответ.

— Если он узнает, что мы планировали что-то против неё, нас прикончат и выбросят где-нибудь в океане, — его слова прозвучали как приговор.

— Ты же сам говорил, что родители Селесты погибли во время операции по ликвидации Вайдеров.

— Альфред — не её отец по крови. Но чтобы кто-то стал для него настолько близок... это единичный случай. — В голосе Чха Э Гена послышалась тревожная нота. — Он даже с женой развёлся без сожаления, когда та попыталась вмешаться в его дела. А эту девочку он представил как дочь.

Чха Э Ген резко вырулил на обочину, шины с визгом задели бордюр. Его пальцы с такой силой сжали руль, что кожа затрещала.

— Киллиан, — его голос стал резким, почти металлическим, — мы обязаны расторгнуть контракт. Я лично сообщу заказчику.

Из динамика донеслось тяжёлое дыхание, а когда Киллиан заговорил, каждый звук был наполнен подавленной яростью:

— Нет.

— Ты обезумел? — Чха Э Ген с силой ударил ладонью по приборной панели. — После того, что мы только что узнали?

— Из-за неё погибло всё... — голос Киллиана внезапно сорвался, обнажив давнюю, незаживающую рану. — Всё, что имело для меня значение.

— Киллиан, опомнись! — в голосе Чха Э Гена впервые прозвучала настоящая тревога. — Это чистое самоубийство!

— Мне ПЛЕВАТЬ!

Эти слова прозвучали как рычание раненого зверя — хриплое, наполненное такой бездонной болью и одержимостью, что у Чха Э Гена по спине пробежали мурашки. Он медленно выдохнул, понимая, что имеет дело не с расчётом, а со слепой, саморазрушительной яростью.

— Ты же сам, Э Ген, сказал, что она виновата, — голос Киллиана прозвучал приглушённо, но в нём слышалась стальная убеждённость, смешанная с глухой болью.

Чха Э Ген замер, чувствуя, как тяжесть собственных слов обрушивается на него. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть внезапно нахлынувшую усталость.

— Киллиан... — его голос дрогнул, в нём слышалась попытка достучаться до разума, который уже отключился, уступив место слепой ярости.

Но прежде чем он смог продолжить, Киллиан произнёс с ледяным спокойствием, в котором таилась бездонная пропасть отчаяния:

— Я дойду до конца.

В этих словах не было ни злобы, ни жажды мести — лишь пугающая, фатальная решимость человека, которому нечего терять.

Киллиан стоял на пороге своей квартиры, капли холодной воды стекали по его напряжённой спине. Полотенце, накинутое на бёдра, едва скрывало влажную кожу и резкие линии мышц.

В дверном проёме замерла Селеста — в облегающих джинсах и тонком топике, оставлявшем плечи босыми. Её пальцы дрогнули, потянувшись к нему в немом порыве.

— Киллиан... — её голос прозвучал как выдох, полный неуверенности и надежды.

Но он резко отпрянул, будто её прикосновение могло обжечь. Его глаза, обычно пылающие страстью или гневом, теперь были пусты и холодны.

— Не лезь ко мне, — прозвучало тише шёпота, но с такой неумолимой твёрдостью, что воздух вокруг словно застыл.

— Что...? — её голос дрогнул, в глазах мелькнуло неподдельное недоумение и боль.

— Я сказал, блять, не лезь ко мне! — его крик прозвучал резко и грубо, заставив её вздрогнуть всем телом.

Она сделала неуверенный шаг вперёд, переступив порог его квартиры, словно пытаясь сократить расстояние, которое он так яростно создавал.

В ответ он рассмеялся — коротко, резко, без единой нотки веселья. Этот звук был леденящим, полным презрения и чего-то надломленного, от чего по её коже пробежали мурашки.

— Пошла вон! — прорычал он, и в его глазах пылала такая ярость, что она инстинктивно отступила назад, за порог.

Селеста Рэйвен

Я молча вышла из его квартиры, не в силах произнести ни слова. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, который отозвался в тишине гулким эхом. Переступив порог своей квартиры, я почувствовала, как подкашиваются ноги.

Всё, что я сдерживала, вырвалось наружу. Я рухнула,села на кровать, и слёзы хлынули ручьями, оставляя на простыне мокрые пятна. Каждое воспоминание о нём — его прикосновения, его редкие улыбки, его «Килли» — теперь обжигало болью.

«Я... я ему свою жизнь, последние месяцы...» — думала я, сжимая подушку так, что пальцы немели. А он... Он оттолкнул меня, как какую-то назойливую муху.

Дверь бесшумно приоткрылась, впуская в полумглу комнаты его высокую фигуру. Уже одетый. Я упрямо смотрела в стену, делая вид, что его нет, что этот вихрь из боли и гнева не стоит моего внимания.

Он мягко подошёл и опустился на корточки передо мной, его взгляд пытался поймать мой.

— Мышка... — его голос прозвучал приглушённо, почти шёпотом, наполненным отголосками недавней ярости и чем-то ещё — сожалением? усталостью?

— Пошёл вон! — вырвалось у меня с той же горькой силой, что и у него ранее, и я закрыла лицо руками, пытаясь спрятать размытые слёзами глаза.

Но вместо ухода его пальцы осторожно сомкнулись на моём колене — лёгкое, почти робкое прикосновение, которое странным образом жгло сильнее, чем его недавний крик.

— Я не хочу тебя видеть, Киллиан, — прошептала я, отворачиваясь, но он мягко, но настойчиво убрал мою руку с лица.

Его пальцы коснулись моей щеки, смазанной размазанной тушью. Я знала, как выгляжу — красные глаза, заплаканное лицо, беспомощная и разбитая.

— Мне жаль, — прозвучало тихо, и в его голосе не было ни злобы, ни привычной холодности. Только усталое, безоговорочное раскаяние.

Он взял мою руку и прикоснулся губами к тыльной стороне ладони. Его взгляд, направленный на меня снизу вверх, был полон искреннего раскаяния, словно у провинившегося щенка. Хотя, если быть честной, более жалкое зрелище сейчас представляла только я сама.

— Мне очень обидно, — прошептала я, чувствуя, как снова подступают слёзы.

Он молча кивнул, его рука легла на моё бедро и начала мягко, почти заботливо поглаживать.

— Я сорвался. Не должен был, — прозвучало тихо, но в этих простых словах было больше искренности, чем в любых долгих оправданиях.

Он медленно поднялся и наклонился ко мне. Слёзы снова выступили на глазах, застилая взгляд влажной пеленой. Он нежно прикоснулся губами к уголку моего глаза, словно пытаясь убрать каждую слезинку. Затем его поцелуи опустились на щёки, на кончик носа — лёгкие, как прикосновение крыла бабочки.

Его пальцы мягко погрузились в мои волосы, расчёсывая пряди и успокаивающе поглаживая. В этом простом жесте было столько нежности, что боль внутри начала понемногу отступать, уступая место тихому облегчению.

— Прости, мышка.

Он... извинился?

— Что? — я не поверила своим ушам.

— Прости меня, милая, — повторил он, и в его голосе не было ни капли привычной надменности, только искреннее раскаяние.

Он осторожно обнял меня, прижавшись лицом к моей шее. Его дыхание было тёплым и неровным, а пальцы дрожали, впиваясь в мою спину, словно он боялся, что я исчезну.

— Прости, прости... мне так жаль... я так перед тобой виноват... — его голос срывался на шёпот, в нём звучала такая глубокая, отчаянная боль, что у меня похолодело внутри.

— Эй... Киллиан? — тихо позвала я, пытаясь отстраниться, чтобы увидеть его лицо.

Но он лишь сильнее прижал меня к себе, его объятия стали почти болезненными, вытесняя воздух из лёгких.

— Прости, прости... — он повторял это словно заклинание, и постепенно до меня стало доходить: это раскаяние было слишком всепоглощающим, слишком горьким.

Будто он извинялся вовсе не за свою вспышку гнева десять минут назад, а за что-то гораздо большее. За что-то непоправимое.

Мне удалось слегка отстраниться. Я заглянула в его глаза, и сердце сжалось — в этих изумрудных глубинах бушевала настоящая буря из боли и отчаяния, словно он внезапно столкнулся с давно похороненным призраком.

— Килли... — прошептала я, и он вздрогнул, будто от прикосновения раскалённым железом. — Я тебя прощаю. Только, пожалуйста, успокойся.

Мои пальцы мягко коснулись его щеки, и он закрыл глаза, глубоко вздохнув, словно пытаясь вобрать в себя мои слова как спасительный воздух.

Я обняла его, прижавшись лицом к его шее, и начала успокаивающе гладить по волосам. В этой роли было что-то перевёрнутое — ведь обычно он был тем, кто давал опору, а не искал её.

Но сквозь его учащённое дыхание, через дрожь в теле, которую он тщетно пытался скрыть, я чувствовала: эта боль была глубже, старше и острее моей сиюминутной обиды. Возможно, мои слёзы текли по поверхности, а его отчаяние копилось годами, и сейчас оно прорвалось наружу, сметая все барьеры.

*            *            *

Я стояла перед гардеробом в своей спальне, разглядывая бесконечные ряды нарядов — от строгих брючных костюмов до роскошных вечерних платьев. Мероприятие, на которое меня пригласил Киллиан, требовало тщательного выбора.

В дверном проёме мелькнула тень. Я обернулась и увидела его, прислонившегося к косяку.

— Килли?

— Одень что-нибудь... до жути короткое, мышка, — произнёс он с лёгкой ухмылкой, но в глазах плясали искорки настоящего восхищения.

— Киллиан! — возмутилась я, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Ладно, ладно... — он отступил, поднимая руки в шутливой капитуляции, и скрылся в соседней комнате, оставив меня с мыслями, внезапно переключившимися с выбора образа на его вызывающую улыбку.

Мой взгляд упал на платье из атласного шелка насыщенного бордового оттенка. С бретельками-струнками и откровенно коротким кроем — именно то, что он просил. Я взяла его в руки, и нежная, но капризная ткань тут же смялась под пальцами.

«Придётся надеть то бельё из Victoria's Secret», — мелькнула мысль. Тот самый комплект, что я приберегала для особого случая — кружевной, почти невесомый, который не оставит следов на такой требовательной ткани.

Хотя... с какой стати я должна ему подчиняться?

Мой взгляд скользнул мимо вызывающего наряда и остановился на другом платье — бежевом, строгом, с длинными рукавами и элегантным корсетом, ниспадающим до самого пола. Оно выглядело потрясающе — сдержанно, изысканно и бесконечно далеко от того, что он себе представлял.

Уголки губ непроизвольно поползли вверх. Возможно, сегодня вечером он получит не ту кошечку, которую ожидал.

Я надела платье. Корсет мягко, но уверенно подчеркнул линию талии, а струящийся силуэт делал каждое движение изящным. Оно было не просто красивым — в нём была та самая утончённость, что говорит о вкусе громче любого крикливого наряда. И хотя крой был скромным, по безупречному крою и шелковистости ткани я сразу поняла — оно стоило целое состояние.

Устроившись за туалетным столиком, я нанесла лёгкий тон, подчеркнула глаза нежными розовыми тенями, добавила прозрачный блеск на губы и лёгкий румянец. Затем специальными заколками аккуратно убрала свои кудри в элегантный пучок, оставив несколько обрамляющих лицо прядей, которые смягчили образ.

Надела туфли — белые, изящные, на невысоком каблуке, словно созданные для этого наряда.

Подошла к зеркалу. Лёгкий макияж, подчёркивающий естественную красоту, элегантная причёска, бежевое платье с тончайшими узорами на корсете, которые при свете переливались мягким блеском. Юбка, струящаяся при каждом движении, была украшена такими же мерцающими вкраплениями. И завершающий штрих — те самые белые туфли, связывающие весь образ воедино.

Идеально.

Я вышла из спальни. На пороге гостиной, прислонившись к косяку, стоял Киллиан в идеально сидящем чёрном смокинге. Его взгляд скользнул по мне — и на долю секунды в его глазах вспыхнуло неподдельное, почти шокированное восхищение, прежде чем он успел погасить его и отвести глаза.

— Сойдёт, — проронил он с напускной небрежностью. — Но я вроде говорил про что-то... короче.

Я прошла мимо него к выходу. Он протянул руку, открывая дверь, и мы вышли в подъезд.

— Я сама решаю, что надеть, Котик, — сказала я, глядя прямо перед собой.

Он замедлил шаг.

— Котик? — в его голосе прозвучала смесь недоумения и зарождающейся улыбки.

— Ага. Надоедливый и постоянно дикий, — парировала я, чувствуя, как углы губ предательски подрагивают.

Он тихо усмехнулся, закрыв дверь электронным ключом, и его руки мягко обхватили мою талию сзади, притягивая к себе.

— Ты шикарна, мышка, — его дыхание коснулось уха, низкий голос прозвучал как ласка.

— Почему я мышка? — спросила я, притворно ворчливо, хотя его объятия заставляли сердце биться чаще.

— Не знаю, — признался он, и его губы скользнули по моему виску. — Но ты всё равно шикарна.

Я рассмеялась, повернув к нему голову. В ответ он коснулся моих губ своим поцелуем — на удивление мягким, почти аккуратным, словно боялся спугнуть мгновение.

Он чуть отстранился, но его рука по-прежнему оставалась на моей талии, тёплой и уверенной. Мы направились к лифту, и в этом простом движении было что-то новое — лёгкость, которой раньше не хватало.

Мы вошли в лифт, и он плавно тронулся вниз. Киллиан усмехнулся — мягко, искренне, без привычной насмешки. Что-то в его взгляде изменилось... что-то глубокое, но я не могла понять что именно.

Мы вышли на подземную парковку, и я оглядела ряды машин.

— Где твоя машина?

— Я купил эту парковку, — равнодушно ответил он.

— Что?

— Здесь все мои машины, — он повёл меня к высокой белой машине, открыл дверь и помог сесть.

Он завёл двигатель, и мы тронулись. Его рука, как всегда, легла на моё бедро, пальцы начали медленно поглаживать кожу сквозь ткань платья.

Мы выехали на ночные улицы Нью-Йорка, и по направлению движения я поняла, что путь лежит в самый центр города.

— Мы в ресторан? — уточнила я.

— Да. Там будут аукционы и инвесторы, — ответил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Мило, — протянула я, глядя на мелькающие огни.

Он лишь кивнул, плавно сворачивая на главную магистраль.

— А почему так поздно? — поинтересовалась я.

— Дорогая, ты же знаешь, какие люди там будут, — его голос прозвучал спокойно, но с лёгким намёком.

— А?

— Мафия, малышка, — коротко бросил он, и в этих словах прозвучала вся суровость предстоящего вечера.

Мы подъехали к монументальному зданию, где на первом этаже располагался шикарный ресторан с позолоченными витринами. Выйдя из машины, мы направились ко входу. Охрана почтительно склонила головы, пропуская нас внутрь.

В холле к нам сразу же устремились двое — элегантная девушка и подтянутый мужчина в безупречных костюмах.

— Мистер Лэйм и миссис Рэйвен, вам сюда, — почти одновременно произнесли они, указывая направление.

Киллиан коротко кивнул, взял меня за руку и уверенно повёл вглубь зала, его пальцы мягко, но твёрдо сомкнулись вокруг моих.

Мы вошли в зал. Он был огромным, поражающим воображение роскошью: хрустальные люстры, позолота, бархатные драпировки и сцена в глубине. Сотни столиков тонули в полумраке, создавая интимную атмосферу.

В тот момент, когда мы переступили порог, десятки глаз устремились на нас. На Киллиана смотрели с подобострастным восхищением, с лёгким страхом и уважением. А на мне взгляды задерживались дольше — оценивающие, любопытные, некоторые с нескрываемым сомнением. Я почувствовала, как спина непроизвольно выпрямилась под этим молчаливым давлением.

Мой взгляд скользнул в самую глубину зала и остановился на знакомой фигуре. Альфред сидел за одним из столов, увлечённый беседой, и пока не заметил меня.

Мы с Киллианом устроились за нашим столиком — заметно более просторным, чем остальные.

— Можно... я кое с кем поздороваюсь? — тихо спросила я.

— Что? — он нахмурился, его пальцы сжали бокал. — С кем ты собралась здороваться на этом мероприятии?

В его голосе прозвучало не только удивление, но и лёгкая, едва уловимая тревога.

Я почувствовала, как под взглядом Киллиана по спине пробежали мурашки. Его молчание было красноречивее любых слов — напряжённым, тяжёлым, наполненным невысказанными вопросами.

— Это мой... назовём его отцом, — нашла я более осторожные слова, но твёрдость в голосе не дрогнула. — Тот, кто заменил мне семью.

Не дожидаясь ответа, я поднялась и направилась сквозь шумный зал. С каждым шагом роскошное платье мягко шелестело вокруг ног, а сердце отчаянно стучало где-то в горле. Альфред сидел в глубине помещения, за огромным столом, напоминающим трон. Окружённый суровой охраной и важными людьми, он казался неприступной крепостью.

Сделав последний шаг, я тихо, почти шёпотом позвала:

— Альфред?

Сидевший рядом с ним мужчина резко обернулся, его лицо исказило возмущение:

— девочка , как ты обращаешься  к господину Джонсону?!

Но Альфред уже поднимался. Его строгие черты смягчились, а в глазах вспыхнула тёплая, искренняя радость, когда он протянул ко мне руки:

— Дочка! Что ты здесь делаешь?

— Меня парень пригласил сюда, — ответила я, чувствуя лёгкую улыбку на своих губах.

— Да? И кто этот счастливец? — в его голосе прозвучала отеческая забота, но также и лёгкая настороженность.

— Киллиан Лэйм.

Его глаза внезапно вспыхнули чем-то неуловимым — не то удивлением, не то тревогой, скрытой за мгновенной маской контроля.

— Киллиан? — переспросил он, и в этом одном слове повисла целая буря невысказанных вопросов.

— Да, — кивнула я.

В этот момент я ощутила на себе тяжёлый, почти физический взгляд. Обернувшись, я встретилась с двумя парами глаз: холодными, оценивающими глазами Чха Э Гена и пылающим, напряжённым взглядом Киллиана, который, казалось, пронзал пространство зала. Воздух вокруг внезапно стал густым и тяжёлым.

Альфред мягко обнял меня, и его губы коснулись моей щеки в лёгком, почти невесомом поцелуе. Но в этом жесте не было прежней теплоты — лишь тревожная напряжённость.

— Что ж, дочка, иди. У меня дела с инвесторами, — его голос прозвучал ровно, но взгляд, скользнувший за мою спину к Э Гену и Киллиану, стал острым, как клинок. — А своим... «друзьям» передай, что я всё знаю.

— Что? — я почувствовала, как похолодели кончики пальцев. — Пап, что ты знаешь?

Он наклонился ко мне, и его шёпот был подобен ледяному ветру:

— Скажи им два слова. «Пляж». «Месть».

Воздух вокруг нас сгустился. Эти слова, произнесённые с убийственной чёткостью, повисли в пространстве, наполненные тяжестью давно похороненных тайн. Я увидела, как изменилось выражение его лица — в глазах читалась не просто осведомлённость, а готовая сорваться с цепи ярость, которую он едва сдерживал.

Я медленно кивнула и вернулась к столику, где сидели Киллиан и Чха Э Ген. Присев, я почувствовала, как воздух вокруг стал густым и тяжёлым.

— Киллиан, — я перевела взгляд с него на Э Гена, — папа просил передать, что он всё знает. И сказал сказать вам два слова.

— Что? — голос Киллиана прозвучал напряжённо.

— Пляж. Месть.

Э Ген резко побледнел, его пальцы впились в ткань пиджака с такой силой, что костяшки побелели. Казалось, он пытался ухватиться за что-то реальное в мире, который внезапно начал рушиться.

Киллиан медленно повернул голову в сторону Альфреда. Их взгляды встретились через зал — два хищника, измеряющих силы. В глазах Киллиана бушевала ярость, смешанная с холодным расчётом, в то время как взгляд Альфреда был непроницаемым, но не менее опасным.

Я сидела между ними, чувствуя, как эти невысказанные угрозы вибрируют в воздухе, и понимала, что только что стала свидетелем начала войны.

— Что это значит? — спросила я, но они словно не слышали меня, полностью поглощённые своим немым диалогом.

— Надо расторгнуть контракт, Киллиан! — прошипел Э Ген, его пальцы всё ещё сжимали пиджак.

— Да. Да, — Киллиан медленно кивнул, его взгляд наконец оторвался от Альфреда и устремился в пустоту. — Я понял, что не хочу мстить.

— Из-за Джонсона? — в голосе Э Гена прозвучало недоверие.

— Нет, — резко ответил Киллиан, и его глаза внезапно встретились с моими. — Вовсе нет.

В этих словах была странная смесь облегчения и боли, будто он только что сбросил тяжёлое бремя, но вместе с ним и часть себя.

— Если он всё знает, Лэйм, он нас не оставит в живых! — Э Ген говорил сквозь стиснутые зубы, его обычно невозмутимое лицо исказил страх. — И никакие связи теперь не помогут!

— Помогут, — Киллиан отрезал резко, но в его голосе не было прежней уверенности, лишь вымученное спокойствие.

Его взгляд снова встретился со взглядом Альфреда через зал. Казалось, между ними протянулась невидимая нить понимания, наполненная угрозой и каким-то странным уважением.

— Он не убьет нас, — произнёс Киллиан тише, скорее пытаясь убедить в этом самого себя.

— Эй, — я не выдержала, глядя на них обоих. — Вы что, про моего папу? Зачем ему вас убивать?

Они замолчали. Гнетущая тишина была красноречивее любых слов. Они оба смотрели на меня, и в их глазах читалось одно — они что-то скрывали. Что-то огромное и тёмное, что висело между нами, угрожая разрушить всё, что только начало налаживаться.

Взгляд Киллиана снова впился в Чха Э Гена, и в его глазах застыла стальная решимость, смешанная с глубоким недоверием.

— Я не буду мстить, — произнёс он отчётливо, отчеканивая каждое слово, — потому что больше не верю в то, что ты мне сказал.

Он сделал паузу, и воздух вокруг словно сгустился, наполнившись невысказанной угрозой.

— Но если... — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, — если это правда, то конец будет один.

В этих словах не было места для компромисса — лишь холодная, безжалостная определённость.

— Вы... вы меня пугаете, — прошептала я, и голос дрогнул, выдав внутреннюю дрожь.

Киллиан тут же повернулся ко мне. Его рука мягко обвила мою талию, а губы коснулись макушки в успокаивающем поцелуе.

— Не лезь во взрослые дела, милая, — произнёс он тихо, но в его словах прозвучала не просьба, а предупреждение.

— Что с моим папой? — не унималась я, пытаясь поймать его взгляд.

— Ничего, милая. Ничего, — он покачал головой, но его глаза упорно избегали моих, выдавая скрытую тревогу.

В зал плавно вошли официанты, начиная расставлять изысканные блюда на столах. В этой суете Чха Э Ген молча поднялся и направился к своему столику, его фигура быстро растворилась среди гостей.

— Я пойду в уборную, — тихо сказала я, чувствуя необходимость на мгновение остаться наедине с собой.

— Давай, милая, — Киллиан мягко кивнул, его пальцы слегка сжали мою руку перед тем, как отпустить.

Я зашла в уборную, поразившись её роскоши: мраморные раковины, огромные зеркала с золотой подсветкой, просторные кабинки. Подойдя к одному из зеркал, я принялась поправлять макияж и пряди волос, выбившиеся из пучка.

В этот момент в помещение впорхнули две девушки лет двадцати пяти, продолжая оживлённую беседу и сначала не замечая меня.

— Видела, с кем Лэйм пришёл? Позор... Ему самые шикарные модели предлагались, а он... — одна из них бросила пренебрежительный взгляд в мою сторону через отражение в зеркале.

Её подруга хихикнула, доставая помаду.— Может, он так, на пару раз. Типа, эксклюзив попробовать.

— Да, наверное, — фыркнула первая, и их смех эхом разнёсся по просторному помещению.

Я опустила взгляд, чувствуя, как горячая волна обиды и досады подступает к горлу, но решила не подавать вида.

Первая девушка, с вызывающей ухмылкой, подошла ко мне вплотную.

— Эй, как тебя там? — её голос звенел ядовитым сладковатым тоном. — Мой парень быстро пробил тебя, и мы узнали, что ты из  приюта. Ахах! Где ж твои родители, а? Сдохли?

Слова впились в меня как лезвия. Всё внутри на мгновение онемело и похолодело, будто я провалилась в ледяную воду. Я медленно подняла на неё взгляд, но в нём теперь не было и тени обиды или растерянности — только бездонная, кристально чистая ярость, холодная и острая, как зимний ветер.

— Что? — спросила я, и в воздухе повисла звенящая тишина.

— Ну... ты скажи, — её голос стал сладким, как сироп, но глаза сверкали жестокостью, — сколько Лэйм будет пользоваться сироткой, чтоб я потом стала его девушкой. Или... Тебя кто-то защитит?

Она сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— Ах да, родителей нет.

Её слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие.

Она обернулась к своей подружке. Я резко схватила её за идеально уложенные светлые волосы и дёрнула на себя, заставив вскрикнуть от неожиданности и боли.

— Что ты сказала? — мой голос прозвучал низко и звеняще. — Кто мои родители? Кто мной пользуется?

— Я... я... — она захлёбывалась, пытаясь вырваться, её глаза округлились от шока.

Я с силой оттолкнула её к стене. Она ударилась о плитку и грузно осела на пол. Не давая опомниться, я опустилась на неё сверху, прижав коленями.

— А ну, повтори! — рывком встряхнула её за волосы, заставляя встретиться взглядом.

В ответ — лишь испуганный вздох. Горячая волна ярости ударила в виски, и моя ладонь с размаху опустилась на её щёку. Звук удара отдался эхом в пустой уборной.

Ее Подруга нарушительницы спокойствия, вся дрожа, выскочила из уборной с оглушительным криком: «Убивают! Помогите!»

Мгновение спустя пространство у туалета заполнилось людьми. Первыми я увидела массивных охранников, затем Киллиана, чьё лицо было искажено смесью ярости и беспокойства, и Альфреда, который стремительно подбежал ко мне и помог подняться.

— Дочка, что случилось?! — его голос, обычно властный и уверенный, сейчас звучал взволнованно и отечески заботливо.

В зале воцарилась гробовая тишина. Все взгляды были прикованы к нам. Я подняла глаза и встретилась взглядом с той самой блондинкой, которая теперь сидела на полу, прижимая руку к покрасневшей щеке. В её глазах читался шок, унижение и затаённая злоба.

Киллиан стоял неподвижно, его сжатые кулаки и напряжённая поза выдавали готовность в любой момент ринуться в бой. Альфред же, обняв меня за плечи, смотрел на происходящее с холодной, безмолвной яростью, которая была страшнее любых криков.

— Всё хорошо, пап. Не беспокойся, — мой голос прозвучал удивительно спокойно, учитывая обстоятельства. — Просто... некоторые не понимают своего места.

Альфред медленно кивнул, но его глаза, тёмные и бездонные, обещали бури. Он обвёл зал взглядом, и его слова, тихие, но отчётливые, повисли в воздухе, как приговор:

— Дочка, если кто-то тебя тронет... Он труп.

Его взгляд, тяжёлый и целенаправленный, на мгновение метнулся к Киллиану. В этом молчаливом обмене между ними пробежала целая буря — вызов, предупреждение, напоминание о какой-то старой, неразрешённой истории.

Киллиан принял этот взгляд, не моргнув. Его собственное лицо оставалось каменной маской, но в глазах, устремлённых на Альфреда, плясали опасные искры — смесь вызова, уважения и чего-то ещё, глубоко спрятанного. Он понимал, что эти слова относятся не только к плачущей на полу девушке.

Воздух сгустился. Все присутствующие, затаив дыхание, наблюдали за этой немой дуэлью двух титанов, понимая, что стали свидетелями чего-то гораздо большего, чем женская ссора.

Я молча кивнула и направилась к выходу из уборной. Толпа расступилась передо мной, образуя живой коридор. В воздухе висело напряжённое молчание, нарушаемое лишь приглушёнными всхлипами той самой блондинки.

И тут сзади раздался голос Альфреда, низкий и не оставляющий пространства для возражений:

— А ты, Лэйм, будешь сейчас разговаривать со мной.

Эти слова, произнесённые с холодной, властной интонацией, заставили меня замедлить шаг. Я обернулась и увидела, как Киллиан замер на месте. Его спина выпрямилась, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он медленно повернулся к Альфреду, и в его взгляде читалась готовая вспыхнуть в любой момент ярость, которую он с трудом сдерживал

Спустя тридцать минут он вернулся к нашему столику. Его лицо было маской абсолютного, почти неестественного спокойствия. Не говоря ни слова, он набрал номер Чха Э Гена.

— Э Ген, — его голос прозвучал ровно, без единой нотки сомнения, — я же говорил, что она не виновата. Она не виновата. Я, конечно, верю не на все сто, но... пусть будет так.

Он отложил телефон, и лишь тогда повернулся ко мне. И прежде чем я успела что-то сказать, я увидела нечто странное: уголки его губ дрогнули в чём-то, что было поразительно похоже на улыбку. Не ту насмешливую или жестокую ухмылку, к которой я привыкла, а на что-то более мягкое, почти... облегчённое.

Он вдруг, словно не в силах сдержать порыв, потянул меня к себе вместе со стулом. Деревянные ножки противно скрипнули по полу.

— Эй, ты чего? — вырвалось у меня, больше от неожиданности, чем от протеста.

— Ничего. Молчи, — прозвучало не как приказ, а скорее как просьба, пока он обнимал меня — крепко, почти до боли, но в то же время с непривычной нежностью.

Его пальцы впились в ткань моего платья, а щека прижалась к моему виску. В этом объятии не было страсти — лишь какая-то глубокая, отчаянная потребность в близости, словно он искал в ней опору.

— Что с тобой...? — прошептала я, чувствуя, как его объятия становятся ещё крепче.

Он прижимал меня ближе, будто пытаясь стереть любое расстояние между нами.

— Мне безумно хорошо с тобой, — его слова, тихие и лишённые привычной насмешки, прозвучали как признание, вырвавшееся помимо воли.

Его губы коснулись моей шеи в невесомом, почти воздушном поцелуе, от которого по коже побежали мурашки. Затем он мягко, почти с сожалением отстранился, но его рука всё ещё лежала на моей талии, сохраняя лёгкий, но ощутимый контакт.

Мой взгляд случайно встретился с Чха Э Геном через зал. Его лицо было холодной маской, но я заметила, как его пальцы с такой силой сжимают вилку, что костяшки побелели, будто он пытался не просто её согнуть, а сломать пополам.

Но этот безмолвный поединок взглядов был внезапно прерван. К моим губам мягко прикоснулась вилка с кусочком десерта. Я перевела взгляд на Киллиана, сидящего рядом.

— Киллиан..?? — мои глаза широко раскрылись от неожиданности.

Но, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я медленно открыла рот, принимая угощение, не в силах отвести от него изумлённого взгляда.

Я машинально откусила кусочек десерта, всё ещё не в силах осознать происходящее. Затем он поднял руку и большим пальцем нежно стёр крошку с уголка моих губ.

Что... с ним такое? Это не было похоже на привычную ему насмешливую нежность или демонстративное владение. В его движениях была какая-то новая, непривычная мягкость.

И тогда до меня начало доходить. Лёгкая улыбка, тронувшая его обычно напряжённые губы. Спокойный, почти безмятежный взгляд. Неужели... он выглядит счастливым? По-настоящему?

На сцене раздался усиленный микрофоном голос. Там, за специально расставленными столами, начинался аукцион. Я поднесла ко рту свою вилку, собираясь продолжить ужин.

Мужчина с благородной проседью, среднего роста, объявил без лишних церемоний:— Добро пожаловать, дорогие коллеги. Приступим. Первый лот:Он жестом представил антикварную вазу, стоявшую на подиуме. Я отломила ещё кусочек запечённого картофеля, чувствуя его нежную текстуру.

— Начальная цена — миллион долларов.

Я медленно пережёвывала, наблюдая, как зал оживился, погружаясь в азарт торгов. Звон вилок, приглушённые голоса и возрастающие цифры создавали странный звуковой фон для моего ужина.

Сменилось ещё несколько лотов — картины, старинные часы, украшения попроще. Затем аукционист поднял в руках ожерелье. Белое золото переливалось под светом софитов, а изумруды, холодные и глубокие, словно капли океана, вспыхивали зелёным огнём.

— Начальная цена... два миллиона долларов.

Мои глаза против воли на мгновение прилипли к этим камням, в них отразился немой восторг, прежде чем я одёрнула себя и пробормотала:

— Что за цены... Безумие.

Рядом раздался лёгкий шелест ткани. Киллиан, не говоря ни слова, просто поднял руку. Его движение было спокойным и уверенным, будто он назначал цену за чашку кофе, а не за драгоценность стоимостью с небольшой остров.

Сзади раздался знакомый низкий голос, прозвучавший чётко и весомо. Альфред.

— Два с половиной.

— Два и шестьсот тысяч, — парировал Киллиан, даже не оборачиваясь.

— Три, — тут же отозвался Альфред.

— Три и четыреста, — парировал Киллиан, его пальцы мягко сжимали моё запястье, будто успокаивая.

— Четыре.

Они продолжали перебивать друг друга, поднимая ставки, и с каждым их словом я всё яснее понимала: неважно, чей голос в итоге назовёт победную сумму. Получатель этого ожерелья всё равно буду я.

Когда сумма перевалила за десять миллионов, я не выдержала и резко повернулась к Киллиану.

— Киллиан, хватит!

— Эй, милая, — он попытался успокоить меня тоном, каким говорят с капризным ребёнком.

— Киллиан, не смей повышать ставку! — в моём голосе прозвучала уже не просьба, а требование.

Но он лишь встретил мой взгляд, и в его глазах читалась непоколебимая решимость.

— Двенадцать, — произнёс он чётко, и это слово прозвучало как приговор.

Альфред на другом конце зала на мгновение замолчал, оценивая ситуацию.

Я быстро помотала головой в сторону Альфреда, и он, мгновенно поняв мой безмолвный сигнал, слегка кивнул в ответ.

— Сдаюсь, — произнёс папа, и в его голосе не было ни досады, ни злости — лишь тихое одобрение.

Я перевела взгляд на Киллиана, ожидая увидеть в его глазах торжество победителя. Но его взгляд был спокоен и серьёзен. Он не соперничал с Альфредом — он просто... получал то, что, по его мнению, должно было принадлежать мне. Он коротко кивнул, как бы завершая сделку, и спокойно вернулся к еде, словно только что купил не драгоценность за астрономическую сумму, а просто взял в ресторане дополнительную порцию хлеба.