22 Глава. - Киллиан, это конец.

Моя койка стала островком под прицелом ледяных глаз Киллиана. Он не сводил с меня взгляда, и эта немая пытка длилась уже который миг. Внезапно дверь в палату с силой распахнулась, впустив Ноя и Серебью. Серебья, как вихрь, метнулась ко мне и укрыла в своих объятиях.

— Селеста, всё хорошо? — её голос дрожал от волнения.

Ной подошёл следом, его молчаливое участие было красноречивее любых слов.— Родная, как ты? — произнёс он, мягко касаясь моей руки.

Именно в этот момент их взоры упали на неподвижную фигуру в углу. Серебья отпрянула, как от огня, и её возмущённый крик разрезал больничную тишину:— Селеста, и что этот придурок тут забыл?!

Киллиан замер, а при виде новых посетителей его черты окончательно застыли в холодной, отстранённой маске.

— Она моя девушка, — прозвучало его ровное, лишённое эмоций заявление.

Ной сделал шаг ко мне, но в ту же секунду Киллиан поднялся и встал между нами, словко неприступная стена.

— И я не люблю, когда к моей женщине приближаются другие, — его голос был тихим, но в нём ясно слышалась стальная опасность.

Ной не дрогнул, его взгляд стал твёрдым, а голос обрёл неожиданную холодность и бесстрастность.

— Где ты был, когда она плакала мне в плечо? Наверняка, развлекался с другой. Да?

Киллиан сжал кулаки, его лицо исказила ярость.— Ты, гаденыш, не смей портить наши отношения с моей женщиной. Иначе, будет очень плохо. А теперь, проваливай.

— Киллиан, успокойся, — сказала я, хватая его за рукав.

Он кивнул, но тело его оставалось напряженным, будто налитым свинцом от сдержанной ярости. Уступив место Серебье, он встал рядом с Ноем, создавая ощущение хрупкого, но пока еще не нарушенного перемирия.

В этот момент в палату зашел доктор.

— О, как раз все в сборе! — произнес он, просматривая бумаги. — Анализы более-менее стабильны, можно выписываться. Мистер Киллиан, пройдемте в кабинет для оплаты.

Я резко выпрямилась. Мне изначально сказали, что лечение бесплатное. На лицах Серебьи и Ноя застыло такое же недоумение.

— Мистер Киллиан сказал еще в ту ночь, что оплатит все, — пояснил врач.

Доктор направился к выходу. Киллиан последовал за ним, не удостоив нас ни взглядом.

Мы бродили с Киллианом по супермаркету. В корзине одна за другой оказывались йогурты, фрукты, овощи.

— Киллиан, зачем мне так много?! — сказала я, явно не понимая.

— Я себе, вообще-то. Решил сесть на правильное питание. Не хочу здоровье, как у тебя, — произнес он бесстрастно, будто и не было той крыши, той ночи в палате.

Ну конечно. Решил оплатить лечение из жалости? Наверное.

— Тогда зачем меня с собой потащил?

— Чтобы ты отработала оплату лечения. — Он протянул мне две плитки темного шоколада. — Какой лучше?

Я выбрала свой любимый, первый.

— Мне этот нравится.

Он кивнул и положил в корзину целую коробку.

— Зачем тебе так много? Испортится же.

Проигнорировав мой вопрос, он двинулся дальше.

Мы подошли к кассе и встали в огромную очередь.

— Ты можешь заказать у своих помощников все что угодно. Если честно, зачем мы тут?

Он пожал плечами:

— Нравится твое возмущение. И, кстати, может, переедешь ко мне?

— Что?

— Хочу, чтобы ты жила в моем доме.

— Думаю, ты слишком торопишься.

— Тогда куплю тебе квартирку рядом с своей. — Он начал ставить продукты на ленту. — Точнее, уже купил.

— Киллиан, меня моя квартира устраивает, — попыталась я возразить, хотя в голосе уже слышалась неуверенность. Мысленно я представляла свое скромное жилище с протекающим краном и старыми обоями, но оно было моим.

— Этот дом для тараканов? — фраза прозвучала резко, с легкой насмешкой. — Милая, не смеши.

— Киллиан... — в моем голосе зазвучали нотки мольбы. Я понимала, что спор бесполезен, но не могла просто сдаться.

— Я всё сказал, — его интонация не оставляла пространства для возражений, слова прозвучали как приговор. — Будешь жить рядом.

В его последней фразе я услышала не только привычное упрямство, но и что-то еще — странную, почти одержимую заботу, которая пугала своей настойчивостью. Он говорил как о решенном деле, будто мои чувства и желания были просто формальностью

Два часа спустя мы зашли в мою новую квартиру. Она была огромной. Всего две комнаты, но пространство поражало размахом: панорамные окна с видом на город, огромная плазма на стене, широкий кожаный диван.

— Вау... — вырвалось у меня, когда я медленно поворачивалась на месте, пытаясь осмыслить эту роскошь.

Киллиан тем временем прошел на кухню и поставил на мраморную столешницу два переполненных пакета с продуктами.

— Киллиан! — окликнула я его, наконец найдя слова.

Он обернулся, и в его глазах мелькнула редкая искорка насмешливой нежности.

— Ты реально поверила, что я взял это себе?

— Милая, ты, походу, любишь тёмный шоколад. Буду знать, — произнёс он, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — Я живу в соседней квартире, заходи, когда заскучаешь. И новые вещи уже в твоей спальне! Старые тоже, не переживай. А у меня дела.

С этими словами он вышел, оставив меня одну среди незнакомых стен. Лёгкий щелчок замка прозвучал как точка в нашем странном диалоге.

Интересно, куда он так спешит? — промелькнула у меня мысль, пока я медленно поворачивалась, осматривая своё новое, слишком роскошное убежище.

Киллиан Лэйм.

Я опустился на холодную землю, вжавшись плечом в мраморную стелу. Под стеклом — фото семилетней девочки с бантами и смеющимися глазами. Моя Лэй.

Положил тюльпаны — тёмно-фиолетовые, почти чернильные. Этот оттенок всегда был только её. Моя девочка. Моя любимая.

Ушла, когда мне было семнадцать. Моя милая сестрёнка.

И вот я снова здесь, как всегда, когда на душе тяжело. Рассказываю ей всё — про боль, про злость, про ту, что сейчас живёт в квартире напротив. Лэй одна понимала бы меня без слов.

Она мне не родная по крови. Но... в нас была одна душа на двоих. И главная часть этой души всегда принадлежала ей.

А потом она умерла. И эта связь оборвалась — или должна была оборваться.

Но сейчас... будто что-то во мне просыпается. Что-то, что было похоронено вместе с Лэй. Что-то, что я запретил себе чувствовать. И теперь это шевелится внутри — тёмное, живое и неуместное.

Нет. Я не могу позволить себе влюбиться в убийцу своей девочки.

Моя хорошая... Я умер тогда, на том пляже. То, что осталось сейчас — лишь тень, выполняющая последний долг. Месть.

Я убью Селесту. Неважно, что шепчет мне сердце, неважно, какое странное тепло я чувствую в её присутствии. Лэй всегда была и остаётся важнее. Она — самое главное, что было в моей жизни.

Моя хорошая...

Я проживу с Селестой эти двадцать девять дней. Позволю себе притвориться счастливым. Покажу ей того человека, которым мог бы стать — того, чьё сердце не выжжено дотла.

А потом... потом я её убью. Она виновата в смерти Лэй. Это единственная истина, что осталась во мне.

Плевать! Плевать я хотел на себя, на эту пустую оболочку! На весь мир плевать! Я хочу только одного — уничтожить убийцу моей хорошей.

Но не Селесту...

Этот шёпот разрывает меня изнутри. Голос здравого смысла, который я давно заглушил. Но уже поздно. Месть — единственное, что во мне осталось. Даже если она погубит последнее, что во мне ещё живое.

Я опустился на колени перед холодным мрамором, и на губы сама собой пробилась улыбка — горькая, отчаянная.

— Моя хорошая... Я наконец узнал правду. Родители Селесты подстроили всё. Они хотели уничтожить твою семью, чтобы забрать бизнес. Всё ради своей дочери. Именно из-за неё тебя не стало.

Я провёл рукой по имени, высеченному на камне, словмо гладя её по голове.

— Я буду с ней, моя хорошая. Но не бойся — моя любовь к тебе сильнее всего на свете. И я убью её. Ради тебя. Только ради тебя.

Лоб прислонился к холодному камню, и на мгновение мне показалось, будто я чувствую её тепло.

— Ты всегда будешь самой важной. Никто не займёт твоего места. Никогда.

Я вышел с кладбища, тяжело захлопнул дверь «Порше» и рванул в тренажерный зал. Припарковался у знакомого здания — массивного, с темными стеклами. Меня пропустили без слов, лишь кивком.

Прошел в секцию единоборств. Мало кто знал о моем КМС по ММА и боксу — я держал это при себе. Открыл шкафчик, переоделся в спортивную форму.

Подошел к груше. Первый удар — и понеслось. Бил с такой яростью и отчаянием, будто хотел выбить из себя всё: боль, гнев, память. Каждый удар — по тем, кто забрал ее. По себе, который не смог защитить. По Селесте... которую скоро придется уничтожить.

Руки затекли, дыхание сбилось. Но я не останавливался. Пока груша не превратилась в эхо моего бешенства.

Когда я покончил с грушей, перешел к железу. В зале пахло потом и металлом. Подошел к стойке, по привычке навесил девяносто. Гриф прогнулся знакомым образом.

Поднял восемь раз — ровно, без рывков. Дышал тяжело, но ровно. Мускулы горели, а в голове наконец наступила тишина.

Перешел к жиму лежа. С каждым повторением стирал Селесту с ее наивными глазами, Лэй с ее детской улыбкой. Оставались только цифры: вес, подходы, повторения. Простая математика, не оставляющая места для боли.

Было уже около одиннадцати вечера, когда я вышел из зала. Переодетый, помытый, но до предела измотанный. И сразу заметил притаившуюся в тени иномарку — неуклюже замаскированную, но знакомую до тошноты. Черт. Вероятно, дон мафии соседнего штата...

Я руковожу шестью штатами, а этот выскочка что тут забыл? Рука сама потянулась к кобуре. Да, это он — Кристофер. Я зашел за угол, прицелился, но в этот момент сзади кто-то тяжело ударил меня по голове.

Видимо, надеялись, что отключусь. Ошибка.

Я резко развернулся. Передо мной стоял его прихвостень — невысокий, светловолосый, но на удивление крепкий. Бросился на меня с яростью, но я успел парировать удар и ответил серией в челюсть и живот.

Он отшатнулся, попытался снова атаковать. Я заблокировал, вложив в ответный удар всю ярость вечера. Но он сумел прорваться — его кусок впился мне в челюсть. Адская боль пронзила череп. Ладно... Значит, придется пустить в ход правую.

Резко шагнул вперед и ударил его в солнечное сплетение. Он сложился пополам и рухнул на асфальт.

Я резко обернулся. Позади стоял Кристофер. Его шея была покрыта татуировками, а холодные голубые глаза смотрели на меня с насмешкой.

— Ох, Киллиан, какая встреча, — произнес он, и в его голосе слышалась ядовитая притворная радость.

— Решил убить? — я сжал кулаки, чувствуя, как кровь приливает к вискам. — Малыш, у тебя не получится.

— Это была всего лишь разминка. Новенький, что на тебя напал, — лишь начало, — он усмехнулся.

— Чего тебе нужно? — прорычал я, делая шаг вперёд.

— Да так... передай своей «женщине», чтобы не доверяла кому попало , — его слова прозвучали как угроза, обёрнутая в шёлк.

— Что? — я не понял намёка, но Кристофер уже развернулся и направился к своей машине, оставив меня с тяжёлым предчувствием и сотней вопросов без ответов.

Селеста Рэйвен

Уже пробило полночь. Киллиан вернулся к себе пять минут назад, и я слышала, как хлопнула дверь. Что-то случилось — я чувствовала это кожей. Не в силах усидеть, накинула тапочки и выскочила в подъезд — в одних шортах и растянутой майке.

Постучала. Дверь открылась почти сразу. Он стоял на пороге в одних спортивных штатах, волосы влажные, будто только из душа.

— Киллиан... что случилось? — выдохнула я.

— Ничего, — буркнул он, отступая вглубь квартиры. — Проходи.

Я зашла, чувствуя холод паркета под тонкой подошвой тапочек. Он направился в спальню и уткнулся в ноутбук, развернутый на кровати, делая вид, будто меня не существует. Именно тогда я заметила свежий синяк, проступающий на его скуле.

— Киллиан, что с тобой? — тихо спросила я, подсаживаясь на край матраса.

— Ничего. Всё нормально.

— Киллиан... — настойчивее, и в голосе уже дрожала тревога.

Он с раздражением захлопнул ноутбук.

— Что «Киллиан»?

Терпение лопнуло. Я резко вскочила, усевшись ему на колени, и обе руки прижала к его груди. Пальцы осторожно коснулись потемневшей кожи на челюсти.

— Говори. Кто это сделал?

— Какой-то сопляк с соседнего штата, — сквозь зубы пробормотал он, отводя взгляд. — Я после тренировки был не в форме, а он подкрался...

Мои губы мягко прикоснулись к его повреждённой скуле — осторожно, почти невесомо. Он вздрогнул, и его пальцы сжали мои бёдра, медленно задирая край майки.

— Где ещё болит? — прошептала я, чувствуя, как дрожит его тело.

— Там... там болит, — его голос сорвался, когда он резко прижал мою ладонь к напряжённой ткани штанов.

Я медленно соскользнула с его колен, опустившись между его ног. Пальцы скользнули к поясу, дрожа от волнения, и начала медленно стягивать с него штаны.

Я медленно стянула с него штаны, а затем и боксеры. Его член напряжённо пульсировал перед моим лицом. Сделала неуверенное движение вперёд, мягко обхватив губами головку.

Он резко вдохнул, и его пальцы впились в простыню.

Я чуть отстранилась, чувствуя, как горят щёки, и прошептала, не поднимая глаз:

— Я... делаю это впервые.

Я снова наклонилась, на этот раз обхватив его чуть увереннее, и медленно погрузилась глубже. Тепло разлилось по мне, когда я начала ритмично посасывать, экспериментируя с движением языка.

Из его груди вырвался низкий, сдавленный стон, больше похожий на рычание. Пальцы его впились в мои волосы, сжимая непослушные кудри, направляя мой темп.

— да, Мышка.. — прошептал он хрипло, и его бедра чуть приподнялись навстречу.

Я резко приняла его полностью, чувствуя, как он упирается в самое горло. Слезы выступили на глазах, когда я изо всех сил подавляла рвотный рефлекс.

Внезапно его пальцы впились в мои волосы, и он начал двигать моей головой в неумолимом ритме. Каждое движение отправляло его еще глубже, заставляя меня задыхаться. Сквозь пелену слез я видела, как его тело напрягалось от наслаждения, слышала его прерывистые стоны.

Воздух перехватывало, в висках стучало, но я продолжала принимать его, чувствуя соленый вкус слез на своих губах и его все ускоряющиеся движения.

Он внезапно прижал мою голову к себе, полностью лишив возможности отстраниться. Его член, глубоко в глотке, пульсировал, и я почувствовала, как горячая сперма заполняет мой рот. Я старалась проглотить, но густая жидкость вытекала из уголков губ, стекая по подбородку.

Когда я подняла на него измученный, влажный от слёз взгляд, то встретила его горящий, почти дикий взор. В его глазах читалось нечто большее, чем просто удовлетворение — неистовая, всепоглощающая страсть, смешанная с благодарностью.

Он резко поднял меня и усадил к себе на колени, и по его тёмному, голодному взгляду я сразу поняла — ему недостаточно. В следующее мгновение мои шорты и трусики оказались на полу, а я с подавленным стоном опустилась на его напряжённый член, чувствуя, как он заполняет меня до самой глубины.

Его руки плотно обхватили мои бёдра, и он начал задавать ритм — властный, неумолимый. Да, эта ночь определённо будет долгой.

Солнечный свет слепил глаза, когда я проснулась от знакомых яростных толчков. Его тело прижимало меня к матрасу, а низкий стон вырвался из его глотки, когда он излился в меня, горячий и влажный.

— Дурак... — прошептала я, чувствуя, как по моей коже разливается волна тепла.

Он замер, всё ещё находясь внутри, и его губы коснулись моей шеи в нежном, почти благодарном поцелуе.

Он медленно вышел из меня и поднялся с кровати, начав одеваться. Перекинул мои шорты и мятый топ.

— А нижнее? — спросила я, всё ещё лёжа.

— Лифа на тебе не было. А трусики... — он поднял их с пола и сунул в карман, — я оставлю себе, мышка.

— Киллиан! — возмутилась я, чувствуя, как краснею.

Он лишь подмигнул, застёгивая рубашку. В его глазах плескалась та самая смесь нежности и собственничества, что сводила меня с ума.

— Можно мне называть тебя как-то... по-особенному? — тихо спросила я, пока он поправлял манжеты. — Ты зовешь меня мышкой, милой... а мне как тебя?

Он замер, и на его лице на мгновение появилось что-то неуловимое — тень воспоминания, давно похороненного, но всё ещё живого.

— Зови меня... Килли, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость.

— Килли? — переспросила я, пробуя это имя.

— Да... — он кивнул, но его взгляд на секунду ушёл вдаль, будто он слышал это имя в голосе, которого больше нет.

Я ещё не знала, что так его называла та, кого он любил больше всего на свете. Та, чья тень навсегда осталась в его сердце.

Он чуть не придушил меня тогда, когда я впервые назвала его Килли. Это было в самом начале, когда мы едва знали друг друга. А теперь... сам просит называть его так. Почему? Не понимаю.

Я быстро натянула одежду и зашла на кухню. Киллиан стоял у плиты, готовя кофе. Аромат разливался по комнате, смешиваясь с утренней прохладой.

— Килли, мне тоже налей, — попросила я, прислонившись к дверному косяку.

Он вздрогнул, будто от внезапного касания. На мгновение его пальцы сжали край столешницы, но затем он молча достал вторую кружку. В его движениях была какая-то напряжённая нежность, словно это имя, произнесённое моими устами, одновременно ранило и исцеляло его.

Я устроилась за столом, когда он расставил две дымящиеся кружки и занял место рядом.

— Какие планы на день? — спросила я, согревая ладони о горячий фарфор.

— Сначала поеду в бизнес-центры, нужно проверить отчёты. А вечером мы идём на мероприятие, — его взгляд стал твёрже. — Хочу официально представить тебя как свою девушку.

Я кивнула, делая глоток горьковатого кофе, и постаралась скрыть лёгкую дрожь в пальцах.

— А у тебя? — он пристально смотрел на меня, будто пытаясь прочесть мои мысли.

Я на мгновение задумалась, вспоминая о своём намерении посетить стрелковый клуб, но лишь пожала плечами:

— Да так... ничего важного, Килли.

В его глазах мелькнула знакомая тень недоверия, но он ничего не сказал, лишь медленно провёл пальцем по краю своей кружки. Воздух сгустился от невысказанных слов.

— Мышка, скажи... к тебе никто не подходит? Никто не беспокоит? — его голос прозвучал спокойно, но в глазах читалась настороженность.

— Что? — я оторвалась от кружки.

— Кто-то из мафии не лезет? Не следит? — он положил телефон на стол, не отрывая от меня взгляда.

Я замерла. В горле пересохло. Один человек действительно постоянно возникал на моём пути, и каждая встреча оставляла неприятный осадок.

— Чха Э Ген... — наконец выдохнула я. — Мы с ним почему-то часто сталкиваемся в последнее время.

Имя прозвучало как выстрел. Киллиан не дрогнул, но воздух в комнате стал тяжёлым, словно перед грозой. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели.

— Кстати... ты слышал когда нибудь  о семье Вайдеров? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.

Он резко уронил чайную ложку. Металлический лязг оглушительно прозвучал в тишине кухни. Когда он поднял на меня взгляд, я отшатнулась — никогда не видела его глаза такими... дикими, почти животными.

— Что? — его голос стал низким и опасным.

— Я... просто интересуюсь, что случилось с той семьёй... — пробормотала я, отодвигая стул.

— Не лезь не в своё дело, — прошипел он, и каждый звук был как удар хлыста. Встал так резко, что стул с грохотом упал на пол. — Забудь это имя. Сейчас же.

Он вышел, оставив меня сидеть с недопитым кофе и колотящимся сердцем. Воздух словно сгустился, наполненный невысказанной угрозой.

Я догнала его в прихожей, когда он уже натягивал пиджак. Легко коснулась его плеча.

— Прости... — прошептала я, чувствуя, как напряглись его мускулы под пальцами. — Я не знала, что это имя для тебя что-то значит. Правда, прости.

Он резко развернулся. Его глаза всё ещё пылали, но теперь в них читалась не только ярость, но и боль. Вместо ответа он грубо притянул меня к себе, прижав губы к моим в стремительном, почти жестоком поцелуе — поцелуе, в котором смешались гнев, прощение и что-то безысходное.

Отстранился так же внезапно, как и начал. Не сказав больше ни слова, вышел, оставив меня стоять с дрожащими губами и вкусом его ярости на языке.

Спустя три часа я стояла в стрелковом клубе, ощущая привычную тяжесть оружия в руке. Очередная пуля поразила центр мишени — уже в который раз за сегодня. Собиралась уходить, как вдруг взгляд зацепился за фотографию на стене.

Альфред. Мой тренер по стрельбе из детдома.

Под портретом — табличка: «Владелец сети из более чем 200 стрелковых клубов, организатор мировых турниров». Невероятно — за какие-то пять лет он так поднялся.

Сердце забилось чаще. Резко развернувшись, я направилась к лифту и нажала кнопку восьмого этажа.

Лифт мягко прибыл, но едва я сделала шаг вперёд, как два охранника преградили путь.

— Девочка, уходите . Мистер Альфред занят, — прозвучало холодно.

— Простите, я... я его знакомая, — попыталась я объяснить.

— Ага, очередная «внучка», — фыркнул один из них. — Прослышали, что босс разбогател, оброс связями, так теперь тут все кому не лень «родственники» находятся.

В этот момент массивные дубовые двери распахнулись, и в проёме показался Альфред в безупречном костюме, не отрываясь от экрана телефона.

— В чём дело? — спросил он бесстрастно.

— Босс, тут какая-то девка беспокоит...

Альфред поднял глаза. Взгляд скользнул по моему лицу, и его строгое выражение мгновенно сменилось сияющей улыбкой.

— Альфред!

Он стремительно подошёл ко мне с распахнутыми объятиями.

— Дочка!

Его крепкие руки обняли меня. Все эти годы он относился ко мне как к родной. Семь лет тренировок, поддержки и заботы. Он даже хотел официально удочерить меня, но я отказалась — боялась испортить его отношения с женой.

Мы стояли, крепко обнявшись, пока охранники в замешательстве переглядывались.

— После того как этот Вильямс тебя удочерил, я совсем перестал тебя видеть, — в его голосе прозвучала затаённая обида.

— До восемнадцати он запрещал мне приближаться к стрелковым клубам, а после... я просто боялась, — тихо призналась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы.

Мы вошли в его роскошный кабинет, и он жестом пригласил меня в кожаное кресло за массивным письменным столом, уступив хозяиское место.

— Дочка, как поживаешь? Всё хорошо? — спросил он, присаживаясь напротив.

Я опустила взгляд. Врать ему было невозможно — человеку, ставшему мне ближе родного отца, тому, кто был моей главной опорой в детском доме.

— Осталось не более полугода, пап.

Его лицо помертвело. — Что?

— Сердце, пап. Выживу, дай бог, полгода.

Альфред замер, губы сжались в тонкую ниточку. Он опустил глаза, и я увидела, как дрогнул его твёрдый, волевой подбородок. Для такого мужчины, привыкшего контролировать всё и вся, это было редчайшее проявление уязвимости — будто почва уходила из-под ног, оставляя лишь беспомощность перед тем, что невозможно ни купить, ни победить силой воли.

Я сжала его крупную, иссечённую шрамами руку и прошептала, стараясь звучать твёрже, чем была сама:

— Пап, я буду приходить в клуб почти каждый день. У нас ещё есть время.

Он медленно поднял глаза. И в этом взгляде — во взгляде мужчины, который прошёл огонь и воду, чьё слово решало судьбы, — была такая бездонная, детская беспомощность, что у меня перехватило дыхание. Это было страшнее любых слёз. Сильный, как скала, Альфред в тот момент выглядел растерянным и беззащитным, будто не он, а я была взрослой, пытающейся утешить ребёнка, столкнувшегося с жестокой несправедливостью мира.

Вдруг он замер, и в его глазах вспыхнула дикая, почти отчаянная надежда.

— Может... может, у тебя просто денег нет? — он схватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Я оплачу всё! Всё, что нужно! Если потребуется — продам все клубы!

— Дело не в деньгах, пап... Нужен донор сердца. А его... не предвидится.

— Тогда... — он понизил голос до шепота, в его глазах мелькнуло что-то тёмное, — давай я куплю на даркнете? На чёрном рынке? Всё устрою...

— Пап... — я сжала его руку, чувствуя, как сжимается моё собственное сердце. — Я не хочу, чтобы из-за меня погибал другой человек.

Его пальцы сомкнулись на моих с такой силой, что кости затрещали. В этом болезненном пожатии было всё — бессилие, ярость и отчаянная, не находящая выхода любовь.

— Давай... давай просто проведём последние дни вместе? Как раньше. С твоим компотом и анекдотами. — Я попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Ладно, не компотом, ты же у нас поднялся, можем попить сок.

Его лицо смягчилось, и на нём проступила улыбка — нежная, но пронизанная такой глубокой грустью, что в воздухе словно повисла тихая музыка прощания. В уголках его глаз собрались лучики морщин, хранившие память о былых улыбках, но теперь оттенённые горечью неизбежного. Это была улыбка человека, который сквозь отчаяние пытается подарить последнее утешение, зная, что даже его богатство и власть бессильны против судьбы.

Когда ему стало немного легче, мы продолжили разговор, словно пытаясь вернуть хоть частичку былой лёгкости.

— Мне говорили, что у тебя серьёзные связи? Ничего себе... — заметила я, чтобы сменить тему.

— Да, дочка, — кивнул он, и в его глазах снова появился знакомый огонёк деловой хватки. — Мафия многих стран, и мафия Филиппин — самая труднодоступная. А там у меня целая сеть стрелковых клубов. И.. в общем, не важно.

— Ещё что? — спросила я, с любопытством глядя на него.

— Полиция, чиновники... Короче, всё правительство у меня в кармане. — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень сожаления. — Когда тебя удочерили, я искал тебя везде, но так и не смог найти. Зато стал миллионером.

Он рассмеялся, и в этом смехе слышалась странная смесь гордости и горечи.

— Но знаешь что? Я так рад, что мы снова встретились. — Его голос стал мягким, почти нежным. — Даже если для этого потребовалось столько лет.

— Пап, а ты не знаешь... о моих настоящих родителях, ничего?

Он резко замер. Сначала его взгляд уставился на меня с такой пронзительной интенсивностью, будто пытался прочесть что-то глубоко внутри, а затем так же резно отвел в сторону. Его пальцы нервно постучали по столу.

— Эм... нет... не знаю, — прозвучало слишком быстро, слишком отрывисто. В его голосе была неуверенность, которую я никогда раньше не слышала. Он явно что-то скрывал.

— Пап... — голос дрогнул, в нём слышалась мольба.

— Дочка, иногда... некоторое незнание — благо. Это из тех вещей. — Он тяжело вздохнул, глядя куда-то мимо меня. — Когда придёт время, я тебе всё расскажу. Обещаю.

— Но я скоро умру! Разве у нас ещё есть это «время»? — слова вырвались громче, чем я планировала, отчаянно и резко.

Его взгляд мгновенно надломился, словно я ударила его по самому больному месту. В глазах, только что полных решимости, теперь плескалась одна лишь безысходная боль.

— Пап... прости... — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. — Я... я не хотела тебе напоминать.

Внезапно в дверь послышался сдержанный стук. Полотно приоткрылось, и в проёме показалась высокая фигура Чха Э Гена. Я резко развернула кресло, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть охватившее меня напряжение.

— Здравствуйте, мистер Альфред, — его голос прозвучал подчёркнуто почтительно. — Я давно стремился получить доступ к ресурсам мафии Филиппин. Возможно ли обсудить сотрудничество с вами? Для меня это будет огромной честью...

— Я занят. У меня срочные дела с дочерью, — голос Альфреда прозвучал стально и бескомпромиссно, не оставляя пространства для возражений. Затем его тон смягчился, обращаясь ко мне: — Дочка, что ты там отвернулась?

Я медленно развернула кресло, пытаясь скрыть внутреннюю дрожь за смущённой улыбкой. Встретив взгляд Чха Э Гена, я увидела в его глазах мгновенную вспышку шока, сменившуюся холодной аналитической оценкой. Воздух в кабинете наполнился невысказанным напряжением.

— Понял, мистер, — коротко кивнул Э Ген, быстро покидая кабинет.

Как только дверь закрылась, папа снова посмотрел на меня. Сначала его взгляд опустился, будто он взвешивал что-то в уме, а затем он тихо, но твёрдо произнёс:

— Твой родной отец любил тебя. Безумно. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце. — И ты всегда жаловалась, что хотела родного, любящего отца... Так вот, я тебе скажу — он у тебя был.

— Был?.. Он погиб? — голос сорвался до шёпота.

— Дочка, я всё тебе расскажу. Но позже. Поверь, — он смотрел на меня с такой невыразимой болью, что вопросы застряли в горле.

Я молча кивнула и поднялась с кресла.

— Что ж... мне пора. Я зайду сюда завтра, ладно?

Он встал и аккуратно, будто боясь разбить, обнял меня.

— Пока, дочка.

Чха Э Ген резко рванул с места, вжимаясь в кожаное сиденье своего автомобиля. Колёса с визгом отчаянно цеплялись за асфальт. Едва выехав на пустую ночную трассу, он одним нажатием активировал громкую связь.

— Киллиан, это конец, — его голос был резок и лишён обычной насмешливой ухмылки.

— Что? — прозвучал сдержанный, но напряжённый ответ.

— Дон всей Европы, Америки и Азии... только что представил Селесту своей дочерью.

В трубке воцарилась мёртвая тишина, более красноречивая, чем любые слова.