20 Глава. Сон, ночь, рассвет.

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как густой сироп. Я открыла глаза. Над головой — белый, безликий потолок. В нос ударил едкий, стерильный запах антисептика, смешанный с лёгкой нотой лекарств.

Я медленно повернула голову, и моему взгляду предстал знакомый силуэт, сидящий на неудобном пластиковом стуле у кровати. Ной. Его светлые волосы были растрёпаны, а на лице застыла маска усталой тревоги.

Больничная палата. Тишина нарушалась лишь мерным писком какого-то прибора за спиной и моим собственным прерывистым дыханием.

— Ной... — мой голос прозвучал хрипло и слабо.

Он тут же поднял голову. Тень усталой тревоги на его лице мгновенно сменилась волной облегчения.— Родная... ты очнулась!

Он улыбнулся, и его улыбка была таким тёплым и знакомым якорем в этом стерильном хаосе. Он поправил край одеяла, его движения были осторожными и бережными.

— Как ты? Всё хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как голова отзывается тяжёлой, пульсирующей болью.— Нормально... Голова правда немного болит.

Вдруг дверь в палату с шумом распахнулась. На пороге возникла Серебья, загороженная с головы до ног огромными разноцветными пакетами, из которых торчали коробки с едой и бутылки.

— Ной, ты дебил? — её голос, громкий и возмущённый, разрезал больничную тишину. Она с трудом переступила порог, пытаясь не уронить свой груз. — Она без сознания, как ты её кормить всей этой едой собрался?!

— Серебья... — попыталась я остановить её, но было уже поздно.

Она с грохотом выронила пакеты на пол, и содержимое — пачки сока, шоколадки, йогурты — разлетелось по кафелю. В следующее мгновение она уже была рядом и обняла меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

— Дурочка! — её голос дрожал, а в глазах стояли слёзы. — Я так переживала! Два дня! Два дня ты была без сознания!

Я замерла в её объятиях, не в силах пошевелиться. Слова отскакивали от сознания, не желая складываться в смысл.Два дня?

Потом они проникли внутрь, холодные и безжалостные, как скальпель.Два дня.

Целых сорок восемь часов. Двое суток, украденных у моего и без того иссякающего времени. Моей драгоценной, такой короткой жизни.

— Почему ты не сказала мне о диагнозе?! — её крик, полный боли и упрёка, прозвучал прямо у меня в ухе.

Мой взгляд инстинктивно метнулся к Ною. Он сидел, опустив голову, его пальцы сцепились в бессильном замке. Он не смотрел на меня, но по его позе было ясно — он чувствовал себя виноватым.

— Сели, прости... — его голос прозвучал тихо и устало. — Я рассказал ей.

Воцарилась тяжёлая пауза. Я закрыла глаза, чувствуя, как нарастает новая волна усталости — не физической, а гораздо более глубокой. Сопротивляться было бесполезно.

— Ладно... — выдохнула я, открывая глаза и глядя на заплаканное лицо подруги. — Она должна была узнать. Рано или поздно.

Эти слова были капитуляцией. Признанием того, что я больше не могу нести этот груз в одиночку. И что моё время, чтобы откладывать тяжёлые разговоры, безвозвратно истекает.

Спустя полчаса, когда они оба — Серебья с её паникой и Ной с его молчаливой виной — вдоволь «проели мне мозги» вопросами и заботой, я сидела, прислонившись к подушкам, а они расположились рядом — моя маленькая, тревожная свита.

Тишина повисла тяжёлым, но комфортным одеялом. И в этой тишине мой голос прозвучал тихо, но чётко:

— А... Киллиан приходил?

Воздух в палате застыл. Серебья резко опустила взгляд, принявшись с невероятным усердием разглядывать узор на больничном одеяле.

— Нет, — выдохнула она, а затем, словно спохватившись, добавила с фальшивой бодростью: — Он, наверное, не знает! Если бы знал — обязательно пришёл бы!

Но её слова повисли в воздухе, немедленно разрубленные спокойным, ровным голосом Ноя.

— Я ему сказал, — отчеканил он, глядя прямо на меня. — В ту же ночь. Позвонил с твоего телефона, Селеста. — Он сделал крошечную паузу, давая мне осознать вес этих слов. — Он не пришёл.

И тогда они вонзились в сознание, острые и безжалостные, как отточенное лезвие. Его слова, брошенные тогда на балу, в момент, казалось бы, безраздельной близости: «Мне не нужна больная ты».

Горькая, холодная усмешка зародилась где-то внутри. Ну, конечно. Как могло быть иначе? Он сдержал слово до конца.

— А... он знает, что я умру?

Вопрос вырвался тихим, почти беззвучным шёпотом, но в нём была вся моя надломленная надежда. Может, он просто не понимал серьёзности? Может, если бы знал...

Ной медленно, с глубокой печалью помотал головой.— Я сказал только Серебье.

И тогда нахлынуло оно — тяжёлое, густое разочарование, которое уже не жгло, а леденило изнутри. Хотя... чего ещё можно было ожидать? — пронеслось в голове с горькой ясностью. От человека, которому почти вся Америка поклоняется, чья жизнь — это бесконечная игра в богов и королей. Больная девушка с отмеренными месяцами не вписывалась в его безупречный, сияющий мир.

Но тут Серебья, словно пытаясь разрядить гнетущую атмосферу, вдруг оживилась.— Зато приходил тот секси-кореец! — воскликнула она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки сплетничества. — У него была такая... гримаса, будто он сам не понял, зачем пришёл. Но он принёс тебе яблок. — Она кивнула на тумбочку, где лежало одно-единственное, идеально круглое и ярко-красное яблоко, выглядевшее чужеродно и странно символично на фоне больничного белья. — Если что, Ной их съел. Остальные, имею в виду.

— Странные они все, Сели, — Ной пожал плечами, с лёгкой подозрительностью глядя на оставшееся яблоко. — Вдруг отравить решил? Я чисто продегустировал остальные. На всякий случай.

Я помотала головой, с трудом поднимая стакан с водой. Прохладная жидкость на мгновение смыла горький привкус с губ.

— Селеста, а что произошло? — Серебья наклонилась ко мне, её брови сведены в искреннем недоумении. — Я так ничего и не поняла.

Я отставила стакан и откинулась на подушку, чувствуя, как накатывает знакомая, тяжёлая усталость.— Да так... — мой голос прозвучал ровно, натренированно-безразлично. — Просто приступ. Без причины.

Я смотрела в потолок, избегая её взгляда. Объяснять, что причиной стала паническая атака от сообщения незнакомца, которое связано с фамилией, способной перевернуть всю мою жизнь... это значило открыть ящик Пандоры. А у меня не оставалось сил ни на чужие вопросы, ни на чужие страхи. Моих собственных было более чем достаточно.

Киллиан. Два дня назад. 22:00.

Воздух в квартире был неподвижным и тихим. Я сидел в кресле, пальцы сами нашли телефон в кармане. Вибрация. Всплывающее имя: Карин. Я поднес аппарат к уху.

— Алло, зайчик! — её голос звенел фальшивой бодростью. — Ну, как там у тебя дела?

— Ты, как всегда, всё испортила, — произнёс я ровно, без эмоций.

— Ой, не нуди, — она фыркнула. — Эта девчонка тебе на один раз.

— У меня, как минимум, контракт, Карин, — напомнил я ей, и в моём голосе прозвучала сталь. Это было не объяснение, а напоминание о границах.

— Ой... ну ладно! — её тон внезапно сменился на игривый. — Давай я к тебе приеду?

— Карин, — произнёс я её имя с предупреждающей холодностью.

— Уже выезжаю! — прокричала она и бросила трубку.

Я опустил телефон, глядя в темноту за окном. Её настойчивость была фоном, белым шумом в системе, которую я выстроил. Но сегодня этот шум резал слух острее обычного. Мысль о той, другой, о Селесте, мелькнула — быстрая, нежеланная. Я отогнал её. Контракт был контрактом. А эмоции — слабостью, которую я не мог себе позволить.

Спустя час я сидел на краю кровати, когда дверь в спальню бесшумно приоткрылась. На пороге стояла Карин. На ней было только чёрное кружевное бельё, почти прозрачное в мягком свете ночника. В груди что-то ёкнуло — не желание, а острое, безразличное отвращение.

— Карин, ты не для этого приехала, — мои слова прозвучали тихо, но с той самой стальной интонацией, которую она должна была знать.

— А для чего, зайчик? — промурлыкала она, уже подбираясь ко мне по кровати с кошачьей грацией.

Я резко поднялся, отстраняясь.— Ещё раз испортишь мои отношения с Селестой, — повернулся я к ней, и каждый слог был отточен как лезвие, — будешь рыть яму, в которую я тебя закопаю.

Она не нахмурилась. На её губах играла всё та же надменная улыбка. Она подошла сзади и обвила меня руками, прижимаясь к спине.

— Зайчик, не злись...

В этот момент экран моего телефона на тумбочке вспыхнул, освещая полумрак. Имя: Селеста. Что-то внутри сжалось. Я поднял трубку.

— Да, мышка?

Ответил не её голос.— Это Ной. — Голос был чужим, напряжённым. — Она в больнице. Без сознания.

Воздух в лёгких внезапно превратился в лёд. Похолодело всё. Каждое воспоминание, каждая мысль. Мир сузился до этих трёх слов, до хриплого голоса в трубке и до леденящего вакуума, что разверзся внутри.

— В какой больнице? — голос прозвучал резко, почти как выстрел.

— В четыреста седьмой, возле её дома. Мы скоро с Серебьей уходим. Приходи завтра.

Связь прервалась. Я продолжал сжимать телефон в руке, не в силах пошевелиться. Без сознания.

— Зайчик, что такое? — Карин дотронулась до моего плеча.

Я не слышал её. Её голос был лишь отдалённым шумом, как гул за стеклом. Я резко оттолкнул её руку, и она с лёгким вскриком повалилась на кровать.

Не думая, не отдавая себе отчёта, я натянул первую попавшуюся под руку косуху — ночь на улице была холодной — и выбежал из квартиры, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком.

Машина рванула с места, шины взвыли по асфальту. Ночной город мелькал за окном размытыми полосами света. В голове стучало только одно: больница, четыреста седьмая. А потом, как ножом по нервам: чертовы пробки. Я с силой ударил ладонью по рулю, когда впереди загорелся красный, и длинная вереница машин замерла, будто насмехаясь над моим отчаянием. Каждая секунда ожидания была пыткой.

Спустя все мучения и проклятия, вырванные в адрес пробок, я резко остановил машину у входа в больницу. Часы показывали ровно полночь. Я выпрыгнул из машины и ворвался в здание, подбежав к стойке ресепшена.

— Селеста Рэйвен! Быстро! — мой голос прозвучал как раскат грома в ночной тишине приёмного покоя.

Девушка за стойкой вздрогнула, её глаза расширились от страха.— В-восьмая палата... — выдавила она.

Я рванул в указанном направлении, сметая всё на своём пути. И в этот миг, в груди сжалось то самое, давно забытое, леденящее чувство — точь-в-точь как тогда, когда я бежал по тому пляжу к телу Лэй.

Двое охранников преградили мне путь в коридоре.— Мужчина, приёмные часы давно закончились! Вы кто пациенту?

Я не думал. Движения были отработаны до автоматизма. Два резких, точных удара — и охранники рухнули на пол. Я ворвался в палату.

На кровати, под белым больничным одеялом, лежала она. Моя Селеста. Бледная, почти прозрачная, с тёмными тенями под закрытыми глазами. К её груди, туда, где должно было биться сердце, была подключена трубка, а рядом стоял аппарат, мерцающий тихими огоньками и издающий ровный, щекочущий нервы гул.

Я подошёл и опустился на стул у кровати. Воздух вырвался из лёгких сдавленным стоном. Я взял её руку — холодную, безжизненную — в свою и сжал, пытаясь передать ей хоть каплю своего тепла, своей силы.

— Живи, — прошептал я, и это было не просьбой, а мольбой, вырвавшейся из самой глубины, из того тёмного места, что когда-то уже хорорило Лэй. — Пожалуйста.

В этих двух словах было всё — отчаяние, ярость, страх и та самая, невыносимая уязвимость, которую я никогда и никому не позволял себе показывать. Я сидел, не в силах оторвать от неё взгляд, и этот мерцающий аппарат стал самым страшным противником в моей жизни.

Я поднёс её руку к губам. Кожа была холодной, восковой, лишённой привычного тепла. Слишком холодной.

Да, я убью её.Эта мысль, чёрная и неоспоримая, жила во мне с самого начала. Она была частью контракта, частью мести, частью того, кем я был.

Но я хочу насладиться ею этот месяц, который у нас остался.

Внезапная, дикая, животная ярость вспыхнула в груди, сжимая горло. Не против неё. Против судьбы, против этой хрупкой нити, которая угрожала порваться раньше, чем я сам решу её обрезать.

Я не могу позволить ей умереть раньше времени.

Её смерть принадлежала мне. Её последний вздох должен был быть моим именем, вырванным в момент, который выберу я. Не сейчас. Не здесь, в этой стерильной комнате.

Я сжал её пальцы сильнее, будто силой воли мог вдохнуть в них жизнь, вернуть румянец на щёки.— Ты не смеешь, — прошипел я, глядя на её неподвижное лицо. — Ты не смеешь уйти, пока я не разрешу.

Доктор приоткрыл двери палаты, и тихо вошел, будто боясь побеспокоить.

— мистер Киллиан.. мне очень жаль. — сказал мужчина среднего возраста, почти пожилого.

Я резко повернул к нему голову. В моих глазах было.. отчаяние?

— скажите, она очнется? Когда? — я пытался говорить ровно, но голос дрогнул.

— она очнется.  Но нужны капельницы. Они стоят от двух тысяч долларов за процедуру.

— я оплачу. Сколько в итоге?— поднялся со стула.

— завтра в моем кабинете. Все равно сейчас начинать нельзя.

— а..что с ней? Все будет хорошо? Почему она без сознания? Болезнь сердца? — я тараторил, говорил на удивление невнятно и почти непонятно. Мое сердце было предчувствием. Предчувствие, которое я испытывал, когда мчался на тот пляж.

— связано с сердцем. Мы не можем вам рассказать подробности, простите.  — сказал он.

— не говорите, что я был здесь. Не стоит.

Доктор кивнул и вышел с палаты. Меня переполняло предчувствие.  Ужасное  предчувствие. Надо будет спросить у нее про сердце, когда она очнется.

Селеста Рэйвен.

Я лежала в палате, как дверь тихо приоткрылась.

Киллиан.

Я отвернула голову, а он подошел к моей кровати.

— можно? — спросил он, его голос был как всегда тверд, но будто, мягче чем обычно.

Разочарование опять накрыло меня. Посмел придти только спустя три дня? Серебья и Ной только ушли, а настроение уже испорчено.

— решил придти? Вау, как благодарно. Твоя девушка без сознания, а ты даже не объявился. А хотя.. я уже, наверное бывшая. Бывшая игрушка.

Он сжал руки в кулаки,в одной его руке был букет, — тюльпаны.

— тот букет тоже от тебя? Думаешь один букет , и я все забуду, черт возьми?! — я была зла. Очень зла. Я была готова разорвать его и сбросить с окна. Но.. но не могла даже заплакать. Лишь кричала.

Киллиан подошел ближе. Сел на стул. Слегка склонился.

Я тоже села, упираясь спиной об стену. Посмотрела в его глаза.

Его взгляд блуждал по мне. Наверное, сначала от моих синяков под глазами, до самых стоп.

— зачем пришел? — спросила я коротко. Мой голос бы твердым, холодным, будто.. ничего между нами не было.

— Селеста, ты меня напугала. — вымолвил он. Он был абсолютно спокоен. Это меня взбесило.

— серьезно? спасибо за заботу. Но я в ней , от тебя, не нуждаюсь, и вообще.. — сказала я саркастично, затем хотела продолжить , но он меня перебил.

— почему не сказала о сердце? — спросил он, без церемонности. Без намеков и всякого..

Я резко отвернула голову, мой взгляд тщательно рассматривал плинтус.Он что, знает что я больна? Знает что я умру? Знает.. и пришел только сейчас?

— о чем ты? — коротко спросила я. Я не хочу ему рассказывать о том, что умру.

— мне доктор сказал, что у тебя очень слабое сердце. Почему не сказала? Давай найдем лучших врачей.

Понятно. Значит, не в курсе. В целом, он знает полуправду. А остальную часть, ему знать, не обязательно.

— с чего вдруг такая забота? Ах да.. не любишь когда твои игрушки ломаются? — мой тон был саркастичен и полный презрение, я сама не поняла, откуда это во мне.

— Селеста.. — процедил он медленно,тихо, я даже, на секунду поверила что он искренен.

Мои глаза снова впились в его. В моих, наверняка, было глубокое разочарование. А в его.. что то почти человеческое. Но нет. В нем нет ничего человеческое. Лишь тьма. Всепоглощающая тьма. И он хочет затянуть и меня в нее.

— уходи, Киллиан. — мой голос был твердый, сухой, тихий.

— что?

— я не хочу тебя видеть. Никогда. Уходи, ради всего святого! — я была на грани срыва. Еще чуть чуть, и я снесу все, что вижу.

Киллиан замер. Он был спокоен. Слишком спокоен для такой ситуации. Ну да.. ему не нужны больные девушки.

Он молча встал, черт возьми, и ушел.

Хотя, чего я возмущаюсь? Я сама его прогнала. Но в самой глубине души, я хотела, Чтоб он остался.

* * *

Доктор зашел в палату. Держа в руках листы бумаги. Наверное, документы.

Он присел рядом со мной, и я отложила увлекательную книгу.

Доктор Крам поправил очки, по его взгляду я поняла.. ничего хорошего.

— Селеста, ваши показатели очень ухудшились. Скажите, вы много переживали в последнее время?

Я кивнула, в голову сразу пришло одно слово. «Вайдер». Оно не давало мне покоя.

— если вы будете продолжать в том же духе.. — его тон смягчился ,  опустил взгляд — вы не сможете прожить полгода. Пожалуйста, не волнуйтесь.

— доктор  Крам, я.. постараюсь. — мой тон был все обещающий, Но я понимала, что не получится.

— и.. Селеста, — сказал доктор,в этом тоне было что то личное — не будьте так строги с Киллианом. В ту ночь что вы попали сюда, он провел за этим стулом. Хотя, просил не говорить.

Я замерла. Был.. здесь? Но ведь Серебья и Ной..

Я лишь кивнула, и доктор вышел с палаты. Меня сковало чувство.. вины? Нет, не вины. Чего то необъяснимого. Будто я.. ценна?

*        *        *

Ночь. Палата была в полумраке от лунного света. Я спала, но меня разбудил холод. Окно было приоткрыто.

Я открыла глаза, хотела встать,но замерла.

На стуле , у моей кровати был человек. По телосложению, мужчина. Он склонится к моим ногами,и обнимал их двумя руками. Безумно крепко.

И только по его надломленному шепоту  я поняла, кто это..

— Мышка моя.. Мышка, я сделаю все, чтоб ты жила. Даже если в итоге я тебя.. — он резко оборвал себя , вжавшись лицом в мои ноги. — прости, прости, Милая, что подвел тебя. Но пожалуйста, живи этот месяц. — дальше он издал.. всхлип.

Всхлип.

Он плакал.

Во мне похолодело. Что с ним? Очередная многоходовка? Нет, нет,  он искренен.

Моя рука потянулась к нему, и пальцы слегка коснулись его шелковистых волос.

Он замер, и медленно поднял голову. На его лицо упал лунный свет, и я увидела, как светятся зеленые глаза в полумраке.

— Киллиан.. — прошептала я. В этом шепоте была вся нежность, все не высказанное.  Он понял меня без слов.Наклонился к моему лицу и поцеловал. Глубоко. Медленно. Его сильные руки обняли меня за талию, аккуратно, будто боясь сломать меня.

Мои руки скользили по его волосам, а затем спустились к лицу. Его щеки были мокрыми. Он действительно плакал. Меня сжало чувство вины. Я так много.. говорила ему плохих слов.А он, приехал ко мне в ту самую ночь. Сейчас со мной. Плакал. Неужели.. из за меня? Нет.. нет, пожалуйста, пусть это будет не так.

Его губы оторвались от моих , и он начал целовать меня — в веки, щеки, уголок рта, нос, лоб.

Я обняла его за шею.

Внутри было.. странное, невероятное облегчение. Легкость. И счастье.

— Киллиан.. почему ты здесь? — прошептала я, и обняла его крепче.

Он замер и спрятал лицо у меня в шее. — Я безумно скучал, черт возьми. — его голос был приглушен и надломлен. Я никогда его таким не видела.

Сон сняло мигом, когда его губы коснулись моей шеи.

— Киллиан..

— хочешь спать? — спросил он, поднимая голову.

Я покачала головой и вопросительно на него посмотрела.

— вставай.

— что?

— пошли встречать рассвет.

— но он будет.. не раньше чем через час. — сказала я , и рука инстинктивно коснулась его щеки.

— мне плевать.

* * *

Мы поднялись на большую крышу больницы. Я была в больничной пижаме, а Киллиан.. в той толстовке. Я только сейчас это заметила, когда лунный свет упал на него с ног до головы. Уже , кстати, потихоньку начинает светать.

Я повернулась к нему лицом.

— надел толстовку? — спросила я, и он кинул взгляд на кофту.

— ага. Мне ее с ресепшен передали. Почему отдала?

Я повернулась к виду с крыши. Та самая обида вновь проснулась.

— почему ты ее не отстранил? — спросила я прямо. Мой голос дрогнул.

он подошел, и встал рядом со мной. — Так было нужно, Мышка. — он положил руку мне на талию — Если хочешь , больше не буду приближаться к женщинам. Ты ведь моя девушка. — сказал он, последнее слово он произнес как-то особенно.

— а раньше не стоило об этом подумать? И вообще то я уже успела тебя бросить. — мой голос был полон обиды, опять нахлынувшей.

— тебе от меня, никуда не деться.

Подул ветер. Я скрестила руки на груди от холода. Он стянул с себя толстовку и натянул ее на меня.

— эй, не надо!

Но он не слушал.

Как только я оказалась в его кофте, мой взгляд упал на него. Черная футболка. облегающая, словно вторая кожа. Были видны кубики пресса и мышцы. Я отвела взгляд. Он снова положил руку мне на талию.

— нравится, Милая? — произнес он игриво , притягивая меня ближе.

— какая разница? Ты завтра станешь опять грубым. Высокомерным. Холодным.

Его рука сжала мою талию.

— я такой, какой есть, Мышка. Не могу иначе.

— а сейчас? Ты искренен?

— искренен.

Я села на край крыши. Мои ноги витали в воздухе, Он немедленно приземлился рядом.

— что у тебя с здоровьем? Доктор, как бы я ему не угрожал, не хочет рассказывать. Знаю только то, что, что то с сердцем. Ты мне тогда так и не рассказала.

— Киллиан..

— расскажи мне. Ты же выживешь? Мы найдем лучших врачей, я клянусь тебе.. — его голос был наполнен уже будто прожитой болью.

Я повернула голову, и посмотрела в его глаза.

— У меня хрупкое сердце, если я не буду переживать, то все будет хорошо. — сказала я как можно убедительнее. Ему не обязательно знать, что мое спокойствие всего продлить жизнь на несколько месяцев.

Я ему солгала. Я не хочу говорить ему правду, что умру. Он сам говорил, что ему не нужна больная я. Вдруг.. он бросит меня? Я хватаюсь за последнею надежду, как якорь, чтоб хоть под конец жизни обрести счастье.

Я вновь посмотрела на вид. Мы были , наверное, на этаже седьмом. Открывался прекрасный вид Нью Йорка, хоть и мы не на такой большой высоте.

Солнце медленно начало восходить.

Мое сердце наполнились светом. Таким невозможным светом, что появились бабочки в животе. Я улыбнулась, и лучи солнца начали падать мне на лицо.

Я посмотрела на Киллиана, он смотрел на меня с таким благотворением, что перехватило дыхание.

— ты чего?

— красиво.

Я кивнула и опять уставилась на вид. А он смотрел на мои синие глаза на свету.

Когда солнце полностью взошло, веки стали тяжелыми. Я зевнула и Киллиан встал.

— пошли, будешь спать. — он подал мне руку и мы направились обратно в палату.

Мы ехали в машине с дядей. Мне было страшно, а за окном знакомые улицы казались какими-то чужими и длинными. Дождь стекал по стеклам, а свет фонарей превращался в полосы, когда машина мчалась вперёд.

Вдруг я увидела его. Килли. Он шёл по улице и плакал. Его плечи дрожали, а глаза блестели от слёз.

— Дядя! Смотри! Там Килли плачет! — закричала я, но он не повернул голову.

Машина прибавила скорость, и я почувствовала, как сердце сжимается от страха. Я хотела помочь, подбежать к нему, крикнуть что-то, но дядя не слушал, а улица уносилась прочь.

Он остался там один, плакал на пустой мокрой улице, а я не могла ничего сделать. Я просто сидела, сжимая руки, и смотрела в окно. Всё казалось холодным, страшным и очень неправдоподобным.

И чем дальше мы уезжали, тем больше мне казалось, что я никогда его больше не увижу.

— Дядя... а где мой папа? Он обещал сводить меня в булочную...

Дядя сказал ровно. Голос его был чужой, холодный, будто шел из-под земли:

— Эгнес больше не вернется. Ты... отправишься в приют на краю города.

Я моргнула. Всё вокруг стало зыбким, тёмным. Словно воздух утянули, и осталась только пустота.

— Что? А Килли? Папа?? — слова застряли во рту.

— Они умерли. Все. До единого. — сказал дядя.

И тут мир будто перевернулся. Тени сгущались, стены сжимались, а внутри меня что-то хрустнуло. Сердце стучало в бешеном темпе, но звук был не мой — чужой, далёкий, и он разрывал меня изнутри. Я хотела закричать, но язык словно слипся. Только холод. И пустота.

мы остановились на заправке, он вышел, и дверь захлопнулась.

Я увидела, что он пошел платить, и выскочила из машины. Мне нужно было бежать! Бежать к папе и Килли!

Я побежала по мокрому асфальту. Фонари слепили глаза. Вдруг я услышала за спиной тяжелые шаги. Обернулась — это был тот самый дядя. Он смотрел на меня страшными глазами.

— Я хочу к папе! — закричала я.

Но он ничего не ответил. Вместо этого он достал что-то черное и блестящее. Это был пистолет.

Я побежала быстрее, но вдруг... Ба-бах! В спину и в груди стало так больно, как будто меня укусил раскаленный утюг. Я упала на мокрый асфальт и больше не могла двигаться.

А дядя стоял над мной и смотрел своими холодными глазами.

Я резко открыла глаза и села.

Рядом , на стуле, сидел взволнованный Киллиан. Нет. Это было вовсе не волнение. Далеко не волнение. Это был ужас. Первобытный ужас.

— Киллиан.. ты.. чего? — спросила я тихо, осторожно.

Его широкие глаза впились в мои.

— ты говорила во сне.

— что?

— ты сказала «Килли» — его голос дрожал. Он сжимал мою руку болезненно.

Я вспомнила свой сон. Он был.. странным. Я помню все. Будто, это происходила со мной. Имя Эгнес. Килли. Но нет. Этого не было. Я просто, начиталась информации по той семье, и теперь мне снится бред.

— я , наверное, недоговорила имя и все. А чего ты так переживаешь? — я действительно не понимала что с ним. В моем сознании сна я называла его «Килли». Но ведь однажды , он чуть не убил меня, когда я его так назвала.

Его плечи опустились и он вздохнул.

— ты что, все время тут просидел?

— эм.. нет. Вовсе нет.

(Sorry что такая маленькая глава, но это значит — что если они будут маленькие, их будет больше и выходить будут быстрее.)