18 Глава. Бал, озеро, Выстрел в десять.

Тишина в кабинете была абсолютной, нарушаемой лишь тихим гулом мегаполиса за панорамным стеклом. Чха Э Ген стоял, уставившись в ночную панораму, но видел не сверкающие огни, а цифры. Столбцы активов, проценты прибыли, схемы перераспределения собственности. Империя Эгнеса должна была стать его — законно, бесшумно, элегантно. Это была не месть. Месть — эмоция для слабых. Это была логичная оптимизация ресурсов.

Его мысли вертелись вокруг единственной помехи — девушки. Селеста Рэйвен. Последняя наследница. Её смерть до получения диплома была ключом, отпирающим сейф с несметными богатствами. Её неожиданный уход из университета был досадной заминкой, но не катастрофой. Заминки устраняются. У него были люди, способные «убедить» её вернуться. Или создать необходимые документы. Ведь если она умрет во время учебы, то он сможет сделать так, что все ее наследство достанется ему.

Пальцы сами потянулись к телефону. Vertu. Четыре гудка. Слишком долго. Когда на том конце наконец ответили, в его голосе не было ни капли тепла.

— Киллиан, какого хрена так долго отвечаешь?

В ответ — небрежное бормотание, женский смех на фоне. Её смех. Раздражение, острое и мгновенное, пронзило его. Его инструмент отвлекался. Допускал слабость.

— Эта девчонка... Не забывай. Влюбить и убить. Через месяц с чем то.

Подтверждение Киллиана прозвучало слишком быстро, слишком рассеянно. Чха Э Ген положил трубку. Всё было в порядке. План работал. Киллиан — идеальный инструмент для такой работы. Холодный, амбициозный, без семьи и привязанностей. Его собственная история, его мёртвое сердце, делали его идеальным орудием.

Он снова посмотрел на город. Его империя ждала. Расширение. Консолидация власти. Это было всё, что имело значение. Всё, что когда-либо имело значение.

И всё же... когда он закрыл глаза, перед ним возник не образ схем слияний и поглощений, а лицо с каштановыми кудрями и слишком взрослыми для её возраста глазами. В памяти всплыл отчёт: «...никакой угрозы не представляет. Обычная студентка».

Обычная, — мысленно повторил он, но почему-то этот ярлык вдруг показался ему пустым и неточным. Он отогнал наваждение, вернувшись к цифрам и схемам. Но тень навязчивой мысли уже легла на холодный ландшафт его разума — слабый, но устойчивый тревожный сигнал.

Всё идёт по плану. Идеально выверенному, как шахматная партия, где я уже давно видел мат в несколько ходов.

Киллиан... он идеальный инструмент. Холодный. Расчётливый. И, что самое главное, — сломанный. Его сердце разбилось тогда, на том пляже. Оно не просто разбилось — оно было растоптано, уничтожено, обращено в прах. Он не умеет любить. Не способен. Это не эмоция, это медицинский факт. Мёртвый орган не может ожить.

Поэтому он убьёт её. Без сомнений. Без колебаний. Он выполнит свою часть контракта, а я... я получу своё. Империя Эгнеса наконец-то перейдёт в те руки, которые смогут по-настоящему ею управлять. Руки, не обременённые сентиментами.

Он не узнает Лэинну в Селесте. Это ключевой момент. Он не узнает. Потому что если бы он действительно любил ту девочку... если бы его чувство было настолько глубоким, пронзительным... он бы почувствовал. Узнал бы её в любой оболочке, спустя любые годы.

Но он не узнал.И этот факт для меня красноречивее любых слов. Он доказывает, что его любовь к Лэинне была... мимолётной привязанностью. Подростковым увлечением. Ничем по сравнению с той всепоглощающей силой, что движет мной. Он не настолько любил её.

А значит, его можно использовать. И он, слепой и бесчувственный, приведёт меня к моей цели. Селеста умрёт от руки того, кто когда-то клялся защищать её прототип. Поэтичная история,не правда ли?

И когда это случится, я буду здесь. В этом кабинете. С бокалом выдержанного виски в руке. И буду смотреть на огни города, который уже почти полностью принадлежит мне.

Всё идёт по плану.

Киллиан Лэйм.

Двигатель работал на холостом ходу, ровный гул заполнял салон. Мы стояли у её дома, но она не торопилась выходить. Вместо этого она рассказывала о какой-то стычке с девушкой по имени Эфф. Произошло это вчера, когда она забирала документы из университета.

Её слова долетали до меня сквозь плотный туман моих мыслей. Почему? Этот вопрос отстукивал в висках с навязчивой регулярностью. Она была отличницей. Прилежной, тихой, предсказуемой. А теперь — драки, уход из университета, эта новая, странная раскованность. Она ломала шаблон. Выбивалась из расчётов. А я ненавидел, когда что-то шло не по плану.

— Киллиан, ты слушаешь меня?

Её голос вырвал меня из раздумий. Я повернул голову, встретив её взгляд. Глаза — слишком яркие, слишком вопрошающие. В них читалось ожидание... чего? Поддержки? Одобрения?

Я кивнул. Коротко, без эмоций. Этого было достаточно. Этого всегда было достаточно.

Но внутри что-то ёкнуло. Холодный, острый укол осознания. Она менялась. И эти изменения могли стать проблемой. Моей проблемой.

Тишина в салоне стала тягостной, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Свет уличного фонаря выхватывал из полумрака её профиль, подчеркивая напряженную линию губ. Её слова повисли в воздухе, острые и точные, как лезвие.

— Киллиан, ты мне вчера встречаться предложил. А сейчас... такой холодный. Хотя, ты такой холодный всегда. Я, наверное, пойду.

Она потянулась к ручке двери, и что-то внутри меня сжалось — холодный, мгновенный спазм. Прежде чем она успела толкнуть дверь, моя рука сомкнулась на её запястье. Пальцы сжались непроизвольно, не оставляя возможности для сопротивления.

— Не уходи, мышка... — мой голос прозвучал приглушенно, почти шёпотом, но в нём слышалась стальная властность, не терпящая возражений.

Она замерла, затем медленно, словно нехотя, вернулась на сиденье и повернулась ко мне. Её взгляд был полон вопроса, смешанного с обидой и тенью надежды. Я почувствовал, как под моими пальцами пульсирует её жилка — быстрый, тревожный ритм.

Я не ослабил хватку, но и не притянул её ближе. Просто держал, ощущая хрупкость её костей под кожей. Моё лицо оставалось каменной маской, привычной и незыблемой. Но внутри, в глубине, где когда-то что-то могло чувствовать, шевельнулось смутное, неуловимое беспокойство. Она пыталась уйти. И этот простой, почти рефлекторный жест — протянуть руку, чтобы остановить её, — был опаснее, чем любое проявление слабости.

Её слова повисли в воздухе, обрывочные и тревожные.

«...я была в больнице и...»

Они резанули что-то внутри, как холодное лезвие. Но я не дал ей закончить. Не мог позволить этому прозвучать. Не сейчас.

— Мышка, кстати, завтра же бал, — я перебил её, и мой голос прозвучал нарочито спокойно, заглушая её признание. Я притянул её к себе, ощутив, как её тело на мгновение напряглось. — Бал-маскарад. Завтра в шесть. Я тебя приглашал неделю назад.

Она замолчала, и в её взгляде, пристальном и глубоком, мелькнуло что-то неуловимое — обида? Растерянность? Я не стал вникать.

— Ты купила себе платье? — спросил я, переводя тему, мои пальцы невольно сжали её плечо. — Если нет, куплю я.

Она замерла, и тишина затянулась. Казалось, она проникала сквозь стёкла машины, поглощая все звуки города. Потом её плечи чуть опустились, и она тихо кивнула, отводя взгляд.

— Купила себе, — её голос прозвучал приглушённо, без прежней живости. — С денег, что откладывала на университет. Всё равно академ взяла.

Эти слова — «с университетских денег» — упали между нами тяжёлым камнем. Они напоминали о её необъяснимом решении, о том, что она ломала все расчёты. Но завтра... завтра на балу всё должно было встать на свои места.

Я отпустил её плечо, и моя рука медленно скользнула по её руке, пока не нашла её ладонь. Её пальцы были холодными.

— Хорошо, — сказал я, и мои пальцы сомкнулись на её кисти. — Завтра в шесть. Я за тобой заеду. Не опаздывай.

Её слова прозвучали с ледяной чёткостью, заставив воздух в салоне замереть.— Не нужно, Киллиан. Меня подвезёт отец.

Мои пальцы непроизвольно сжали её руку. Холодная волна настороженности пробежала по спине. Отец? В досье, которое я изучал до мелочей, значилось иное — детский дом, одиночество, борьба за выживание. Никакого отца.

— У тебя нет отца, — мои слова прозвучали тихо, но с неумолимой стальной уверенностью. Я повернулся к ней, ловя её взгляд в полумраке. — Зачем врешь?

Она замерла, и я почувствовал, как её пальцы дрогнули в моей руке. Затем её губы сжались в упрямую тонкую линию. В её глазах вспыхнул огонёк вызова, смешанный с чем-то ещё — с обороной? Со страхом?

— Приёмный отец, — выдохнула она, и её голос звучал напряжённо, но твёрдо. — Мы с ним редко общаемся. Он уезжал в Абу-Даби, на днях вернулся. Он удочерил меня, когда мне было пятнадцать.

Эта информация ударила с неожиданной силой. Пятнадцать лет. Период, который не был покрыт с той же тщательностью в отчётах. Слепое пятно. Возник новый игрок. Неучтённая переменная.

Мои пальцы всё ещё сжимали её руку, но теперь это было не просто обладание. Это была попытка удержать контроль над ситуацией, которая начинала ускользать.

— Приёмный отец, — медленно повторил я, вкладывая в эти слова всю тяжесть своего неверия. — Как его зовут?

Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Её дыхание на мгновение прервалось. Игра только что усложнилась. И я ненавидел неожиданности.

Её голос дрогнул, нарушив тишину салона, и в этом звуке было что-то беззащитное, откровенное — то, что я не ожидал услышать. Слово «Вильямс» прозвучало как приговор, а фраза «удочерил для галочки» обнажила пропасть одиночества, которую я в ней прежде не замечал.

— Он удочерил меня для галочки, — прошептала она, и её пальцы слегка задрожали в моей руке. — Нужно было для его имиджа. Сам поселил меня в квартире... я выживала с пятнадцати лет сама.

Каждое слово было как удар тонкого лезвия — точное, безжалостное. Она рассказывала о жизни, которая была не жизнью, а существованием. О квартире, ставшей не домом, а ещё одной клеткой. О попытках наладить отношения, которые оказались лишь игрой в семью для чужих глаз.

— А когда поступила в университет, решил наладить отношения, — её голос сорвался, и она замолчала, словно пытаясь собраться с мыслями. Потом вздохнула, и этот вздох был полон такой горечи, что воздух вокруг словно сгустился. — На самом деле... я всегда мечтала об отце, который встал бы за меня горой. Который любил бы меня... с самого начала.

Она подняла на меня взгляд, и в её глазах, обычно таких ясных, теперь плескалась боль. Глубокая, старая, как сама её жизнь.

— Но... не дано, понимаешь?

Эти слова повисли между нами, тихие и безответные. И впервые за долгое время я почувствовал нечто, отдалённо напоминающее... понимание. Не сочувствие — нет, это чувство было мне недоступно. Но осознание. Осознание того, что передо мной не просто цель, не просто пешка в игре. А человек, чья жизнь оказалась разменной монетой в чужих руках. Так же, как и моя когда-то.

И это осознание было опаснее, чем любая ложь или угроза.

Она сглотнула, и этот звук был неестественно громким в натянутой тишине. Когда она заговорила снова, её голос был ровным, но под этой показной твердостью сквозил ледяной ужас.

— Мне вообще повезло, что я выжила за эти пятнадцать лет.

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые и безжизненные. Я не двигался, чувствуя, как что-то сжимается внутри — холодный, знакомый комок.

— В семь лет я потеряла память. Не знаю, что было до, вообще.

Семь лет. Возраст Лэй. Возраст, когда она умерла. Моё сердце, мёртвое и похороненное под слоями льда, вдруг издало глухой, одинокий стук. Слишком громкий в гробовой тишине моего существа.

— Но знаю, что в меня стреляли. Прямо возле сердца. В семилетнего ребенка.

Её голос дрогнул на последнем слове, и она резко выдохнула, словно ей не хватало воздуха. Этот выдох был полом чего-то хрупкого, последней каплей.

— Мне вообще повезло, что меня удочерили. В том приюте, что я росла... не было денег на лечение, а когда Вильям стал моим «отцом», он купил мне таблетки.

Каждое слово было как удар молотом по ржавому замку, который я годами держал закрытым. Стреляли. Возле сердца. Семилетнего ребенка. Обрывки воспоминаний, которые не совпадали, но складывались в ужасающую картину. Картину, которую я отказывался видеть.

Я смотрел на неё — на её бледное лицо, на тень боли в глазах, на губы, поджатые от сдерживаемых эмоций. И впервые за много лет ледяная броня, скрывавшая мою душу, дала трещину. Сквозь неё прорвалось нечто острое, мучительное и безжалостное.

Узнать.

Это слово прозвучало во мне не как вопрос, а как приговор. Приговор мне. Всей моей мести. Всей моей жизни, построенной на ненависти.

Я всё ещё держал её руку, но теперь мои пальцы сжимали её не с холодной решимостью, а с отчаянной, почти панической силой. Как будто она была единственной нитью, связывающей меня с реальностью, которая рушилась на глазах.

И самое страшное было в том, что я боялся не за неё. Я боялся за себя. Потому что если это правда... то всё, ради чего я жил все эти годы, было ложью. А я стал тем, кого ненавидел больше всего на свете.

Она резко оборвала себя, и маска безразличия скользнула на её лицо — неуклюже, прозрачно, как дешёвый грим.

— Я что-то разговорилась. Прости, тебе наверняка это не интересно. Я пойду.

Она вышла из машины, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отзываясь в тишине салона. Но я не мог остаться внутри. Что-то вытолкнуло меня наружу, заставило последовать за ней.

— Селеста...

Мой собственный голос прозвучал чужим — приглушённым, сдавленным, лишённым привычной стали. От этого звука у меня самого перехватило дыхание.

Она обернулась. В её глазах — удивление, настороженность, тень невысказанной боли. Я сделал шаг, потом ещё один, сокращая расстояние между нами. Подошёл так близко, что ощутил исходящее от неё тепло.

И тогда я наклонился и поцеловал её.

В этом поцелуе не было ни расчёта, ни владения, ни привычной жёсткости. Он был... другим. Мягким. Нежным. Полным чего-то такого, чего во мне не должно было быть. Я чувствовал вкус её губ, лёгкую дрожь, которую она пыталась скрыть.

Да. Это не моя Лэй. Мысль пронзила сознание с ясностью, граничащей с болью. Мёртвых не воскресить. Та девочка с пляжа навсегда останется семилетним призраком из прошлого.

Но мне чертовски хорошо с ней.

Это осознание было опасным. Запретным. Оно угрожало всему, ради чего я жил. Всей той мести, что стала смыслом моего существования.

Я убью её.

Приговор самому себе. Напоминание о долге. О контракте. О причине, по которой всё это началось.

Но подумаю об этом чуть позже.

Сейчас... сейчас я просто хотел чувствовать. Тепло её губ. Доверие, с которым она сейчас, на мгновение, откликнулась на мой поцелуй. Хрупкость этого мгновения, которое я сам же и уничтожу.

Я углубил поцелуй, уже не думая ни о чём, кроме вкуса её дыхания и огня, который оно разжигало во мне — огня, способного спалить дотла все мои тщательно выстроенные планы.

Я притянул её ближе, ощутив под пальцами хрупкий изгиб её талии. Её губы были мягкими и отзывчивыми, а дыхание — тёплым и прерывистым. В этот миг мне не хотелось ничего, кроме этого — целовать её, чувствовать, как её тело прижимается к моему, слышать, как учащённо бьётся её сердце.

Нет, это не было любовью. Я не способен на это. Моё сердце давно превратилось в лёд, а душа — в пустыню. Но что это тогда? Почему каждый её вздох отзывается во мне таким странным эхом? Почему её прикосновения заставляют меня забывать о всём, что было до неё?

Она обвила мою шею руками, и её пальцы впутались в мои волосы. В ответ я провёл рукой по её кудрям, ощущая их шелковистость. В этом поцелуе не было ни намёка на пошлость, ни тени извращения. Лишь чистая, непоколебимая нежность, которая пугала меня своей искренностью.

Я не понимал, что со мной происходит. Но в этот миг мне было всё равно. Я просто хотел, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался.

Я медленно оторвался от её губ, но не отпустил её, чувствуя, как её дыхание всё ещё трепетно касается моей кожи. Пальцы сами потянулись к её щеке, коснувшись нежной кожи, и я почувствовал, как она слегка прижалась к моей ладони.

Затем я обнял её крепче, двумя руками, прижавшись лицом к её шее. Вдохнул её запах — смесь парфюма и чего-то неуловимо своего, того, что стало так знакомо за эти короткие дни. В этом объятии не было страсти, лишь тихое, почти отчаянное прощание с тем, чего никогда не должно было случиться.

— Жду тебя в шесть на балу. Скину адрес, — прозвучал мой голос, и я с усилием вернул ему привычную ровность, спрятав дрожь, что предательски пробежала по телу. Она не должна знать, как трудно было отпустить. Как хотелось остаться в этом мгновении, где есть только её тепло и тишина, а не холодный расчёт и неминуемый конец.

Она кивнула, и я почувствовал, как её руки разжимаются. Шаг назад дался мне с неожиданной тяжестью. Я смотрел, как она уходит к подъезду, и впервые за долгие годы поймал себя на мысли, что хочу, чтобы этот миг длился дольше. Но планы есть планы. А я всегда довожу начатое до конца.

Когда в её окне вспыхнул свет, я развернулся и шагнул к своему «Мерседесу». Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая тишину парка и остатки чего-то тёплого, что ещё витало в воздухе. В салоне пахло кожей и холодным металлом. Знакомо. Безопасно.

Нужно на переговоры. Сегодня встреча «боссов». Я один из тех, чьё слово весит больше, чем подпись на контракте. И там, конечно, будет Э Ген. Вечно он лезет не в своё дело. То пытался перехватить моё задание, то внезапно объявился в том кафе, где я был с Селестой. Как будто чувствует, где можно вставить клин.

Я припарковался у подножия стеклянного небоскрёба, утыкающегося шпилем в низкие облака. Вокруг — люди в безупречных костюмах. Они кивают мне, встречая взгляд, и в этом кивке — не просто «здравствуйте», а признание. Уважение, граничащее с опаской.

Я вошёл в лифт. Зеркальные стены отражали моё лицо — холодное, собранное, лишённое следов недавней слабости. Палец нажал на кнопку последнего этажа. Двери закрылись, и кабина рванула вверх, заставляя давить на пол. В ушах заложило от перепада давления. Или от предчувствия.

Сейчас наверху соберутся те, кто решает судьбы континентов. И среди них — он. Человек, который считает, что может диктовать мне условия.

Пусть попробует.

Я вошел в зал переговоров на пятидесятом этаже. Воздух был густым от дорогих сигар и скрытого напряжения. За столом уже сидели представители основных группировок: русские с каменными лицами, темпераментные мексиканцы, сдержанные японцы, непроницаемые китайцы. В центре, словно паук в паутине, восседал Чха Э Ген. Хотя он и был корейцем, он представлял американские интересы — как и я. Мы работали на одной территории, но он вечно вел себя так, будто был на голову выше всех.

Я занял свое место, чувствуя на себе тяжелые взгляды присутствующих. Э Ген подождал, пока все устроятся, и начал первым, его голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная хватка:

— Здравствуйте, коллеги. Скоро мы запускаем новый проект. «Конфеты». Конечно, непростые, а с очень интересным ингредиентом внутри.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание собравшихся. В его глазах читалось холодное удовлетворение. Все понимали, что речь шла не о сладостях. Это был новый наркотик, который должен был перевернуть рынок.

Я наблюдал за ним, сохраняя маску безразличия, но внутри все сжималось. Э Ген снова пытался захватить инициативу, продемонстрировать свою власть. И мне предстояло решить, как на это реагировать.

Воздух в зале на пятидесятом этаже был густым и тяжелым, наполненным ароматом дорогих сигар и скрытыми амбициями. Чха Э Ген, восседая во главе стола, нарушил тишину, его голос был ровным, но каждое слово падало с весом неоспоримого авторитета.

— Рецепт в доработке, коллеги. Думаю, будет неплохо, если вы предложите свои идеи. Я предлагаю продавать всё это в даркнете. Ссылки — только определённым людям. И, можно, наверное, чёрные рынки Вьетнама.

В зале зашелестели блокноты, заскрипели ручки. Я наблюдал, как присутствующие, каждый из которых представлял могущественную организацию, тщательно записывали его слова. Затем я добавил, и мой голос прозвучал чётко, нарушая монотонность:

— Согласен. Ещё предлагаю не продавать такое женщинам и детям.

Мгновенно все взгляды устремились на меня. Напряжение в воздухе возросло. Первым нарушил тишину Мигель, его представитель Мексики, его лицо выражало лёгкое раздражение:

— Это сильно понизит доход. Мы не можем так рисковать.

Я медленно выпрямился в кресле, встречая его взгляд. Мои пальцы сомкнулись на столешнице.

— Вы хотите, чтобы безмозглые детишки пробовали наши «деликатесы» и сдыхали? — мои слова прозвучали тихо, но с такой ледяной ясностью, что Мигель невольно откинулся на спинку кресла.

В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Даже Э Ген, обычно бесстрастный, слегка наклонил голову, его взгляд стал пристальным и оценивающим. Я только что бросил вызов не просто Мигелю, а самой логике их бизнеса. И все в этом зале понимали — это был не просто спор о морали. Это была демонстрация силы.

Заполненный сигаретным дымом зал загудел от низких голосов, обсуждавших детали «рецепта» и распределения. Я участвовал в споре о дозировках, мои слова были резки и точны, как всегда. Внезапно телефон в кармане пиджжана издал легкую вибрацию.

Раздражение вспыхнуло мгновенно. Кто посмел отвлекать меня сейчас? Мысленно я уже готовил этому невежде место на дне Гудзона. Затем я увидел имя.

Селеста.

Раздражение сменилось чем-то другим. Любопытством? Нетерпением? Я открыл сообщение.

И воздух застрял в легких.

Первое фото: она в постели. Шелковый халат цвета слоновой кости, мягко обволакивающий изгибы тела. Халат был расстегнут настолько, что открывал тонкое кружево лифчика и глубокое декольте. Её кожа казалась почти сияющей в мягком свете.

Второе фото... халат был полностью развязан. Он лежал по сторонам, как распахнутые крылья, открывая всё. Белье. Белое, кружевное, откровенное. Её тело — изящные линии талии, мягкие изгибы бедер.

Кровь с грохотом ударила в виски, а затем ринулась вниз. Член мгновенно окаменел, сдавливая ткань брюк, и я почувствовал, как по телу разливается волна жара. Все звуки в зале — голоса, спор, гул кондиционера — отдалились, превратились в фоновый шум. Я не мог оторвать взгляд от экрана. Концентрация растворилась, сметенная примитивной, всепоглощающей реакцией плоти.

Мои пальцы сжали телефон так, что стекло затрещало. Я сидел, полностью парализованный этим визуальным ударом, пока мир вокруг меня продолжал вращаться, не замечая, что один из главных игроков только что был полностью выведен из строя парой изображений.

Воздух в зале был густым от сигарного дыма и низких голосов, спорящих о дозировках. Я механически участвовал в дискуссии, но разум был где-то далеко. Пальцы сжимали телефон, будто пытаясь сокрушить хрупкое устройство. Я набрал ответ, почти не глядя на экран, с ошибками, но мне было плевать.

«Селкста, еще, прошв»

Сообщение ушло. Прошло пять чертовых минут, каждая из которых ощущалась вечностью. И затем... пришло видео.

Пока за столом кипели страсти, я нажал на воспроизведение. Та же комната. То же белье. Та же поза. Но теперь... движение.

Она медленно, с почти невыносимой нежностью, сжимала свою грудь, а затем спустила тонкую шелковую лямку лифчика. Пальцы, изящные и уверенные, обвили обнажившийся сосок, лаская его.

Я почувствовал, как низ живота сжимается от животного спазма, и подавил рычание, готовое вырваться из горла. Кровь пульсировала в висках, а в брюках стало тесно до боли. Вся моя концентрация, вся холодная собранность, необходимая здесь и сейчас, растворилась, сметенная этим видео.

Внезапная, огненная мысль пронзила сознание, ясная и неоспоримая: после бала она не останется нетронутой.

И последнее фото. Оно ударило с такой силой, что низ живота сжался в тугой, болезненный узел. Лифчика не было. Только идеально округлые груди с тёмно-розовыми, набухшими сосками, будто бы предлагающими себя мне.

Сдавленный, хриплый рык вырвался из моей груди, вопреки всем усилиям сдержать его. Я резко встал, отодвинув кресло с оглушительным скрежетом по мраморному полу. Все взгляды в зале устремились на меня.

— Киллиан, вы чего? — прозвучал чей-то голос, но он долетел до меня как сквозь толщу воды.

Я не ответил. Шагнул к выходу, не оборачиваясь. Мои шаги по коридору отдавались гулким эхом, сливаясь с бешеным стуком сердца. Дверь в туалетную комнату захлопнулась за мной, отсекая внешний мир.

Тишина. Прохлада. Стерильный  запах. Я прислонился спиной к холодной кафельной стене, с трудом переводя дыхание. Пальцы дрожали, когда я расстегнул ремень, молнию, спустил штаны и боксерсы. Мой член напряжённо пульсировал, твёрдый как сталь, почти болезненный в своей готовности.

Я включил звук на видео. Её тихое, прерывистое дыхание заполнило маленькую комнату. Глаза прилипли к экрану — к её груди, к изгибам талии, к тому выражению на её лице, которое сводило с ума.

Рука сомкнулась на основании члена, и я застонал, закрыв глаза. Движения были резкими, почти яростными, под стать тому огню, что пылал в жилах. Каждый вздох с экрана, каждый стон, который я сам издавал, приближали меня к краю.

Лишу девственности по-особенному. Мои же слова эхом отдавались в сознании, смешиваясь с её образами. И ничто не сможет этому помешать.

Завтра. Завтра ночью она получит всё, что я ей обещал. И всё, чего она так неосознанно просила этими фото, этим видео. Она будет моей. Полностью. Без остатка.

Спазмы в низу живота стали невыносимыми. Я участил движения, дыхание перехватило, в висках застучало. С последним, сдавленным рыком я достиг пика, ощущая, как волны наслаждения смывают все мысли, всю ярость, всё, кроме её образа и твёрдой решимости завтрашней ночи.

С последним судорожным вздохом я опустился, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене. Тело дрожало, мышцы были напряжены, как струны. Воздух в уборной был тяжёлым, наполненным запахом хлора и собственным острым, животным запахом.

Я резко выпрямился, быстрыми, отточенными движениями привёл себя в порядок — натянул брюки, застегнул ширинку, поправил манжеты. Ледяная вода из-под крана обожгла кожу, смывая следы пота, но не в силах была смыть жар, всё ещё пылавший в жилах. Я несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе привычный ритм дыхания.

Но взгляд снова и снова возвращался к экрану телефона. К её телу. К тому выражению в её глазах, которое сводило с ума. Я с силой выдохнул и сунул телефон в карман.

Дверь в переговорную открылась беззвучно. Я вошел, ощущая на себе десятки взглядов. Воздух в зале, наполненный сигарным дымом и скрытым напряжением, показался ещё гуще.

Виктор, его массивная фигура казалась ещё больше в полумраке комнаты, повернул ко мне своё каменное лицо. В его глазах читалось не столько любопытство, сколько оценка.

— Киллиан, вы где были? Нам вас не хватает.

Я скользнул на своё место, откинувшись на спинку кресла. Моё лицо было маской полного спокойствия, голос — ровным и безразличным, выточенным годами тренировок.

— Важное дело, — отрезал я, не утруждая себя объяснениями. Мои пальцы сложились перед собой на столе. — Так... о чём вы говорили?

Я встретился взглядом с Э Геном через стол. В его тёмных, невыразительных глазах на мгновение мелькнуло что-то — понимание? Насмешка? — и тут же погасло. Он знал. Чёрт возьми, он, наверное, всё знал.

Но сейчас это не имело значения. План был в действии. Завтрашняя ночь приближалась. А пока что нужно было доиграть эту партию до конца.

                             Селеста Рэйвен

Утро.

Надоедливый вибрационный гул вырвал меня из объятий сна. Я с трудом открыла глаза, в полумраке комнаты нащупывая телефон на прикроватной тумбе. Экран слепил, освещая имя звонящего. Киллиан. Видеовызов. В семь утра.

Сердце сделало непроизвольный скачок. Я провела рукой по лицу, сгоняя остатки сна, и провела пальцем по экрану.

Его лицо возникло на экране. Он уже был безупречен — тёмный костюм, безукоризненно завязанный галстук. Он сидел в своём кабинете, за спиной угадывались очертания панорамного окна и просыпающегося города. Его взгляд был прикован к экрану ноутбука, пальцы быстро и чётко стучали по клавиатуре.

— Доброе утро, мышка. Как спалось? — его голос был ровным, деловым.

Я, зевая, поднялась с кровати и, не прерывая звонка, побрела в ванную, устанавливая телефон на раковину. Я мельком взглянула на себя в зеркало. Волосы встали дыбом, на щеке красовался отпечаток складок от простыни. С лёгким вздохом я взяла зубную щётку.

— Нормально.

Мой взгляд скользнул к шелковому халату, в котором я так и уснула. Закончив чистить зубы, я принялась расчёсывать непослушные каштановые кудри, пытаясь укротить их.

Киллиан наконец оторвался от ноутбука. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплыл по моей фигуре — задержался на тонкой ткани халата, обрисовывающей контуры тела, скользнул по открытым ногам.

— Тебя точно не надо забирать? — его голос прозвучал ровно, но в глубине глаз читалась тень чего-то более тёмного.

Я на мгновение замешкалась, чувствуя, как под этим взглядом учащается пульс.— А, Вильямс не успел вернуться из Абу-Даби... Заберёшь меня?

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.— Конечно.

Его согласие прозвучало как обжигающее прикосновение. Взгляд снова пробежал по мне, задерживаясь на перевязках халата, на изгибе шеи, и в нём читалось немое обещание чего-то большего, чем просто поездка на бал. Воздух в ванной внезапно показался густым и сладким, как предгрозовая атмосфера.

— Мышка, сними халат. — Фраза прозвучала как удар хлыста — отточенная, властная, не оставляющая места сомнениям. Воздух застрял в лёгких. Пальцы непроизвольно сжали ручку расчёски, костяшки побелев.

— Что? — вырвался сдавленный шёпот. Голос изменил, предательски дрогнув.

— Я хочу видеть тебя без него. Как на том видео. — Его тембр не изменился, оставаясь ровным и спокойным, но в этой монотонности читалась стальная неуклонность, от которой похолодело внутри.

— Киллиан... — Имя сорвалось с губ полувозгласом-полумольбой. Стыд и что-то ещё, тёплое и колючее, подступили к горлу.

— Мышка, я требую.

Тишина, последовавшая за этими словами, оказалась гуще и тяжелее любых аргументов. Сердце забилось часто и громко, отдаваясь в висках. Медленный, чуть дрожащий выдох. Пальцы разжались, и расчёска с глухим стуком упала на холодную поверхность раковины.

— Киллиан, это была разовая акция, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и бескомпромиссно, но внутри всё сжималось от напряжения.

— Вот как... Ну, ладно. Хорошо. — Его слова прозвучали ровно, слишком ровно, в них не было ни капитуляции, ни принятия. Это была тишина перед бурей, обманчивое спокойствие, скрывающее стальную решимость.

— Киллиан! — воскликнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это не было согласием. Это был отсроченный приговор.

— Я понял. Разовая акция, — повторил он, и в его голосе вдруг появились странные, мягкие нотки, которые испугали меня больше, чем его привычная властность. — Иди завтракай, мышка.

Связь прервалась. Я стояла, глядя на потухший экран, и понимала, что ничего не закончилось. Всё только начинается.

Тишину снова нарушил звонок — обычный, стандартный рингтон, но он заставил меня вздрогнуть. На экране — имя «Серебья». Моя жизнерадостная подруга. Та, что всегда улыбается, чей смех заразителен и лёгок. Как рассказать ей, что моё сердце на исходе? Как поделиться тем, что даже утро — не начало, а лишь продолжение обратного отсчёта?

Я сделала глубокий вдох, собралась с мыслями и нажала «принять».

Экран вспыхнул, показав Серебью в уютной кофейне. Она сидела, залитая солнечным светом, с круассаном в руке и сияющей улыбкой. Этот образ чистой, ничем не омрачённой радости резанул по глазам.

— Селеста, доброе утро! — её голос звенел. — Ну что, встреча в силе?

Я вышла из ванной и побрела на кухню, стараясь, чтобы шаги были ровными. Опускаясь на стул у стола, я кивнула, заставляя себя улыбнуться.

— В силе, — прозвучал мой голос, и он показался мне на удивление спокойным.

В этом простом кивке и коротком слове было столько обмана, что горький привкус подкатил к горлу. Я смотрела на её счастливое лицо и думала о том, как скоро эта сияющая улыбка может смениться слезами. И о том, что я не имею права омрачать её свет своим надвигающимся закатом.

— Селеста, при встрече ты обязана рассказать мне все о своем Киллиане. — Голос Серебьи звенел любопытством, а в её глазах плясали озорные искорки. — А Ной знает, что ты с ним? И, кстати, он в последнее время ходит такой грустный. Не из-за Киллиана то?

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Пальцы непроизвольно сжали край стола.

— Не из-за Киллиана, — прозвучало тише, чем я хотела.

Было бы все так просто... — пронеслось в голове. Горькая ирония сжала горло. Ной — единственный, кто знал о диагнозе. Он прошел через неразделенную любовь, через боль, но... мою гибель? Это было за гранью даже его понимания. Как объяснить, что его грусть — лишь слабая тень той тьмы, что нависла надо мной? Как сказать, что причина его тоски — не новый мужчина в моей жизни, а жестокий приговор, который скоро исполнится?

Воздух в кухне внезапно показался густым и тяжелым. Я смотрела на сияющее лицо подруги и понимала: между нами теперь лежала бездна, которую нельзя было преодолеть ни словами, ни признаниями. Только тишиной и ложью.

— Кстати, Селеста, почему ты из университета ушла? — голос Серебьи звучал искренне озадаченно. — Без тебя так скучно... У тебя же был грант! Какого чёрта?

Вопрос повис в воздухе, колкий и неудобный. Я почувствовала, как сжимается желудок. Не должна ей говорить. Смысл учиться, когда каждый день может стать последним? Зачем строить планы, которые всё равно рухнут?

Но её светлый мир не должен был знать о моей тьме.

— Ах, Серебья... — я заставила себя рассмеяться, лёгким, беззаботным смехом, который дался такой ценой. — Я просто поняла, что хочу найти себя. Вот и всё.

Фраза прозвучала пусто и банально, как дежурная отмазка. Я видела, как тень сомнения скользнула по её лицу, но она тут же отогнала её, слишком доверчивая, слишком привыкшая верить мне на слово.

А где-то глубоко внутри, под слоем этой лжи, шевелилась горькая правда: я не искала себя. Я прощалась с собой. И университет, и грант, и будущее — всё это было лишь декорациями в спектакле, до конца которого мне не суждено было дожить.

Я  завершила звонок, а затем, заварила себе кофе, и горький аромат наполнил кухню. Сделала первый глоток — обжигающий, почти болезненный, но именно такой, какой нужен был сейчас. Поставила чашку в раковину и направилась в спальню.

Подошла к шкафу, провела рукой по вешалкам. Выбрала свободные джинсы, простой белый топик и мягкую кофту. Оделась быстро, почти механически. Ткань джинсов была грубоватой, топик — легким, кофта — уютной.

Села перед зеркалом. Пальцы сами собой собрали волосы в небрежный хвост. Затем взяла помаду — матовую, нейтрального оттенка. Легкое движение, и губы приобрели четкий контур.

Встала, отошла от зеркала. В отражении смотрела на меня девушка, которая выглядела собранной, почти что обычной. Если не заглядывать в глаза.

Спустя час. Кафе.

Аромат свежесваренного кофе и сладкой выпечки витал в воздухе уютного кафе. Мы устроились в углу, за столиком у окна, за которым кипела городская жизнь. Серебья, не в силах сдержать любопытство, наклонилась ко мне через стол, её глаза сияли от нетерпения.

— Села, рассказывай скорее про своего Киллиана!

Я закатила глаза, стараясь изобразить лёгкое раздражение, но внутри всё сжалось. Сделала глоток латте, чтобы выиграть секунду, ощущая, как тёплая жидкость обжигает губы.

— Ну... мы встречаемся, — начала я, тщательно подбирая слова. — Он достаточно холодный, но я уже привыкаю.

Серебья фыркнула, откинувшись на спинку стула.— Холодный? Мужчины, которые выглядят как он, обычно не бывают холодными. Они бывают... требовательными.

Потом она наклонилась снова, понизив голос до конспиративного шёпота:— Вы спали?

— Серебья! — воскликнула я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Я отставила чашку, чтобы не выронить её из дрожащих пальцев.

— Нет, ну а что? — она развела руками, словно это было само собой разумеющимся. — Таким мужчинам обычно в первый день нужно.

Я потупила взгляд, разглядывая узоры на столешнице. Мысль о том, что может случиться после бала, пронеслась в сознании, заставляя сердце биться чаще.

— У нас ещё не было, — призналась я тихо. — Но мне кажется, что... — я запнулась, поднимая на неё взгляд, — ...что скоро будет.

— Он говорил, что сделает это по-особенному, — выдохнула я, глядя на кружащийся в чашке кофе.

Серебья замерла, её глаза расширились, а затем она чуть не выронила свою кружку:— Извращенец что ли?!

Я почувствовала, как по щекам разливается краска, но внутри что-то ёкнуло — смесь смущения и тёмного любопытства.— Эм... даже не знаю, — я пожала плечами, стараясь сохранить небрежность. — Но, знаешь... — мой голос снизился до шепота, а на губах появилась хитрая улыбка, — ...я не хуже.

— В смысле? — Серебья пристально посмотрела на меня, пытаясь разгадать скрытый смысл.

— Да так... не важно, — я отмахнулась, сделав глоток кофе. — Кстати, он меня на бал сегодня пригласил.

Её глаза округлились, словно она увидела призрака.— Тот, куда ходят все бизнесмены?! — прошептала она, наклонившись через стол. — Ну, говорят, что бизнесмены, но все знают, что туда идёт только мафия. А Киллиан... — она оглянулась через плечо, хотя вокруг никого не было, — ...все в курсе, кто он такой. Ты вообще не боишься его?

В её голосе смешались восхищение и неподдельный ужас. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но заставила себя улыбнуться.— Бояться? Нет. С ним... интересно.

— Ты вообще за свою жизнь не боишься? — спросила она, пристально глядя на меня.

Я замерла. Взгляд устремился в окно, где за стеклом кипела чужая жизнь. Бояться за жизнь? Какой в этом смысл, когда знаешь точную дату своего финала? Когда каждый вздох — это отсчёт в обратном порядке. Шесть месяцев. Полгода, если повезёт.

Так почему бы под занавес не сыграть по-крупному? Не рискнуть всем, что осталось?

— Мне давно стало плевать на страх, — прозвучало тихо, но с той самой сталью, что появляется в голосе, когда терять уже нечего.

В кафе вошли новые посетители. Я замерла, узнав одного из них. Снова он. Тот самый мужчина-азиат. Как называл его Киллиан... Чха Э Ген, кажется.

Он направился к нашему столику и занял место за соседним столом. Серебья переводила взгляд между нами, явно озадаченная. Чха Э Ген сохранял привычную холодную отстранённость, чётко обозначая дистанцию.

— Девушки, не помешал? — его голос был ровным, без намёка на искренность.

— Киллиана со мной нет, — поспешно ответила я.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.— Я к тебе, Селеста.

Он занял место рядом со мной, и воздух вокруг мгновенно наполнился напряжением. Его присутствие было таким же плотным и неоспоримым, как и у Киллиана, но в нём чувствовалась иная, более отточенная опасность.

— Что вам нужно? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Вы встречаетесь с Киллианом? — его вопрос прозвучал ровно, но каждый слог был отточен как лезвие.

Наверное... наверное, мы встречаемся. Я уже ни в чём не уверена. Мысль пронеслась хаотично, но вслух я сказала твёрдо:

— Да. Мы вместе.

На секунду в его тёмных глазах вспыхнула настоящая буря — что-то стремительное, яростное и бездонное. Но он тут же погасил её, вернув лицу привычную маску бесстрастия.

— Отлично, — произнёс он, но его тон был настолько натянутым, что эти слова прозвучали скорее как угроза, чем как поздравление.

— что то еще? — спросила я.

Он медленно покачал головой, его движения были отточенными и лишёнными суеты. Из внутреннего кармана пиджака он извлёк тонкую, почти невесомую визитную карточку. Бумага была плотной, с едва ощутимым тиснением.

— Звони в любое время, Л... Селеста, — произнёс он, и на мгновение в его голосе промелькнула странная, почти неощутимая заминка, будто он едва не назвал меня иначе.

Он протянул визитку. Я взяла её, ощутив под пальцами гладкую, холодную поверхность. Затем он поднялся, кивнул на прощание Серебье, чьё лицо выражало полнейшее недоумение, и вышел из кафе так же бесшумно, как и появился.

Я смотрела на глянцевый прямоугольник в своей руке. На нём не было ни имени, ни должности — только номер телефона, выведенный элегантным шрифтом. Это было не предложение. Это было предупреждение. Или приглашение в игру, правила которой я ещё не знала.

— Села, кто это?! — прошептала Серебья, её глаза были полны тревоги.

В моих  глазах, я знала, отражалось то же беспокойство, но я заставила себя улыбнуться.

— Знакомый Киллиана. Мутный тип, на самом деле. — Я сделала глоток остывшего кофе, стараясь, чтобы рука не дрожала. — Прости, я устала от разговоров. Давайте встретимся позже?

Подруга кивнула, но во взгляде читалось недоверие. Мы молча собрались, вышли из кафе и побрели по улице до парка. Там наши пути разошлись.

Я прошла несколько шагов, потом обернулась. Напротив, через дорогу, стояла странная чёрная машина с затемнёнными стёклами. Сердце ёкнуло.

Ладно, мне кажется, — попыталась я убедить себя, поворачивая к дому. Но ощущение, что за мной следят, не исчезало.

Я остановилась, позволив себе осмотреться. Начало сентября. Воздух был особенным — уже не летний, но ещё не осенний, густой и прозрачный одновременно. Солнце светило уже не так ярко, отбрасывая длинные тени, в которых таилась лёгкая прохлада.

А вдруг мне повезёт, и я доживу до Нового года?

Мысль пронеслась тихой искоркой надежды, такой хрупкой, что я почти испугалась её. Увидеть первый снег? Услышать хруст под ногами? Почему-то именно это простое, детское желание вдруг стало самым важным.

Но тут же тень накрыла это мимолётное чувство. Я посмотрела на пожелтевшие листья под ногами. Они уже начали умирать. Как и я. Природа готовилась к долгому сну, а моё тело — к вечному.

Я снова почувствовала на себе чей-то взгляд и, не оборачиваясь, ускорила шаг. Надежда — опасная роскошь для тех, кому отмерены недели. А я уже научилась обходиться без неё.

Я вернулась домой. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Кухня встретила меня знакомой тишиной. Я опустилась на стул у стола, положила ладони на прохладную столешницу и просто смотрела в окно. За стеклом медленно гасли краски короткого осеннего дня.

Не было сил двигаться. Не было сил думать. Вернее, думалось слишком много, и от этого наступало полное изнеможение.

Я устала.

Мысль пронеслась ясно и горько. Но это была не усталость от жизни. Нет, совсем нет.

Я устала скрывать.

Скрывать от всех, что моё сердце — хронометр, отсчитывающий последние месяцы. Притворяться, что завтра будет. Улыбаться, зная, что многие из этих улыбок — последние.

Я хочу жить.

Внезапно это чувство накатило с такой силой, что перехватило дыхание. Горячая, слепая, яростная жажда жизни сжала горло и заставила сердце биться в бешеном ритме.

Я безумно хочу жить, чёрт возьми!

Да, возможно, с тяжёлой судьбой. Без отцовской любви, без простого семейного тепла, с больным сердцем и тёмным прошлым... но жить. Видеть, как кружатся листья за окном. Чувствовать, как ветер бьёт в лицо. Слушать дождь по ночам. Просто дышать.

Я сжала кулаки, ощущая, как дрожь бежит по телу. Это было отчаяние загнанного в угол зверя. И впервые за долгое время — чистая, ничем не разбавленная воля к жизни.

Взгляд скользнул по циферблату — пять вечера. Время пришло. Пора готовиться. Если уж и провожать эту никчемную жизнь, то сделать это с достоинством.

Я прошла в спальню и достала платье. Рука дрогнула, едва пальцы коснулись ткани. От его цены хотелось плакать. Год обучения в университете. Три тысячи долларов. Это было безумием.

Но нет, не безумие. Оно того стоило.

Я развернула платье и замерла. Чёрное, длинное, без рукавов, усыпанное белыми блестками, словно ночное небо, подёрнутое инеем. К нему прилагались длинные перчатки и карнавальная маска. Всё это выглядело как наряд для бала, которого я никогда не думала, что дождусь.

Я надела платье. Тяжёлый шёлк холодной волной обнял тело, а блёстки зашептали при каждом движении. Затем принялась за макияж.

Это был ритуал. Каждый взмах кисти, каждое движение руки — не просто нанесение косметики. Это было создание доспехов. Тон, скрывающий бледность. Румяна, имитирующие жизнь. Тени, подчёркивающие глубину взгляда, который стал слишком взрослым для моего возраста. Стрелки — острые, как лезвие. И наконец, помада. Ярко-алая, как свежая кровь, как последний вызов судьбе.

Я посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на меня с вызовом. Потрясно? Нет. Это было нечто большее. Это было оружие.

Затем — волосы. Я распустила хвост, и каштановые волны упали на плечи. Расчесала, снова и снова, пока они не заблестели. Затем собрала их в элегантный пучок, намеренно отпустив несколько прядей, обрамляющих лицо. Они мягко ниспадали, смягчая образ, добавляя той самой неуловимой небрежности, что так сводила с ума Киллиана.

В зеркале стояла не я. Стояла версия меня, созданная для этой ночи. Версия, которая должна была запомниться. И, возможно, попрощаться.

Я натянула перчатки, и в этот момент зазвонил телефон. Киллиан.

— Да, да... уже иду, Киллиан.

— Жду, мышка.

Я отключила звонок и надела туфли — чёрные, на высоком каблуке, от которых ноги казались бесконечными. Вышла в подъезд, щёлкнув замком. Грустная улыбка тронула губы. Этот обшарпанный подъезд с облупившейся краской так контрастировал с моим сегодняшним видом. В одной руке я сжимала карнавальную маску, в другой — маленькую сумочку.

Спустилась вниз и вышла на улицу. Киллиан уже стоял у машины. Его обычно взъерошенные чёрные волосы сегодня были идеально уложены, подчёркивая острые скулы и почти нереальную красоту. На нём был смокинг — чёрный, как и моё платье. Наши наряды выглядели как продуманный ансамбль.

Я встретилась с ним взглядом. Его глаза, тёмные и пронзительные, медленно скользнули по мне, и в них вспыхнул такой интенсивный, соблазняющий огонь, что по телу пробежали мурашки. Казалось, он одним лишь взглядом способен снять с меня это платье.

Я сделала несколько шагов ему навстречу, чувствуя, как каблуки глухо стучат по асфальту.

— Привет, Киллиан.

Даже на каблуках я едва доставала ему до плеча. Он легко наклонился, его рука уверенно обхватила мою талию, притягивая ближе. Поцелуй был властным, но кратким — всего лишь намёк на то, что может случиться позже.

— Привет, мышка. Пошли.

Мы сели в машину, но двигатель так и не завёлся. Тяжёлая тишина повисла в салоне, нарушаемая лишь учащённым биением моего сердца. Его ладонь легла на моё бедро, пальцы вдавились в тонкую ткань платья, и по телу пробежала горячая дрожь.

— Те видео... — его голос прозвучал низко и немного хрипло, — они очень меня возбудили.

— К-Киллиан... на бал нужно... — попыталась я возразить, но голос предательски дрогнул.

Его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул вниз, к вырезу моего платья. Отсутствие рукавов открывало плечи и соблазнительное декольте. Прежде чем я успела что-либо сказать, его ладонь, твёрдая и властная, сомкнулась на моей груди, сжимая её сквозь тонкую ткань.

Воздух застрял в лёгких. Пальцы впились в кожу, и по телу разлилась волна жара, смешанная с острым стыдом. Он не просто касался — он заявлял права. И в его прикосновении была та самая опасная грань между болью и наслаждением, которая сводила с ума.

Он резко притянул меня ближе. Губы едва коснулись шеи, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Мышка, из-за тебя я сорвал переговоры, — прошептал он, и в его голосе звучала смесь упрёка и одержимости.

Его пальцы скользнули по тонкой ткани платья, и я почувствовала, как она сползает вниз. Холодный воздух салона коснулся обнажённой кожи — я не надела лифчик. Его ладонь грубо сжала мою грудь, а большой палец начал медленно, почти мучительно выводить круги вокруг соска.

Я тяжело вздохнула, пытаясь поймать воздух, но он ускользал. Стыд и возбуждение смешались в одно горячее марево. Его прикосновение было одновременно болезненным и пьянящим, и я понимала, что сопротивление бесполезно. Он уже перешёл ту грань, где слова теряли смысл.

Он резко посадил меня к себе на колени, и я на мгновение совершенно растерялась, не в силах осознать стремительную смену событий. Но уже в следующее мгновение его губы обхватили мой сосок, влажный жар его рта поглотил нежную кожу.

Непроизвольный стон вырвался из моих губ, а голова сама собой откинулась на его плечо. По телу пробежали судороги сладострастия, пальцы впились в ткань его смокинга, пытаясь найти точку опоры в этом водовороте ощущений. Он водил языком по чувствительному соску, то лаская, то слегка покусывая, и я полностью отдалась этому огню, позабыв обо всём на свете.

Волна накатила внезапно, сметая все мысли и сопротивления. Громкий, сдавленный стон вырвался из груди, когда тело затряслось в конвульсиях, беспомощно прижимаясь к нему.

Он издал низкий, удовлетворённый звук, и его рука, всё ещё лежавшая на моём бедре, резко задрала подол платья. Пальцы провели по влажной коже на внутренней стороне бедра, и это прикосновение, грубое и властное, заставило меня содрогнуться снова. Воздух в салоне стал густым и тяжёлым, пахнущим моим возбуждением и его дорогим парфюмом.

— Киллиан, прошу... — мой голос прозвучал слабо и прерывисто, больше похожий на стон.

Он поднял мою голову и поцеловал — глубоко, властно, не оставляя места для возражений. Затем, с той же уверенностью, поправил сползшее платье, скрывая мою обнажённую кожу от посторонних глаз, и усадил меня обратно на пассажирское сиденье.

Двигатель заурчал, машина тронулась с места. Его рука вновь легла на моё бедро — тяжёлое, тёплое, напоминающее о его власти.

— Тебе повезло, что я не сорвался к тебе вчера ночью, после тех фото, — прозвучало тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. В его голосе слышалась смесь угрозы и обещания, от которого по спине пробежал холодок.

Мы ехали в тягостной тишине, нарушаемой лишь ровным гулом мотора. И вот, наконец, он плавно припарковался у огромного белоснежного особняка, чьи окна сияли в ночи, залитые золотистым светом.

Я надела свою чёрную, игриво-загадочную маску, чувствуя, как лёгкая дрожь пробегает по телу. Взгляд скользнул к Киллиану. Он тоже надел маску — тёмно-красную, почти кровавого оттенка, скрывавшую верхнюю часть его лица и придававшую ему ещё более опасный и загадочный вид.

Я вышла из машины, ощущая, как ноги слегка подкашиваются. Он вышел следом, его рука уверенно обвила мою талию, прижимая к себе. Его прикосновение было твёрдым, не оставляющим сомнений в том, кто здесь главный. И, ведомый им, я сделала шаг навстречу сияющему особняку, где меня ждала ночь, полная тайн, опасности и, возможно, моего последнего выбора.

Мы переступили порог особняка, и нас окутал приглушённый полумрак. Зал был заставлен низкими столиками и утопавшими в бархате диванчиками, создавая атмосферу приватности и отстранённости. Всё вокруг дышало сдержанной роскошью и... мрачноватой элегантностью. Что и говорить — тусовка мафии.

Женщины в ослепительных платьях, мужчины в безупречных костюмах — все скрывались за масками, превращая зал в море анонимных, но властных силуэтов.

Киллиан, не замедляя шага, уверенно вёл меня сквозь эту толпу, словно не замечая её. Мы направились в самый конец зала, к отдельному, просторному дивану и массивному столику из тёмного дерева, стоявшим на невысоком возвышении.

— Киллиан, почему мы здесь? — тихо спросила я, чувствуя на себе множественные взгляды.

Ол опустился на бархатную обивку, его маска скрывала выражение лица, но я почувствовала его ухмылку глазами.

— Важные гости всегда тут, — прозвучало спокойно, но с безраздельной уверенностью. В этих словах было не просто объяснение, а утверждение его статуса. Мы не просто пришли на бал. Мы заняли место, с которого удобно было наблюдать за всем, оставаясь в тени.

К нам бесшумно подошел официант, его лицо скрывала простая чёрная полумаска.

— Что будете заказывать? — его голос был безличным и ровным.

— Мне виски, — не глядя на него, бросил Киллиан. Затем повернулся ко мне: — А тебе, мышка?

Мне отчаянно хотелось чего-то крепкого, чтобы притупить нарастающую тревогу, но мысль о хрупком сердце заставила меня быть благоразумной.

— Апельсиновый сок, — ответила я.

Официант замер на мгновение. Даже сквозь маску я почувствовала его удивлённый, почти неодобрительный взгляд. В этом месте, похоже, сок был куда большей редкостью, чем выдержанный виски. Но он тут же кивнул и растворился в полумраке.

Как только он ушёл, Киллиан повернулся ко мне, его тёмная маска делала взгляд ещё более пронзительным.

— Мышка, ты там что-то про больницу говорила. Я тебя перебил. Рассказывай.

Я заставила себя расслабиться и сделать максимально непринуждённое выражение лица, надеясь, что маска скроет ложь.

— Ах, это... — я махнула рукой, будто речь шла о пустяке. — Плановый осмотр был. Всё хорошо.

— Отлично, — произнёс он, и его губы коснулись моей щеки в лёгком, почти невесомом поцелуе. — Мне не нужна больная ты.

Я резко повернула к нему голову, маска скривилась от резкого движения.— Не нужна? — прозвучало тише, чем я хотела, но в этих двух словах был весь накопившийся страх и горечь.

Он отстранился, и в его позе появилась лёгкая напряжённость. В этот момент к нашему столику подошёл официант, бесшумно поставив передо мной бокал с апельсиновым соком.

— Кхм... вот, твой сок принесли, — Киллиан произнёс это быстро, явно меняя тему. Его пальцы постучали по столешнице, выбивая нервный ритм.

Я не стала настаивать, взяв в руки прохладный бокал. Его слова «не нужна» отдавались эхом в сознании, и сладкий сок вдруг показался горьким. Он не сказал «я хочу, чтобы ты была здорова». Он сказал «не нужна». И в этой разнице заключалась пропасть, в которую мне не хотелось заглядывать.

— Киллиан... — мои губы дрогнули, выдавая страх, который я тщетно пыталась скрыть.

— Да, мышка? — его голос прозвучал нарочито спокойно, но я уловила в нём лёгкое напряжение.

— Что бы ты делал, если бы я была больна? — выдохнула я, чувствуя, как сжимается горло. — Я задавала тебе такой вопрос, но ты не ответил. Что бы ты делал, если бы мне осталось недолго?

Он замер. Полная, оглушительная тишина повисла между нами, нарушаемая лишь отдалённым гулом голосов и музыки. И в его взгляде, даже сквозь тёмную маску, промелькнуло нечто — стремительное, острое, почти животное, — что заставило меня инстинктивно отстраниться и вздрогнуть. Это была не жалость. Не грусть. Это было нечто неузнаваемое и оттого пугающее.

— Я бы жил, Селеста, а потом... по истечению обстоятельств, — его голос, обычно такой ровный и контролируемый, сломался на последнем слове, обнажив что-то сырое и неуловимое.

Он резко выдохнул, словно отгоняя саму возможность этого разговора.— Давай не будем думать об этом, мышка.

Его рука обвила мою талию, притягивая меня ближе. В этом жесте была не только привычная властность, но и отчаянная, почти болезненная потребность в близости. Он прижал меня к себе так сильно, будто пытался удержать что-то ускользающее — будто сам боялся ответа на мой вопрос.

Я почувствовала на себе тяжёлые, изучающие взгляды и украдкой оглянулась. Десятки глаз, скрытых масками, были прикованы к нам. В одних читалось любопытство, в других — холодное неодобрение, а в иных и вовсе что-то похожее на страх.

— Киллиан, — тихо прошептала я, наклонясь к нему, — почему на меня так смотрят?

Он лениво провёл пальцем по краю своего бокала, его взгляд скользнул по залу, будто размечая территорию.

— Ты первая, с кем я пришёл сюда, — ответил он просто, как если бы сообщал о погоде. Затем его рука легла на мою, мягко, но недвусмысленно направляя бокал с соком ко рту. — Пей сок, Мышка.

Его слова повисли в воздухе, обрастая новым смыслом. Я была не просто его спутницей. Я была заявлением. Знаком для всех в этом зале, что что-то изменилось. И пока я делала глоток прохладного, сладкого сока, я чувствовала, как тяжесть этих взглядов проникает под кожу, смешиваясь с внезапным пониманием: эта ночь была не просто балом. Это была сцена, а мы — главные действующие лица в спектакле, правила которого мне только предстояло узнать.

Ему резко позвонили. Он начал ссорится по телефону.   — мышка, я отойду в уборную.  — затем ушел, продолжая конфликт.     

Объявили медленный танец. Я встала с дивана и вышла на край паркета, беспомощно оглядываясь в надежде увидеть возвращающегося Киллиана. Глупо, конечно, но где-то внутри теплилась надежда, что он успеет.

И тут в зал вошёл он. Высокий, крепко сбитый мужчина в безупречном смокинге. Его лицо скрывала маска, но от него исходила та самая аура безраздельной власти, что заставляла окружающих невольно расступаться. Я опустила взгляд, сконцентрировавшись на собственных туфлях, пытаясь стать невидимкой.

Но затем передо мной возникла рука — сильная, с длинными пальцами, протянутая для приглашения на танец. Я подняла глаза. Это был не Киллиан. Это был тот самый мужчина. И сквозь прорези маски я разглядела его глаза — с характерным азиатским разрезом. Взгляд, полный холодной уверенности и чего-то ещё, что заставило сердце учащённо забиться.

— Простите, я жду спутника, — произнесла я, глядя на его маску, скрывающую верхнюю часть лица, но не способную полностью замаскировать выразительные азиатские черты.

— Похоже, ваш спутник не торопится, — мужчина сделал легкий кивок в сторону уборной.

Мой взгляд последовал за его жестом. Возле выхода из зала стоял Киллиан. Он не был один — вокруг него столпились женщины в роскошных платьях, словно стайка ярких бабочек. Они что-то оживлённо говорили, а он... он не отстранялся. Его поза была расслабленной, почти снисходительной.

— Вот же... — прошептала я, и что-то острое и горькое кольнуло внутри.

Повернувшись к незнакомцу, я решительно вложила свою руку в его протянутую ладонь.

— Кажется, вы правы, — сказала я, поднимая взгляд на его маску. — Один танец никому не повредит.

Я положила руку на его плечо, ощутив под пальцами дорогую ткань смокинга. Его ладонь уверенно легла на мою талию, и он повел меня в такт музыке, его движения были удивительно плавными и точными.

Не в силах сопротивляться, я бросила взгляд в сторону Киллиана. Он стоял неподвижно, отбросив все попытки женщин привлечь его внимание. Его маска скрывала глаза, но я видела — видела, как напряглись его скулы, как сжалась челюсть. Он сжимал бокал с такой силой, что пальцы побелели, и казалось, хрусталь вот-вот треснет в его руке.

Воздух вокруг него буквально вибрировал от сдержанной ярости. Каждый мускул его тела был напряжён, как у хищника, готовящегося к прыжку. И всё это напряжение было направлено на нас — на меня и незнакомца, чья рука всё так же лежала на моей талии.

Рука незнакомца начала сползать с талии чуть ниже, и в этот миг между нами возникла тень. Киллиан грубо оттолкнул мужчину, встав между нами живым щитом. Он развернулся ко мне, и даже сквозь маску я увидела бурю в его глазах.

— Селеста, какого хрена?! — его голос прозвучал низко и опасно, но я уже не могла сдержаться.

Вспыхнув от ярости, я резко шагнула вперёд.— А тебе нормально болтать с женщинами, пока я жду тебя?! — выпалила я, забыв о приличиях.

Вокруг воцарилась тишина. Музыка продолжала играть, но все взгляды были прикованы к нам. Киллиан замер, его грудь вздымалась от гневных вздохов. Напряжение нарастало с каждой секундой.

Он грубо схватил меня за локоть, его пальцы впились в кожу почти до боли.

— Селеста, мы уходим! — его голос был низким и злым, не терпящим возражений.

Я с силой вырвала руку, отступив на шаг.— Я никуда не ухожу. Ты можешь идти со своими женщинами куда пожелаешь.

На его лице под маской промелькнуло удивление, сменившееся странной, почти одобрительной ухмылкой.

— Да? Я не ожидал, что ты настолько ревнивая, мышка. — Он снова взял меня за руку, но на этот раз его хватка была твёрдой, но не грубой. — Хорошо, мы остаёмся, но ты побольше показывай мне эту черту.

Он повёл меня обратно к нашему столику, и я пыталась вырваться.— Киллиан, мы не договорили!!

Но он уже усадил меня на диван, сунув в руку бокал с соком. И в этот последний момент, прежде чем он занял место рядом, я увидела. Тот мужчина, с которым я танцевала, стоял в стороне и снимал маску. Чёртов Чха Э Ген. Его лицо было бесстрастным, но взгляд, который он устремил на нас, был тяжёлым и многозначительным.

Киллиан притянул меня ближе, его рука скользнула ниже талии, властно прижимая к себе. Губы почти коснулись уха, и тёплое дыхание заставило меня вздрогнуть.

— Хочешь станцевать со мной, мышка? — прошептал он, и в его голосе слышалась опасная игривость.

— Музыка уже закончилась, — попыталась я вырваться, но его хватка лишь усилилась. — И я на тебя до сих пор обижена.

Его пальцы впились в моё бедро, и по телу пробежали мурашки.— Можешь пожаловаться мне ночью, — прозвучало тихо, но с таким намёком, что кровь прилила к щекам.

В этих словах было обещание и угроза одновременно. Он не собирался извиняться. Он просто переводил наш конфликт в иное русло, где у него было абсолютное преимущество.

Я почувствовала, как напряжение покидает моё тело, и позволила себе расслабиться в его объятиях, обняв его одной рукой в ответ. Это была не капитуляция, а скорее временное перемирие, заключённое на его условиях.

— Хорошая девочка, — его голос прозвучал низко и одобрительно, словно он хвалил покорного питомца.

Его ладонь медленно скользнула по моему бедру, и это прикосновение, несмотря на всю его властность, вызвало знакомое предательское тепло внутри. В этой уступке была странная свобода — свобода от необходимости сопротивляться, от ожидания невозможных извинений. Сейчас существовали только его руки, его дыхание у моего виска и тягучая, сладкая опасность, что витала в воздухе между нами.

К нашему столику приблизилась пара. Женщина в откровенно коротком белом платье и мужчина в элегантном сером смокинге. Их лица, как и у всех, скрывали маски, но в их осанке читалась уверенность тех, кто знает себе цену.

— Мистер Киллиан, можно подсесть? — обратился мужчина, его голос был ровным и вежливым, но в нём чувствовалась лёгкая наглость.

Рука Киллиана на моём бедре сжалась почти болезненно. Его ответ прозвучал резко и холодно:— Моя девушка для вас — призрак?

Мужчина медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза, видимые сквозь прорези маски, были оценивающими и бесстрастными.— Простите. Можно подсесть к вам? — на этот раз он обратился прямо ко мне.

Я, всё ещё чувствуя себя немного растерянной после недавней ссоры и последующего перемирия, кивнула, не находя слов. Они устроились напротив, и почти мгновенно мужчины погрузились в обсуждение дел — разговор о поставках, территориях и чём-то, что называлось «проект "Конфеты"».

Я сидела, чувствуя себя невидимой. Рука Киллиана по-прежнему лежала на моём бедре, но его внимание теперь принадлежалоло другому. А я оставалась всего лишь украшением, молчаливым свидетельством в мире, правила которого мне ещё только предстояло понять.

Женщина напротив растянула губы в улыбке, которая была настолько же яркой, насколько и фальшивой. Её взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий.

— Меня зовут Эльвия, а вас? — её голос звучал слащаво, но в глазах, видных сквозь маску, не было ни капли искреннего интереса.

Мои губы дрогнули в подобии улыбки, которую я сама ощущала как натянутую и неуверенную.— Селеста Рэйвен.

— Оу... — она сделала театральную паузу, притворно задумавшись. — Не слышала о таком. А... это не ваша семья владеет всей медициной штата?

Вопрос прозвучал невинно, но я почувствовала в нём укол. Она проверяла мою значимость, моё происхождение. Я медленно покачала головой, чувствуя, как знакомое чувство пустоты сжимает грудь.

— У меня нет семьи, — прозвучало тише, чем я хотела. Эти слова, сказанные вслух в этом роскошном зале, среди чужих масок и притворных улыбок, прозвучали особенно горько.

Её брови едва заметно поползли вверх, но маска и тренированное самообладание мгновенно скрыли удивление.

— Оу... — звук получился сладким и ядовитым. — И вы что, совсем одна?

Вопрос повис в воздухе, острый и бестактный. Но прежде чем я успела найти что ответить, в разговор врезался голос Киллиана. Он не повышал тона, но каждое слово было отчеканено из стали и льда.

— У неё есть я. — Он даже не повернул головы, продолжая смотреть на своего собеседника, но его рука на моём бедре сжалась почти собственнически. — Думаю, это более чем достаточно.

Воздух вокруг нашего столика сгустился. Эльвия замерла, её фальшивая улыбка наконец исчезла. Эти слова не были просто защитой. Это было заявление. Предупреждение. Он не просто говорил, что я не одна. Он напоминал всем присутствующим, чья я. И что его одного — более чем достаточно, чтобы заткнуть любые любопытные рты.

Эльвия слегка откашлялась, нарушив повисшее напряжение.

— Простите, я отойду в уборную, — произнесла она, и в её голосе уже не было прежней слащавости.

Она плавно поднялась и направилась прочь, оставив за собой шлейф тяжёлых духов. Мужчины, будто ничего не заметив, продолжили свой деловой разговор о «проекте», но рука Киллиана на моём бедре начала медленно, почти неощутимо задирать подол моего платья.

— Киллиан... увидят, — прошептала я, чувствуя, как жар стыда и возбуждения заливает щёки.

Он проигнорировал мои слова, но я заметила, что высокий стол скрывал его действия от посторонних глаз. Его пальцы скользнули под шёлк, исследуя кожу на внутренней стороне бедра, двигаясь выше. Они явно искали край моего белья, но не нашли его — я не надела его сегодня.

Воздух перехватило в горле, когда его пальцы коснулись обнажённой кожи. Всё моё тело напряглось, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, в то время как внутри бушевала буря. Я сидела с неподвижным лицом, глядя перед собой, в то время как его рука вела свою тайную, наглую игру, угрожая полностью уничтожить моё самообладание.

Он издал низкий, похожий на рык звук, который донёсся до меня как сдавленное эхо. В следующее мгновение два его пальца резко и без предупреждения вошли в меня.

Я подавила вскрик, впиваясь пальцами в его рукав, и прижалась плечом к нему, пытаясь найти хоть какую-то опору. Воздух с шипением вырвался из моих лёгких.

— Киллиан... — его имя сорвалось с губ болезненным стоном.

Но он не остановился. Его пальцы ускорили движение внутри меня, безжалостные и точные. Я изо всех сил пыталась сдержать стоны, сжимая зубы до боли, но моё дыхание стало частым и прерывистым, выдавая то, что происходило под прикрытием стола.

Слава богу, в зале гремела музыка, заглушая мои попытки заглушить звуки. Я сидела, притворяясь невозмутимой, в то время как его рука методично разрушала моё самообладание, заставляя всё тело трепетать от нарастающего, запретного удовольствия.

Мужчина напротив отвлёкся на свой телефон, листая экран в поисках чего-то. В этот момент Киллиан наклонился, и его губы обожгли мою шею горячим поцелуем.

— Ты не надела бельё. Готовилась ко мне, мышка? — его шёпот был влажным и густым, полным торжества.

В тот же миг его два пальца, до этого двигавшиеся с выматывающей методичностью, вошли в меня резко и глубоко. Этого оказалось достаточно. Волна накатила стремительно и безжалостно, вырывая из горла тихий, надрывистый стон, который я уже не могла сдержать. Тело затряслось в немом крике, беспомощно прижимаясь к нему.

Киллиан не остановился. Его пальцы продолжили свои движения, но теперь они стали медленнее, глубже, будто закрепляя свою власть, наслаждаясь каждой последующей судорожной волной, пробегавшей по моему телу. Затем его свободная рука поднялась, и он провёл ладонью по моим волосам в жесте, полном одобрения и собственничества. Это было одновременно и лаской, и печатью — меткой того, что я принадлежу ему и телом, и этой потерей контроля.

Эльвия вернулась к столику, её каблуки отчётливо стучали по полу, приближаясь. В тот же миг пальцы Киллиана медленно выскользнули из меня, оставив после себя пульсирующую пустоту и смутное ощущение влажности. Его рука плавно скользнула вниз, поправляя складки моего платья с видом абсолютной непричастности.

Как только Эльвия заняла своё место, деловой разговор возобновился, будто ничего и не произошло. Но его ладонь осталась на моём бедре. Большой палец начал медленно водить по коже чуть ниже края платья, опасно близко к самой чувствительной области. Каждое круговое движение было одновременно успокаивающим и вызывающим, напоминая о только что пережитом и обещая нечто большее. Я сидела с каменным лицом, глядя в пространство, в то время как всё моё существо было приковано к этому точному, властному прикосновению, скрытому от посторонних глаз высоким столом.

Мужчины, наконец, закончили свой разговор, обменявшись короткими, деловыми кивками. Киллиан бросил взгляд на свои часы, и его рука на моей талии слегка сжалась.

— Полночь, нам пора, — объявил он, поднимаясь и увлекая меня за собой.

Я не удержалась от колкости, всё ещё чувствуя себя разгорячённой и немного раздражённой после его дерзкого поведения.— Зачем? Ты превратишься в оборотня, или твоя машина в тыкву?

Он не ответил, лишь бросил на меня через плечо крайне неодобрительный взгляд, в котором читалось обещание позже разобраться с моей дерзостью. Его шаги были быстрыми и уверенными, а рука на моей талии не позволяла отстать. Он вёл меня через зал к выходу, и я чувствовала, как на нас обрушиваются десятки взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых.

Мы вышли из особняка, и ночной воздух обнял нас своей прохладной свежестью. Было удивительно тепло для такого времени года, и даже в этом открытом платье я не чувствовала холода. Мы молча сели в машину. Двигатель заурчал, нарушая тишину.

— Ну как тебе бал, мышка? — спросил он, плавно выезжая на пустынную ночную дорогу.

— Очень интересно было, — ответила я, глядя в боковое окно на мелькающие огни. — Но я всё равно хотела станцевать танец.

Его пальцы сжались на руле, суставы побелели.— Так ты станцевала. С каким-то мужчиной.

— Между прочим, пока ты развлекался с женщинами, — парировала я, не скрывая обиды.

— Мышка, это жены, скорее всего, новых инвесторов сети отелей в Японии, — его голос прозвучал раздражённо, но с оттенком объяснения. — И я не хочу танцевать с тобой там. Я лучше куплю тебе новый особняк и организую отдельный бал, где будем танцевать только мы.

В его словах было столько самоуверенности и размаха, что у меня перехватило дыхание. Это было не извинение. Это было заявление о намерениях, произнесённое с той лёгкостью, с какой обычные люди предлагают сходить в кино.

— Ладно... — сдалась я, чувствуя усталость. — Отвези меня домой.

Уголок его губ дрогнул в лёгкой улыбке. Он кивнул, но на следующем перекрёстке уверенно повернул руль в противоположную от моего дома сторону.

— Киллиан? — в моём голосе прозвучала тревога.

— Домой, — повторил он, и в его тоне снова зазвучала та самая стальная уверенность, что не оставляла места для споров. — Но сначала кое-куда ещё.

Мы покинули освещённые улицы города и выехали на тёмную загородную трассу. Я выпрямилась на сиденье, тревога сжала желудок.

— Киллиан. Что происходит?

Его ладонь легла на моё бедро, тёплое и тяжёлое, успокаивающим жестом поглаживая кожу сквозь ткань платья.

— Всё хорошо, мышка, — прозвучало спокойно, но в его голосе была та самая нотка, которая не допускала возражений.

И тогда я увидела. Впереди, за лобовым стеклом, чёрной стеной вставал густой лес, поглощающий скудный свет фар. Воздух перехватило в горле. Мы сворачивали с дороги на узкую, почти невидимую грунтовую колею, уходящую в самую чащу.

— Киллиан, не пугай меня так, — проговорила я, и голос дрогнул, выдав страх.

Он резко затормозил. Машина остановилась на краю узкой лесной дороги, окружённая стеной тёмных деревьев.

— Выходи, мышка.

— Что..? — не поняла я, сердце заколотилось где-то в горле.

— Выходи, — его голос стал твёрдым, как сталь.

Я послушно открыла дверь и вышла. Ноги подкашивались, а по телу бегали мурашки. Ночь была тихой и пугающе тёмной.

— Киллиан... — прошептала я, оглядываясь.

Он тоже вышел и медленно приблизился. Он был моим парнем, но чёрт возьми, любой бы испугался оказаться ночью в глухом лесу с кем угодно. Он подошёл вплотную, и мне пришлось отступить на шаг.

— Беги туда, мышка, — его шёпот прозвучал прямо у уха, обжигая и пугая одновременно. — Иначе я прямо здесь тебя...

Он не успел договорить. Я рванула с места. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, слыша за спиной лишь хруст веток под его ногами. Страх сжимал горло, хотя разум твердил, что он не причинит мне вреда. Но почему-то было так страшно.

Я добежала до какого-то открытого места, споткнулась о мелкие камешки, едва не упала. Остановилась, пытаясь отдышаться, и подняла голову.

И замерла.

Передо мной было озеро. Огромное, тёмно-синее, почти чёрное, отражавшее полную луну и россыпь звёзд. Вокруг — непроглядная стена леса. А в воздухе, повсюду, танцевали крошечные огоньки. Сотни, тысячи светлячков, мерцающих в ночи, как живые звёзды, спустившиеся на землю.

Это было так красиво, что перехватило дыхание.

Его голос прозвучал прямо за спиной, заставив меня вздрогнуть и обернуться.

— Подумала, что я причиню тебе вред?

Я покачала головой, не в силах вымолвить ни слова, и сделала несколько шагов к самой кромке воды, всё ещё оглядываясь на него. Озеро, звёзды и светлячки создавали нереальную картину, которая казалась слишком прекрасной, чтобы быть правдой.

Он медленно снял маску, и лунный свет упал на его лицо. Затем он пошёл ко мне, и в этот момент я всё поняла. Поняла, зачем он привёз меня сюда, в эту ночь, в это место, похожее на порог другого мира. Это не было ни наказанием, ни угрозой.

Это был подарок.

Он подошёл вплотную, и его пальцы коснулись моих губ — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое заставило сердце забиться чаще он снял с меня маску. Потом он медленно опустил меня на землю, на слой гладких, тупых камушков у самой воды, и навис надо мной.

Его губы снова нашли мою шею, но теперь эти поцелуи были другими — нежными, но настойчивыми, полными нетерпения и обещания. Они жгли кожу, оставляя невидимые следы.

Его пальцы потянулись к застёжке моего платья, движением уверенным и властным. В ответ мои руки, дрожа от волнения и неуверенности, потянулись к пуговицам его рубашки. Они не слушались, движения были неуверенными и робкими, но в них была искренность и жадность, которую я не могла и не хотела скрывать.

Он стянул с меня платье одним плавным, уверенным движением, и шелк с шелестом уплыл в темноту. Я осталась лежать на прохладных камнях — полностью обнажённая перед ним. Да, он видел фото. Да, он... пробовал меня на вкус, но никогда ещё не видел всего, не обнажал так полностью.

Воздух коснулся кожи мурашками. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользил по мне, и под этим взглядом я чувствовала себя одновременно уязвимой и желанной. Он провёл пальцами по гладкой коже моего лобка, лёгкое, исследующее прикосновение, от которого всё внутри сжалось в сладком предвкушении. Затем его руки мягко, но неуклонно раздвинули мои бёдра, открывая меня взгляду и ночи.

И он смотрел. Молча. На этот вид.

Он стянул с себя рубашку, и мой взгляд упал на его торс. Мускулы были прорисованы так чётко, будто их высекали из мрамора — каждый изгиб, каждое напряжение говорило о силе и дисциплине. Это было идеально, пугающе и возбуждающе одновременно.

Затем он наклонился и поцеловал меня — глубоко, властно, забирая всё внимание, всё дыхание. В то время как его губы покоряли мои, его руки занялись остатками одежды. Послышался щелчок пряжки ремня, шелест ткани. Каждое его движение было уверенным, целеустремлённым, и вот он, полностью обнажённый, прижался ко мне, и я ощутила всю его мощь, его желание, его готовность взять то, что он так долго откладывал.

Мой взгляд скользнул вниз, и дыхание перехватило. Он был огромным. Массивным. И стоял твёрдо и уверенно, как будто и не могло быть иначе. Он усмехнулся, заметив моё замешательство, и провёл рукой по моим волосам, его прикосновение было одновременно ласковым и властным.

— Боишься, мышка?

Я помотала головой, пытаясь прогнать нахлынувшую тревогу. И тут же вспомнила о самом важном.

— А защита? — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Его усмешка стала шире, в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонёк, который одновременно и пугал, и притягивал.

— Какая к чёрту защита? — его голос прозвучал низко и твёрдо, не оставляя места для сомнений. — Ты будешь носить моего ребёнка, и на самом деле? — он наклонился ближе, его дыхание обожгло мою кожу. — Чем раньше, тем лучше.

В следующее мгновение я почувствовала тупое, твёрдое давление у самого входа. Инстинктивно, от нахлынувшей смеси страха и предвкушения, я обхватила его шею руками, впиваясь пальцами в напряжённые мускулы.

— Первый раз будет аккуратно, мышка, — его голос прозвучал хрипло, с усилием, будто он и сам с трудом сдерживал порыв.

Я лишь кивнула, прикусив губу, и сосредоточилась на ощущениях. Он начал входить. Медленно. Невыносимо медленно. Сантиметр за сантиметром, он заполнял меня, растягивая, и я чувствовала каждый миллиметр его продвижения. Его ладонь мягко гладила мою спину, успокаивающе, в разительном контрасте с тем, что происходило между ног.

Из его горла вырвался низкий, сдавленный рык — звук чистейшего, звериного самообладания. Он сдерживался, двигаясь с мучительной медлительностью, давая моему телу привыкнуть к его размерам, к этому вторжению, которое одновременно было и болью, и обещанием чего-то большего.

Он вошёл чуть глубже, и острая, жгучая боль заставила меня вскрикнуть.

— Больно...

Он немедленно замер внутри меня, его тело напряглось. Ладонь не переставала гладить мою спину, тёплая и тяжёлая.

— Потерпи, — его голос прозвучал приглушённо, с усилием. — Скоро будет хорошо.

Я кивнула, закусив губу, и почувствовала, как он снова двинулся вперёд, медленно, давая каждому мускулу моего тела приспособиться. Он снова замер, глубже, чем прежде, и из моих губ вырвался сдавленный стон. Это была уже не просто боль — это было странное, тяжёлое чувство наполненности, смешанное с остатками жжения. Его терпение, его сдержанность в этот момент были почти невыносимы — потому что я чувствовала, какое усилие ему это стоило.

— Давай, Киллиан... — прошептала я, и в моём голосе слышалась уже не только боль, но и нетерпение.

Он послушался. Медленно, почти до конца выйдя из меня, он снова начал входить. Движение было таким же аккуратным, но теперь в нём появилась новая уверенность, будто он почувствовал, что моё тело начало поддаваться.

Я простонала от нового толчка, более глубокого, и инстинктивно обвила его шею крепче, ища опоры. В ответ его вторая рука сжала мою грудь — не больно, но властно, утверждая своё право на меня. С каждым движением боль понемногу отступала, уступая место новым, незнакомым и головокружительным ощущениям.

Спустя несколько аккуратных, вымеренных толчков его движения изменились. Терпение лопнуло. Его член начал входить быстрее, глубже, с новым темпом.

Я перестала сдерживаться. Стоны рвались из моей груди громко и без стыда, сливаясь с шепотом озера и треском светлячков. Он отвечал на них низкими, хриплыми рыками, которые вибрировали у меня в костях. Его губы прижались к моей шее — уже не нежные поцелуи, а влажные, жадные укусы, отмечающие меня как свою.

Ритм ускорялся, становясь всё менее контролируемым. Боль окончательно растворилась, сменившись нарастающим, невыносимым напряжением. Его руки впились в мои бёдра, прижимая меня к нему так, что не оставалось ни миллиметра пространства между нами.

Я инстинктивно раздвинула ноги шире, и он вошёл глубже, чем когда-либо. От неожиданности и переполняющих ощущений я вскрикнула и впилась зубами в его плечо.

— Больно, мышка? — его голос прозвучал хрипло, но с оттенком заботы.

Я замотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Он удовлетворённо кивнул, и это было последнее, что я увидела, прежде чем он окончательно отпустил тормоза. Его движения перестали быть размеренными и сдержанными. Толчки стали резкими, почти яростными, глубокими, достигая самого нутра.

Мои пальцы впились в его шею, оставляя на коже красные полосы. В ответ его рука сжала мой сосок — не лаская, а сжимая, и эта смесь боли и удовольствия заставила меня выгнуться под ним с новым, надрывным стоном. Он погрузил меня в водоворот чистого, не фильтрованного удовлетворения , где не было места мыслям, только тело и его животные реакции.

Я с громким, срывающимся криком достигла пика, и в тот же миг он, с низким, сдавленным стоном, излился в меня, заполняя горячими волнами. Его тело на мгновение обмякло на мне, тяжёлое и потное.

Я лежала, пытаясь отдышаться, и мой взгляд устремился в ночное небо. И тогда я увидела. Полоски света, прочерчивающие бархатную тьму.

— Киллиан, — прошептала я, всё ещё не веря своим глазам, — мне кажется или...

Он приподнялся на локтях, его взгляд последовал за моим. На его лице, обычно таком сдержанном, была та же редкая, безоружная нежность, что и у озера.

— Тебе не кажется, мышка, — его голос был тихим и полным чего-то, что я не могла назвать. — Звёзды падают.

Мы лежали под дождём из падающих звёзд, наши тела всё ещё соединённые, и в этой нереальной, прекрасной тишине мир состоял только из нас, озера, светлячков и этого небесного представления, будто сама вселенная ставила точку в том, что только что произошло.

Он мягко поцеловал меня в губы — медленный, глубокий поцелуй, в котором не было прежней жадности, а лишь странная, непривычная нежность. Его рука скользнула к моей талии, крепко обняв, прежде чем он перекатился на спину рядом со мной, унося с собой своё тепло.

Мы лежали плечом к плечу на прохладных камнях, глядя в усыпанное звёздами небо. Его пальцы всё ещё переплетались с моими. Воздух был наполнен тихим треском светлячков и звуком нашего ровного дыхания. Никаких слов не было нужно. Всё было сказано.

— Мышка, не холодно? — его голос прозвучал приглушённо, нарушая тишину.

Я рассмеялась, и звук смеха показался мне чужим в этой внезапной, хрупкой идиллии.— Нет, Киллиан.

Он повернул голову ко мне. Лунный свет падал на его лицо, и я увидела нечто, от чего сердце пропустило удар. Уголки его губ были приподняты. Это не была его обычная насмешливая усмешка или холодная ухмылка. Это было... почти улыбка. Мягкая, неуверенная, но настоящая. Она преображала всё его строгое, отточенное лицо, делая его моложе и беззащитнее.

В его глазах, обычно таких нечитаемых, плясали отблески падающих звёзд и что-то ещё — что-то тёплое и глубокое, что я видела в них впервые. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни собственничества, ни расчёта. Было просто... признание. Может быть, даже что-то большее.

И в этот миг, под падающими звёздами, на берегу озера, усыпанного светлячками, я поняла, что всё — вся боль, весь страх, вся неизвестность — возможно, того стоило.

Когда последние следы звёздного дождя растворились в ночи, он поднялся с лёгким вздохом. Его силуэт, тёмный на фоне озера, наклонился, отыскивая что-то в траве. Он вернулся с моим платьем, чёрный шёлк свисал с его пальцев.

Я села, чувствуя, как камешки впиваются в кожу. Он протянул руку, помог мне подняться, а затем... начал одевать меня. Его пальцы, обычно такие грубые и требовательные, теперь застёгивали крошечные пуговицы на спине с почтительной, почти неловкой медлительностью. Он поправлял складки ткани, его прикосновения были лёгкими и точными.

Это было настолько непривычно. Эта забота, это молчаливое служение после той животной страсти, что бушевала здесь несколько минут назад. Он не смотрел на меня, его внимание было приковано к застёжкам, но в этой простой помощи было больше нежности, чем в любом поцелуе. Воздух между нами снова загустел, но на этот раз не от желания, а от чего-то нового, хрупкого и безмолвного, что родилось под падающими звёздами.

Он натянул свои брюки и рубашку, но вместо того чтобы надеть пиджак, он накинул его на мои плечи. Ткань всё ещё хранила тепло его тела и пахла им — дорогим табаком, его парфюмом и чем-то неуловимо другим, что было просто... им.

— Поедем домой, мышка? — спросил он, и его голос снова приобрёл привычную ровность, но в ней теперь чувствовалась какая-то новая, глубокая усталость.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он взял меня за руку, и его пальцы сомкнулись вокруг моих — твёрдо, но уже без прежней властности, скорее просто держа, как что-то хрупкое.

Мы пошли прочь от озера, оставляя за спиной светлячков и звёздную пыль. Ноги мои были ватными и слегка подкашивались, напоминая о только что пережитом. Заметив это, он без слов обнял меня за талию одной рукой, взяв на себя часть моего веса. Он вёл меня через тёмный лес, и в этой молчаливой поддержке было больше близости, чем во всём, что было до этого.

Мы сели в машину, и дверь захлопнулась с глухим, заключительным стуком. В салоне пахло кожей, ночным воздухом и нами — смесью пота, страсти и чего-то нового, что только что родилось у озера.

Не было страха. Я смотрела на его профиль, освещённый приборной панелью, и думала, что, возможно, больше никогда не буду его бояться. Не так.

Он положил руку мне на ляжку — привычным жестом, но на этот раз его пальцы не требовали, а просто лежали там, тёплые и тяжёлые, изредка проводя лёгкую, успокаивающую линию по коже. Двигатель заурчал, и мы тронулись, оставляя позади тёмную чащу и тот нереальный, звёздный уголок рая.

Он вёл машину молча, его взгляд был прикован к дороге, уходящей в ночь. А я сидела, чувствуя под пальцами грубую ткань его пиджака на своих плечах, и понимала, что всё изменилось. Мы ехали не просто домой. Мы ехали в какую-то новую реальность, границы которой только предстояло определить.

— Киллиан, я в другой стороне живу... — тихо сказала я, когда он снова свернул не на ту улицу, ведущую к моему дому.

— Мы ко мне в квартиру, — прозвучало ровно, без намёка на обсуждение. — Хочу уснуть с тобой.

В его голосе не было привычного приказа, хотя слова и не оставляли выбора. Это было утверждение, но произнесённое с той странной, новой мягкостью, что появилась в нём после озера. В нём читалась не просто потребность, а желание — продолжить эту ночь, это перемирие, эту новую, хрупкую близость.

Я кивнула, не находя причин сопротивляться, и снова повернулась к окну. Огни города плыли за стеклом, но я почти не видела их. Внутри было слишком много всего — отголоски боли и удовольствия, тишина после бури, тепло его пиджака на плечах и осознание того, что завтра всё будет по-другому. А пока... пока он просто хотел уснуть со мной. И в этом было что-то настолько простое и человечное, что перевешивало все его «приходи» и «я требую».

Спустя полчаса мы стояли в его квартире. Высоко, на двадцать пятом этаже, за панорамным окном раскинулся ночной город, усыпанный огнями, как наше озеро — светлячками.

— Спасибо, мышка.

Его слова, тихие и неожиданные, заставили меня обернуться.

— Что? — не поняла я.

— Я давно мечтал об этом, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к огням за стеклом. — Лишить тебя девственности.

Он произнёс это без привычной насмешки или торжества. Скорее, с какой-то странной, почти торжественной серьёзностью. Затем он повернулся, взял меня за руку и повёл в спальню. Его шаги были уверенными, но в прикосновении не было прежней грубой власти. Было ощущение, что он вёл меня не просто к кровати, а через некий порог, который мы только что пересекли вместе.

Мы зашли в его спальню. Помещение было просторным, почти минималистичным, с огромной кроватью в центре и всё тем же панорамным видом на город.

— Киллиан... — я немного замешкалась на пороге. — У меня нет с собой сменной одежды.

Он повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнула знакомая искорка опасного веселья.— Это повод её снять.

— Я не шучу! — воскликнула я, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— И я, — его голос прозвучал низко и уверенно. Он подошёл ближе, его тень накрыла меня. — Тебе ничего не понадобится.

И всё-таки... я кивнула. Шёлковое платье соскользнуло с плеч и бесшумно упало на тёмный паркет, образовав у моих ног лужу из чёрной ткани и блёсток. Я осталась стоять перед ним, ощущая прохладный воздух на обнажённой коже, и встретила тот самый, поглощающий всё внимание взгляд Киллиана.

— Можно в душ? — спросила я, и мой голос прозвучал тише обычного.

Он на секунду замер, словно выводя себя из глубины своих мыслей.— А? Ам... там, мышка, — он сделал нечёткий жест в сторону двери, ведущей в совмещённую с спальней ванную комнату.

— Дашь полотенце? — не сдвигаясь с места, уточнила я.

Не отрывая от меня взгляда, скользившего по изгибам моего тела с почти физической интенсивностью, он протянул руку к шкафу, нащупал дверцу и достал сложенное белое полотенце. Его движения были механическими, всё его внимание было приковано ко мне. Он протянул его мне, и наши пальцы едва коснулись.

Этот простой бытовой обмен — просьба, выполнение — происходил в густой, наэлектризованной тишине. Он смотрел на меня, как на что-то уже принадлежащее ему, но ещё не до конца изученное.

Я закрыла за собой дверь ванной, и тишина комнаты сменилась гулкой акустикой изолированного пространства. Взгляд скользнул по интерьеру. Большая душевая кабина со стеклянной дверцей, широкая раковина из тёмного камня. На её поверхности царил почти стерильный порядок: одна-единственная зубная щётка в стакане, тюбик пены для бриья, аккуратно положенная бритва, гель для душа и шампунь — простые, мужские, без излишеств.

Эта аскетичная обстановка красноречиво говорила об его одинокой жизни до моего появления. Не было следов присутствия кого-либо ещё. Только он. Всегда только он. И теперь я была здесь, нарушая этот отлаженный, замкнутый мирок своим присутствием, своим запахом, самой своей сущностью. Я повернула кран, и звук льющейся воды нарушил тишину, обещая смыть не только пот и следы страсти, но и стереть границы, что отделяли наши миры до этой ночи.

Спустя двадцать минут я вышла из ванной, плотно закутавшись в большое банное полотенце. Воздух был наполнен паром и запахом его геля для душа, который теперь пах мной.

Киллиан стоял посреди спальни, опираясь о прикроватную тумбу. На нём были только чёрные боксеры, а в руке он держал бутылку с водой. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по мне с головы до ног.

— Это лишнее, — произнёс он ровным тоном.

— Что? — не поняла я.

— Полотенце лишнее.

Он сделал несколько шагов вперёд, и прежде чем я успела что-либо сказать, его пальцы вцепились в край ткани. Одним резким, уверенным движением он сорвал полотенце и отбросил его в сторону, где оно бесшумно упало на пол.

Я инстинктивно скрестила руки на груди, чувствуя, как жар заливает щёки.— Я стесняюсь...

Он наклонился чуть ближе, и в его глазах вспыхнула опасная искорка.— Значит... стонать, кричать во время того, как я тебя трахал, не стыдно?

— Эй! — возмутилась я, но протест застрял в горле, потому что он был прав. На озере, в пылу страсти, не было места стыду.

— Пошли спать, мышка, — его голос снова стал ровным, но в нём не было прежней повелительной нотки. Это было приглашение. Команда, замаскированная под предложение.

Он развернулся и лёг на широкую кровать, откинув одеяло с его стороны. Я постояла ещё мгновение, ощущая прохладный воздух на голой коже, а затем, побеждённая его логикой и собственной усталостью, подошла и легла рядом. Он потянулся к выключателю, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь мерцанием городских огней за окном.

Он придвинулся сзади, его тело плотно прильнуло к моему. И, чёрт... я была ещё влажной после душа, и эта влажность мгновенно пропитала ткань его боксеров. Он обнял меня крепче, его рука скользнула вверх и сжала мою грудь — не страстно, а скорее утверждающе, как бы закрепляя своё право на неё даже во сне.

— Сладких снов, — прошептал он прямо в моё ухо, и его голос, низкий и немного хриплый, был последним, что я услышала перед тем, как сознание начало уплывать.

В этой близости не было страсти, которая бушевала у озера. Это было что-то иное — более глубокое, более спокойное. Ощущение его дыхания на своей шее, его руки на груди, его тела, тёплого и твёрдого за спиной, было одновременно и новым, и странно... правильным. И под мерцающий свет города, пробивающийся сквозь шторы, я впервые за долгое время почувствовала не пустоту и страх, а что-то, отдалённо напоминающее покой.

Утро. Резкая, внезапная боль и глубокая наполненность разорвали сон. Я вскрикнула, инстинктивно пытаясь отстраниться, но его руки уже держали меня за бёдра. Мой затуманенный сном взгляд сфокусировался на лице, нависшем надо мной.

Его губы были в сантиметре от моих, и его шёпот, грубый и густой от сна, обжёг меня:

— Ты ночью так терлась об меня...

— Киллиан, ты в своём уме..? — выдохнула я, пытаясь вырваться из его хватки.

Он начал устанавливать ритм, его движения были твёрдыми и неумолимыми.— Я — да. А ты, когда я чуть не кончил тебе на зад, похоже, нет.

— Киллиан, я спала... — попыталась я протестовать, но голос дрогнул, прерываемый его толчками.

— А я тогда — нет, — парировал он, и его глаза, тёмные и сосредоточенные, прижали меня к постели сильнее, чем его руки. — И мне потребовались все усилия, чтобы дождаться утра.

Он вошёл глубже, и протест застрял у меня в горле, превратившись в сдавленный стон. В его словах не было злобы — лишь голое, животное желание и та самая стальная воля, что заставила его ждать, терпеть, чтобы взять то, что он хотел, с максимальным, по его мнению, эффектом. И теперь он получал своё, а моё тело, ещё не до конца проснувшись, уже откликалось на этот насильственный, властный призыв.

Его движения стали быстрее, жёстче, лишёнными утренней небрежности. Каждый толчок достигал цели, вышибая из меня воздух и заставляя стонать всё громче. Мои пальцы впились в его шею, цепляясь за неё как за якорь в этом бушующем море ощущений.

Он издал низкий, удовлетворённый рык, почувствовав мою ответную реакцию. Затем его губы обрушились на мои в глубоком, властном поцелуе, поглощая мои стоны, заставляя меня делиться с ним каждым вздохом, каждым звуком. Это был не просто поцелуй — это было утверждение, завершение утреннего ритуала, где он был и жрецом, и божеством.

Он совершил последний, резкий и глубокий толчок, который буквально пригвоздил меня к кровати. Громкий, срывающийся крик вырвался из моей груди, когда волна оргазма накрыла с головой, заставив всё тело затрястись в судорожных конвульсиях.

— Киллиан, боже... — его имя сорвалось с губ бессвязным шёпотом, мольбой и признанием одновременно.

Он не остановился. Его движения продолжились, но теперь они стали медленнее, глубже, почти ленивыми. Он словно наслаждался каждой последующей, более слабой судорогой моего тела, продлевая наслаждение, закрепляя свою власть даже в момент моего наивысшего подчинения. Его пальцы вцепились в мои бёдра, удерживая меня на месте, не давая ускользнуть от этого медленного, методичного завершения.

Голова тяжело откинулась на подушку, волосы растрепались по белью. Я лежала, безвольно принимая его последние, размеренные толчки, чувствуя, как всё внутри ещё пульсирует в такт отступающим волнам удовольствия. Он издал низкий, сдавленный стон, его тело на мгновение напряглось в последнем спазме, и я почувствовала внутри себя тёплую волну его семени.

Затем он откинулся на спину рядом, дыхание его было тяжёлым и ровным. Его рука, тяжёлая и тёплая, легла мне на живот, а затем скользнула к талии, властно прижимая меня к себе. В этом жесте не было страсти — лишь глубокая, почти животная удовлетворённость и безраздельное обладание. Мы лежали в тишине, нарушаемой лишь нашим выравнивающимся дыханием, и его ладонь на моей коже была печатью, закреплявшей то, что произошло между нами этой ночью и этим утром.

Спустя час мы сидели на его кухне за барной стойкой, попивая свежесваренный кофе. Я укуталась в его длинную, почти до колен, рубашку, запах которой — его запах — теперь был и моим. Он же был уже полностью одет в свой безупречный костюм, готовый к новому дню.

Я потянулась к шоколадке, лежавшей на столе, и отломила квадратик, чувствуя, как сладость тает на языке.

— Мышка, мне на работу пора, — его голос вернул меня к реальности. Он сделал глоток кофе и посмотрел на меня поверх края чашки. — И так... задержался. — В его глазах мелькнула та самая редкая, тёплая искорка, что появлялась у озера. — И, кстати, не выспался.

В его словах не было упрёка. Скорее, это было констатацией факта, которым он, похоже, даже гордился. Он отодвинул свою чашку и подошёл ко мне, его пальцы провели по моей щеке, собирая несуществующую крошку шоколада.

— Ты... — он запнулся, что было для него крайне нехарактерно, — останешься здесь. Ключ на тумбе. Никуда не уходи.

— Киллиан, у меня тоже есть дела, — мягко, но настойчиво возразила я.

Он тяжело вздохнул, словно взвешивая что-то в уме, и наконец коротко кивнул.— А, кстати, мышка, тебе там одежду привезли. — Он сделал неопределённый жест в сторону прихожей. — Но... надень мою рубашку. Она тебе идёт.

В его голосе прозвучала не просьба, а скорее... пожелание, окрашенное странной нежностью. Я кивнула, поднимаясь с табурета, и отнесла свою кружку к раковине.

— Пока, Киллиан.

Он уже поворачивался к выходу, но на секунду задержался в дверном проёме. Его взгляд скользнул по мне в его рубашке, и что-то тёплое и неуловимое мелькнуло в его обычно холодных глазах.

— Пока, милая, — бросил он через плечо, и дверь за ним закрылась.

Слово «милая» повисло в воздухе, непривычное и оттого ещё более значимое. Я осталась стоять посреди его стерильно чистой кухни, в его рубашке, с ключом на тумбе.

Я вернулась в спальню и подошла к массивному шкафу. Приоткрыв одну из створок, я увидела аккуратно развешанную одежду. Похоже, это и были те самые «новые вещи». Простые чёрные штаны, серая футболка и комплект нижнего белья — всё в моём стиле. Как он угадал?

Я быстро надела бельё, штаны и футболку. Затем мой взгляд упал на соседнюю дверцу шкафа. Отодвинув её, я увидела его гардероб. Он был поразительно скудным: один висящий костюм, несколько белых рубашек и... серая толстовка с ретро-принтом. Киллиан в толстовке? Это было сложно представить.

Любопытство пересилило. Я достала толстовку. Ткань была мягкой и пахла им. Надев её, я почувствовала, как просторная ткань обволакивает меня — идеальный оверсайз. Как раз для моих планов на день.

Выйдя из спальни, я прошла по коридору, полностью погружённая в свои мысли и не заметив небольшую табличку на одной из дверей с лаконичной надписью: «Открывать запрещено.»

Спустя час Такси плавно остановилось у невзрачного кирпичного здания с простой вывеской «Стрелковый клуб». Я расплатилась и вышла на тротуар. Прохладный воздух утреннего города встретил меня, но под толстой тканью его толстовки было тепло.

Я направилась ко входу, чувствуя странное спокойствие, смешанное с давно забытым волнением. Никто не знал. Почти никто. В том детском доме — или приюте, как его там — у нас была возможность заниматься в секциях. Стрельба стала моим убежищем. Металл в руках, чёткая цель, ритм дыхания — там не было места пустым мыслям или страхам. Я была одной из лучших. Я занималась профессионально.  Даже, взяла медаль Америки  и Мира в четырнадцать лет.

Потом пришёл Вильямс. «Удочерил». И запретил. «Не женственно», — сказал он, глядя на меня поверх стола, заваленного бумагами об удочерении. А я, тогда ещё школьница, не могла ослушаться. Потом... потом всегда находились причины отложить. Учёба, работа, жизнь, которая оказалась такой хрупкой.

А теперь... теперь я откладывать больше не могу. Потому что «потом» скоро не станет.

Я толкнула тяжёлую дверь и вошла внутрь. Запах пороха, масла и металла ударил в нос, как удар хлыста — болезненный и до боли знакомый.

Я подошла к стойке регистрации, где суровый мужчина с седыми висками молча принял оплату и кивком указал на дверь в стрелковый зал. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом смазки и оружейной стали. Звуки выстрелов, приглушённые защитными наушниками других стрелков, отдавались в костях низкими, ритмичными хлопками.

Я выбрала свой пистолет — «Беретту 92FS». Оружие легло в руку с той самой, забытой уверенностью, как будто прошло не несколько лет, а несколько дней. Вес, баланс, шероховатость рукоятки — всё было до боли знакомо.

Я встала в стойку: ноги устойчиво расставлены, корпус слегка развёрнут, руки вытянуты вперёред, образуя жёсткий треугольник. Мишень в двадцати пяти метрах казалась крошечной.

Дыхание. Выдох. Задержка.Палец плавно нажал на спуск.

Выстрел грохнул, отдача прошла волной по рукам и плечам. Дымок поднялся от дульного среза.

Я опустила оружие и посмотрела на мишень, подтянутую к себе системой. Пуля сидела ровно в центре десятки, разорвав чёрный круг почти идеально.

Губы сами растянулись в едва заметную улыбку.

Неужто не разучилась?

Ещё один выстрел — чёткий, выверенный. Пуля легла ровно в ту же точку, уплотняя группу. И вдруг... затылок заныл от острого, животного чувства наблюдения. Я обернулась.

В зал вошёл он. Чха Э Ген. Меня будто холодной водой окатило. Он меня преследует что ли?!

Гневная волна уже подкатила к горлу, но тут же отхлынула, когда я поняла: его появление было случайностью. Он не смотрел на меня. Его внимание было приковано к группе мужчин в дальнем конце зала — деловой кивок, сдержанное рукопожатие. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по залу и... задержался на мне.

На его обычно бесстрастном лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление. Он отделился от группы и направился ко мне.

— Селеста, — его голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое недоумение. — Умеете стрелять?

Инстинктивно я сделала шаг в сторону, скрыв за спиной мишень с двумя почти слившимися пробоинами в самом центре. На моём лице расцвела наигранная, слегка смущённая улыбка.

— Нет, — ответила я, делая голос максимально лёгким и неуверенным. — Но решила научиться.

Мне кажется, не стоит ему рассказывать обо всём. Особенно о том, что некоторые навыки из прошлой жизни оказались куда живучее, чем сама эта жизнь.

— хотите научу?

У меня есть телеграмм канал, где выходят спойлеры, интересные факты и опросы о будущих главах.«LILI_sayz»