35. Ад - это мы.

Сознание вернулось ко мне медленно, будто сквозь толщу мутной воды. Я открыла глаза и несколько секунд бессмысленно смотрела в потолок, пытаясь собрать мысли воедино. За окном было уже светло, а в комнате царила непроглядная, оглушительная тишина.

Я села на кровати, сжав виски пальцами. В голове стучало, воспоминания о вчерашнем дне всплывали обрывочно, как кадры из дурного сна: яростный спор, ледяные глаза Энтони, его слова, которые резали больнее ножа... и потом — провал. Темнота. Я потеряла сознание.

И тут же по телу пробежала ледяная волна паники. Где все? Почему я одна? Я резко сорвалась с кровати. Где Энтони? А ребенок?! С ним всё в порядке?

Сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Я не удосужилась одеться — лишь натянула первые попавшиеся под руку трусы и майку — и выскочила из спальни. Пустые коридоры особняка казались безжизненными и слишком большими. Я бесцельно металась из комнаты в комнату, прислушиваясь к тишине, но слышала лишь стук собственного сердца в ушах.

«Графа нет. Энтони нет. Шарлотты нет. Шона нет. Лиама нет».

Осознание того, что я совершенно одна в этом огромном, холодном доме, заставило меня почувствовать себя крошечной и брошенной. Паника, сжавшая горло, вытолкнула меня на улицу. Я выбежала босиком на холодную плитку террасы, потом на прогретую утренним солнцем землю. Ветер трепал мои взлохмаченные волосы.

Я заметила одного из охранников, неподвижно стоявшего на своем посту. Подбежав к нему, я попыталась говорить спокойно, но внутри меня бушевал ураган.

— Где все? — мой голос прозвучал хрипло.

Охранник даже не повернул головы, его взгляд был устремлен куда-то вдаль. Его ответ был холодным и отрепетированным, словно он говорил с автоматом.

— Босс отъехал по делам. Шарлотта, Шон и Лиам тоже. Вернутся неизвестно когда. Пока что дома вы одни.

От этих слов стало физически больно. Он уехал. Оставил меня одну после всего, что случилось.

— Вчера приезжал врач? — настаивала я, чувствуя, как подкашиваются ноги.

— Приезжал. Но что было потом, мне неизвестно.

— А Граф? С кем Граф? — спросила я последнее, что пришло в голову, отчаянно цепляясь за хоть какую-то ниточку.

— С Боссом.

Вот и всё. Меня оставили. В наказание. В растерянности я кивнула и побрела обратно в особняк. Ноги сами понесли меня на кухню, где на столе уже был оставлен завтрак — одинокий и стерильный, как всё вокруг. Я механически съела всё, что было на тарелке, не чувствуя вкуса, и снова начала бесцельно бродить по комнатам. Мне было невыносимо скучно, грустно и одиноко. Словно я была призраком в собственном доме.

Чтобы заглушить гнетущую тишину, я вспомнила, что давно не звонила подругам. Я почти побежала в спальню, схватила телефон с тумбочки и набрала номер Кармелы.

Она ответила через несколько гудков, и её голос, живой и полный эмоций, стал глотком воздуха.

— Ветта! — проговорила она с улыбкой. — Как ты там?

Я заставила себя улыбнуться в ответ, чтобы голос звучал естественно.

— Привет, Кар. Я отлично. А Нико как там?

— Ну как как... — она вздохнула с театральным надрывом, но я слышала в её голосе счастливое утомление. — Ему почти четвертый месяц, и это просто меня убивает. Он плачет, кричит и постоянно просит есть. Я устала.

— А тебе не помогают разве няни? — спросила я, глядя в окно на пустую территорию.

— Помогают, но я ведь мать. Я должна быть со своим ребенком, а не кто-то другой.

— А Алессия как там?

— Она у Лючио до сих пор спрашивает, кто её будущий муж, но он молчит как рыба, — посмеялась Кармела.

И в этот момент на фоне раздался детский плач.

— Ладно, я пойду, он проснулся.

— Давай, пока.

Я отключила звонок. Веселые заботы моих подруг лишь подчеркнули моё одиночество. Я села на кровать, и тишина снова навалилась на меня, ещё более тяжелая и невыносимая, чем прежде. Телефон выпал из рук и мягко шлёпнулся на ковёр.

Я осталась сидеть, обхватив себя руками, и глядела в пустоту, прислушиваясь к собственному дыханию и тиканью часов где-то вдалеке. Он бросил меня здесь одну. После ссоры. После моего обморока. Что это? Наказание? Равнодушие?

Я снова зашагала по бесконечным коридорам особняка, ощущая холод мрамора под босыми ногами. Я была все в тех же трусах и майке, не в силах заставить себя что-то изменить. Время потеряло смысл, растянувшись в тягучую, болезненную пустоту.

Внезапно скрипнула входная дверь, нарушив гнетущее безмолвие. Я замерла, как олененок в свете фар. В прихожей появилась Шарлотта. Ее рыжие волосы были туго заплетены в практичный хвост, а на лице читалась усталость. За ней, как тень, следовал Шон.

Увидев меня — взъерошенную, бледную, почти раздетую — они оба застыли на пороге. Шарлотта первой оправилась от шока, и на ее лице расплылась осторожная, испытующая улыбка.

— Ты пришла в себя! — воскликнула она, но ее голос прозвучал неестественно бодро. — Как себя чувствуешь?

Глупая вежливость этого вопроса, вся эта показушная нормальность, будто вчера ничего не произошло, взбесили меня.

— Никак! — резко, почти грубо выпалила я, и тут же поймала на себе взгляд Шона. Он смущенно отвел глаза, и это заставило меня опомниться. Я не хотела срываться на них. Я сглотнула ком в горле и попыталась смягчиться, хотя голос все равно дрожал. — Всё... всё нормально.

В этот момент в дверь вошел Лиам. Его острый взгляд мгновенно оценил обстановку, скользнул по моему жалкому виду, и он тихо присвистнул, выражая безмолвное «ну и дела».

Атмосфера стала невыносимо неловкой. Лиам первым нашел предлог сбежать.

— Поеду я, наверное, в магазин, — пробормотал он себе под нос и быстрым шагом ретировался, даже не посмотрев в мою сторону.

Шон, всегда следующий за ним по пятам, тут же подхватил:

— Я пойду проверю бассейн. — И практически выбежал за дверь, явно рад возможности избежать этого разговора.

Шарлотта тяжело вздохнула и с укором покачала головой, глядя вслед сбежавшим телохранителям. Затем она подошла ко мне и, не говоря ни слова, обняла. Ее объятия были крепкими и теплыми, и на секунду мне захотелось в них расплакаться, но я сдержалась, окаменев.

— Вчера ты потеряла сознание из-за всех стрессов, которые пережила до этого, — тихо, почти шепотом начала она, гладя меня по спине. — Приезжал врач. Осмотрел тебя, сказал, что с ребенком... пока все в порядке. Но прописал полный покой. И сказал, что тебя больше нельзя нервировать. Именно поэтому Энтони пока что уехал.

Ее слова не принесли облегчения, а лишь подлили масла в огонь. Я вырвалась из ее объятий, глаза мои вспыхнули обидой и гневом.

— А меня никто совершенно не спросил, да? — голос снова сорвался на высокую, визгливую ноту. — То есть он, великий и ужасный, просто принял решение, взял и уехал, бросив меня здесь одну, после того как я... после вчерашнего? Это что, еще один способ меня наказать? Запереть в золотой клетке и лишить даже своего общества?

Шарлотта смотрела на меня не с жалостью, а с твердым пониманием. Она вздохнула еще раз, на этот раз с легким упреком.

— Он уехал не от тебя, Виолетт. Он уехал ради тебя. Потому что наконец-то осознал, что именно он — источник твоего стресса. Что вы как два кремня, высекаете друг из друга только искры и боль, и не можете не ссориться. Это не побег. Это попытка дать тебе возможность прийти в себя.

Она сделала паузу, ее взгляд стал серьезным и прямым.

— И, пожалуйста, хватит делать из себя жертву. В данной ситуации вы оба не правы. Ты — потому что говоришь ужасные вещи в запале, а он — потому что не умеет заботиться иначе, чем через контроль. Сейчас вам обоим нужно остыть и подумать. А не выяснять, кто кого бросил.

Я сжала кулаки, и мои ногти впились в ладони. Голос сорвался на шёпот, полный старой, незаживающей боли.

— Но он же до этого тоже доводил меня... — я отвела взгляд, уставившись в узор на мраморном полу, словно разглядывая там все прошлые сцены. — Он становился безумным. Абсолютно безумным. Его ярость была... всесокрушающей. Он говорил такие вещи, от которых внутри всё переворачивалось и умирало.

Я обняла себя руками, будто пытаясь защитить ту, прежнюю себя, которая всё это пережила.

— И я терпела. Молча. А теперь... теперь я не выдержала один раз, сорвалась, и меня сразу же объявляют виноватой? Его внезапное благородное отступление — это подвиг, а моя истерика — это каприз? Это нечестно.

Я подняла на Шарлотту взгляд, в котором плескалась обида и горькая несправедливость.

— Почему его прошлые грехи забываются, а моя одна ошибка выставляется как величайшее преступление? Он довел меня до этого. А я остаюсь здесь одна с этим чувством вины и сломанными нервами.

Шарлотта тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что казалось, он вытянул из нее все силы.

— Тут все сходят с ума от ваших страстей, — прошептала она, и ее голос прозвучал приглушенно, уставше. — Эти бесконечные вспышки, примирения, снова вспышки... Это выматывает не только вас двоих. Это как жить на склоне вулкана, который то засыпает, то просыпается с удвоенной силой.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах не было осуждения, лишь глубокая, выстраданная понимание.

— Я на твоей стороне, Виолетт. Поверь. Я вижу, как он может ранить. Вижу, через что тебе пришлось пройти. Но... — она сделала паузу, подбирая слова.— Винить одного лишь Энтони я тоже не могу. Это тупиковый путь. Вы оба натерпелись за эти... почти три года, или сколько вы там вместе? Вы оба принесли в эти отношения свой багаж, свои травмы и свои способы защиты. Он — железным кулаком и контролем. Ты — молчаливым терпением, которое в итоге взорвалось. Вы оба жертвы и оба тираны друг для друга.

Она обвела взглядом роскошную, но бездушную гостиную.

— Этот дом видел слишком много. Слишком много боли, гнева, слез. И слишком мало тихого, простого счастья. Может, его отъезд — это не бегство? Может, это первая за долгое время попытка не наступать на те же грабли? Попытка остановить этот маховик, пока он окончательно не стер вас обоих в порошок.

Я постояла молча, впитывая её слова. Они казались такими разумными, такими взрослыми, но от этого не становилось менее больно. Горечь и обида медленно отступали, уступая место пустоте и щемящей тоске. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая исходила из самого сердца.

— Может быть, — тихо согласилась я, и мой голос прозвучал сломанно и устало. — Когда он вернется?  Ты не знаешь? — Я подняла на Шарлотту взгляд, полный немого вопроса, детской надежды на какой-то ориентир, на конец этого невыносимого ожидания.

Она посмотрела на меня с безграничным сочувствием и мягко покачала головой.

— Нет, — ответила она просто, и в этом одном слове была вся непредсказуемость и неконтролируемость ситуации. — Он не сказал.

Затем она подошла ко мне, и ее движение было неспешным, успокаивающим. Она положила руку мне на плечо, и ее прикосновение было теплым и твердым.

— Но сейчас просто отдохни, — сказала она, и ее слова звучали как мягкий, но не терпящий возражений приказ. — Приди в себя. Прими душ. Оденься во что-нибудь теплое и удобное. Выпей чаю. Ты должна прийти в себя не только ради себя, но и ради него. И ради... — ее взгляд скользнул вниз, к моему животу, — Ради маленького сокровища, которое вы носите. Дайте друг другу передышку. Это сейчас самое мудрое, что вы можете сделать.

Я молча кивнула, не в силах больше ничего сказать. Слова Шарлотты повисли в воздухе разумным, но холодным утешением, которое не могло прогнать тяжесть с сердца.

Я медленно, будто сквозь воду, побрела к лестнице. Каждая ступенька давалась с усилием. Поднявшись на второй этаж, я остановилась перед дверью в свою комнату. Заходить туда не хотелось — там пахло моим одиночеством, моими слезами и вчерашним страхом.

Ноги сами понесли меня дальше по коридору, к его комнате. Я толкнула тяжелую дверь и замерла на пороге. Здесь всё дышало им. Суровый порядок, дорогой парфюм, смешанный с едва уловимым запахом сигаретного дыма и кожи.

Я вошла и закрыла за собой дверь. Подошла к огромной кровати и, не раздумывая, легла на нее, уткнувшись лицом в его подушку. Я укуталась с головой в тяжелое прохладное одеяло и зажмурилась. И тут он накрыл меня с головой — его запах. Терпкий, мужской, знакомый до каждой нотки. Запах, который сводил с ума, бесил, успокаивал и заставлял трепетать всё внутри.

Я сжала подушку в белых от напряжения пальцах, и тихий, сдавленный шепот сорвался с губ, затерявшись в складках льняной ткани:

— Оставил меня одну... Придурок... Козел... — я выдохнула, и голос задрожал от нахлынувших чувств. — Ненавижу тебя...Но так люблю.

Это была горькая правда. Ненависть была мимолетной вспышкой, жгучей, но неглубокой. А любовь... Любовь была этим воздухом, которым я дышала. Этой болью. Этой тоской. Этой невозможностью дышать без него, даже когда он причинял невыносимую боль.

Я лежала, прижавшись к месту, где спал он, и слушала тишину его пустой комнаты, понимая, что даже в гневе и обиде я ищу в ней утешения.

Я не хочу быть одна без него. Я не могу. Это физическая боль — эта тишина, это пустое пространство кровати, этот запах, который остался, а его нет. Он мой кислород, а я отучена дышать самостоятельно. Я наркоманка, а он моя доза. Самая сильная, самая губительная и единственная, без которой я сломаюсь.

Я сорвалась с кровати, с его постели, где всё ещё пахло им, и почти побежала в свою комнату. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали. Я схватила телефон с тумбочки, и экран осветил мое заплаканное лицо в темноте.

Пальцы сами вывели короткую, обрывистую фразу. Не упрёк. Не просьба. Просто констатация факта, от которого сжималось всё внутри.

— Энтони, ты где?

Я не добавила смайлик. Не поставила точку. Просто эти три слова, висящие в цифровой пустоте, как крик в бездонный колодец. И отправила.

И тут же у меня перехватило дыхание. Я уронила телефон на кровать и сжала голову руками, будто боялась, что он сейчас взорвется. Что теперь? Он прочитает? Ответит? Проигнорирует? Эта неизвестность была хуже любой ссоры.

Телефон завибрировал и я быстро схватила его обратно. Сообщение от него:

— Льдинка, отдыхай. Я там где нужно.

Я зажмурилась, пытаясь сдержать новые подступающие слезы. Этот холодный, отстраненный тон резал больнее любого крика. Он отгораживался. Ставил стену. Я глубоко вздохнула, грубо вытерла ладонью мокрые щеки и снова взяла телефон. Если он хочет избегать разговора, пусть. Но я скажу всё.

Мои пальцы быстро задвигались по экрану, выводя слова, от которых сжималось горло.

— Ты не там, где нужно. Ты нужен мне тут, Энтони.

Я остановилась. Самая страшная, самая ядовитая мысль. Сердце упало куда-то в пятки, а в животе похолодело.

— Ты с кем-то?

Я послала сообщение и тут же почувствовала приступ тошноты. Мысль о том, что он может быть не один, что его «там, где нужно» — это чужая квартира, чужая постель, чужие руки... Эта картинка в голове была настолько ясной и болезненной, что я чуть не вскрикнула. Она пронзила меня острее любого ножа, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту. Это чувство было хуже гнева, хуже обиды. Оно просто убивало.

Через несколько секунд экран телефона осветился новым уведомлением. Не текст — видео. Сердце на мгновение замерло, прежде чем я судорожно ткнула в иконку воспроизведения.

Камера резко повернулась, показывая знакомую, немного уставшую гримасу Энтони. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану в незнакомой мне, довольно аскетичной комнате. На нем была простая черная футболка. И прямо рядом, уткнувшись мордой ему в колено, сидел Граф, преданно глядя в камеру своим умным взглядом.

— Видишь? Тут никого нет. Только этот пес и я, — прозвучал его голос, низкий, без эмоций, но без прежней ледяной отстраненности.

Я прокрутила короткое видео еще раз, потом еще, вглядываясь в каждый пиксель, ища подвох, обман, но находила лишь пустую квартиру, верного пса и его — одного. Камень ревности с души свалился, оставив после себя лишь щемящую тоску по этому виду.

Пальцы сами потянулись к клавиатуре, задавая самый главный, самый насущный вопрос:

— Насколько ты уехал?

Ответ пришел почти мгновенно, будто он ждал его.

— До тех пор, пока мы оба не успокоимся. Не остынем. Не перестанем ранить друг друга по инерции. Тогда я обязательно приеду.

Я прочитала эти слова и представила его — сидящим на холодном полу в чужом жилье, с собакой, которая, кажется, была единственным, кто мог без упрека принять его сейчас. Он не сбежал к кому-то. Он сбежал от нас. От нашего общего яда. Чтобы дать нам обоим возможность выдохнуть. И в этом не было слабости. В этом была какая-то суровая, болезненная мудрость.

Мои пальцы, будто помимо моей воли, набрали еще одно сообщение, самый страшный вопрос, который сидел где-то глубоко внутри:

— А что если мы никогда не перестанем друг друга ранить? Получается, ты не приедешь?

Я замерла, вжавшись в телефон, боясь даже дышать. Каждая секунда молчания тянулась как год. И вот — ответ. Короткий. Смертоносный.

— Если такое будет, то придется смириться с этим и жить дальше.

Мир рухнул. Просто и безвозвратно. Воздух перестал поступать в легкие. Сердце не разбилось — оно просто рассыпалось в прах. Он только что сказал это. Фактически признал, что мы — тупик. Что он готов смириться с вечной войной. Или... с вечной разлукой? Это прозвучало как приговор.

Я смотрела на экран, не видя букв, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей, леденящей пустоты. И тут телефон снова завибрировал.

Новое сообщение. Я почти не решалась открыть его, боясь окончательного удара.

— Не думай, что я тебя отпущу. Никогда.

Я прочла эти слова и не поняла. Противоречие между двумя сообщениями било по сознанию.

И тут пришло следующее, разъясняющее всё.

— Просто будем жить с этим ураганом между нами. Привыкнем. Это будет наш личный ад, на двоих. Но вместе.

И тут до меня дошло. Это не было предложением расстаться. Это было... капитуляцией. Признанием того, что мира между нами может и не быть. Но это не означало конца. Это означало новую, ужасающую реальность: вечную войну без надежды на перемирие. Вечную боль. Но — вместе. Он не отпускал. Он заковывал нас обоих в одни кандалы, в наш общий, саморазрушительный танец. Это было признание, что мы  — это болезнь, от которой нет исцеления, и единственный выход — научиться в ней существовать.

Мои пальцы, дрожа, вывели на экране последнее сообщение. Не вопрос, не упрёк. Горькое, выстраданное откровение, которое стало вдруг таким ясным.

— Потому что ад — это не огонь.

Ответ пришел мгновенно, будто он ждал, что я это скажу. Будто это была истина, которую мы оба знали, но боялись произнести вслух.

— Это мы.