36.Никогда.

Неделя спустя.

Время текло медленно, как густой мед, каждая его капля — отдельное напоминание о пустоте. Я очень скучала. Прям очень. До физической боли в груди, до ноющего чувства под ложечкой, которое не проходило даже во сне. Но я держала слово, данное сама себе. Чтобы нам отдохнуть друг от друга, я не писала ему всю неделю. Молчание было моей железной стеной, моим наказанием ему и самой себе.

Я проснулась утром от солнца, которое настойчиво пробивалось сквозь щели в шторах, и сделала утреннюю рутину: душ, чистка зубов, несколько капель сыворотки на лицо, витамины. Все движения были выверенными, механическими, лишенными всякого смысла, кроме одного — заполнить пустоту ритуалами.

Спустившись вниз на завтрак, я застала на кухне ту же картину: идеальная стерильность, одинокая тарелка на столе и тишина, изредка нарушаемая мерным гулом холодильника. Я села за стол и быстро съела яичницу с беконом, не чувствуя ни вкуса, ни аппетита. Еда была просто необходимостью, топливом для тела.

Сегодня была не просто жара, а настоящая жарища. Воздух колыхался маревым, звенящим от зноя. Мысль пришла сама собой — нужно охладиться. Решение созрело мгновенно: я хочу поплавать.

Я поднялась в спальню, скинула с себя хлопковое платье и натянула черный купальник. Ткань плотно облегла тело, и я на секунду задержала ладонь на еще почти плоском животе. «Ради тебя, малыш», — прошептала я мысленно, пытаясь найти в этом хоть какой-то стимул.

Спустившись вниз к бассейну, я на мгновение застыла на раскаленной плитке. Вода в бассейне сияла кристально-бирюзовым, манящим холодом. Солнце играло на ее поверхности ослепительными бликами. Сделав несколько шагов к краю, я оттолкнулась носками и аккуратно, почти беззвучно, спрыгнула в воду.

И мгновенно погрузилась в прохладное объятие. Контраст был потрясающим. Обжигающий зной снаружи и ледяная, живительная прохлада внутри. Вода обтекала мое тело, смывая с кожи липкий пот и с души — слои накопившегося за неделю напряжения. Я задержала дыхание и опустилась на дно, позволив себе на несколько секунд стать невесомой, бесформенной, просто частью этой тихой, синей бездны.

Всплыв, я откинула мокрые волосы с лица, перевернулась на спину и просто лежала, глядя в ослепительно-синее, без единого облачка небо. В  ушах стояла благословенная тишина, нарушаемая лишь плеском воды и собственным ровным дыханием. Впервые за эти семь дней тревожный ком в груди немного разжал свои цепкие когти.

Я закрыла глаза, позволив телу медленно дрейфовать. И в этой расслабленной тишине, под ласковым шепотом воды, я почти, почти почувствовала себя целой. Почти.

Когда я поднималась из бассейна, вода ручьями стекала по моему телу, тяжелые капли падали с кончиков волос на раскаленную плитку, тут же испаряясь с тихим шипением. Я откинула мокрые пряди со лба, собираясь сделать шаг к лежаку и полотенцу, и замерла.

На пороге террасы, в рамке из темного дерева, стоял Энтони.

Солнце, бившее в спину, делало его фигуру почти силуэтом — высоким, подтянутым, недвижимым. Он не делал ни шага вперед, просто стоял и смотрел. Широкие плечи отбрасывали длинную тень, которая тянулась прямо к моим босым ногам. На нем были темные брюки и просторная рубашка с закатанными до локтей рукавами, на лице — темные очки, скрывающие взгляд.

Сердце в груди провалилось куда-то вниз, замерло, а затем ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Вся кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной, несмотря на палящее солнце. Я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, чувствуя себя застигнутой врасплох диким зверем на водопое.

Он снял очки. Его глаза, такие же пронзительные и холодные, как я помнила, медленно, с невыносимой пристальностью, скользнули по мне — с головы до ног, оценивая, изучая, впитывая каждую деталь. Этот взгляд был осязаем, словно прикосновение. Он ощущал каждый изгиб моего тела, каждую каплю воды на коже, мое замешательство и немой ужас.

Время остановилось. Знойный воздух застыл, не шелохнувшись. Слышен был только бешеный стук собственного сердца в ушах и тихое, предательское журчание воды, стекающей с меня на плитку.

Он молчал. Просто стоял и смотрел, и в этой тишине было больше силы и напряжения, чем в любой ссоре. Он вернулся. Не предупредив. Не объявив о своем приходе. Поймал меня здесь, одну, мокрую, беззащитную и абсолютно ему принадлежащую в этот миг.

Я сделала шаг. И еще один. Не отрывая от него взгляда, я закрыла последние сантиметры между нами, пока мое мокрое тело почти не касалось его сухой, накрахмаленной рубашки. Прохлада, исходившая от меня, встречалась с исходящим от него жаром, создавая невидимое напряжение в воздухе.

Мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Солнце слепило, очерчивая его суровый профиц светящимся контуром. Капли воды с моих волос скатились на плитку между нашими ногами.

Слезы предательски жгли глаза, но я не моргнула, впиваясь в него взглядом, в котором смешались и вызов, и мольба, и вся накопившаяся за неделю тоска. Я видела каждую пору на его коже, каждую темную ниточку в глубине его радужки.

— Энтони... — прошептала я, и мой голос прозвучал тихо, но четко в звенящей тишине, будто это было единственно важное слово во всей вселенной.

Мое дыхание касалось его губ. Весь мир сузился до пространства между нашими телами, до этого взгляда, в котором тонуло всё.

Воздух между нами дрожал от невысказанного. Я сглотнула ком в горле, и мой голос прозвучал тихо, немного хрипло, нарушая тяжелое молчание:

— Тебе не жарко?.. — прошептала я. — Кожа ведь не дышит.

Он не ответил. Ни слова. Его взгляд продолжал изучать меня с той же невыносимой, ледяной интенсивностью. Он впитывал каждую мою дрожь, каждую неуверенность, каждый вздох, словно я была сложным уравнением, которое он пытался решить.

Мое сердце бешено колотилось, но его непробиваемая стена отчуждения заставляла отступить. С выдохом, в котором смешались обида, досада и усталость, я отступила на шаг. А затем еще один. Разорвав это натянутое, как струна, пространство между нами.

Я развернулась и прошла мимо него в особняк, ощущая его взгляд на своей спине. Я не оборачивалась, поднимаясь по лестнице к себе в комнату, чувствуя, как по спине бегут мурашки — смесь холода от испаряющейся воды и жгучего осознания его присутствия.

В комнате я скинула мокрый купальник и наскоро вытерлась полотенцем, движения были резкими, почти механическими. Я натянула просторные льняные шорты и мягкую хлопковую майку. Ткань приятно холодила кожу. Я провела руками по волосам, сгоняя капли, и глубоко вдохнула, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли.

Спускаясь вниз, я уже слышала приглушенные голоса. Войдя в гостиную, я застала ту же картину: он стоял посередине комнаты, а Шарлотта что-то тихо и быстро говорила ему, ее лицо было серьезным. Увидев меня, она умолкла. Энтони медленно повернул ко мне голову. Его взгляд, все такой же тяжелый и нечитаемый, скользнул по моей новой, сухой одежде, будто составляя новую опись имущества.

Его слова прозвучали в тишине гостиной, словно удар обледеневшей сталью по стеклу. Холодно, ровно, без интонации. Обращенные в пространство, а не ко мне.

— Я уеду ещё на неделю.

Не «мне нужно», не «я вынужден». Просто констатация. Приговор без права обжалования. Сердце сжалось в ледяной ком, но на лице я не позволила себе ничего проявить. Только легкая тень нахмуренных бровей, быстрый, почти незаметный вздох.

Я развернулась, не сказав ни слова, и вышла из гостиной. Спиной я чувствовала его взгляд, тяжелый и оценивающий, но не обернулась. Мои шаги по мраморному полу были быстрыми и четкими, отстукивая ритм внутреннего протеста.

Я механически подошла к шкафу, где стояли мои витамины, и открыла его. Пластиковые баночки глухо застучали друг о друга. Я нашла нужную, с большими белыми капсулами, отвинтила крышку. Рука не дрогнула.

Я набрала в стакан холодной воды и запрокинула голову. Капсула застряла в горле на секунду, горьковатый приввкус тут же залился водой. Я сделала один глоток, потом второй, смотря в окно на ослепительно яркий, безразличный ко всему день.

Поставив стакан в раковину с чуть более громким, чем нужно, стуком, я облокотилась о столешницу. Ладони впились в холодный гранит. Еще неделя. Семь дней этой давящей пустоты. Семь дней ожидания, которое стало уже привычной пыткой.

Я закрыла глаза, пытаясь заглушить внезапно накатившую волну тоски. Витамины были выпиты. Ради него. Ради ребенка. Ради того будущего, которое он так легко откладывал еще на одну неделю молчания.

Простояв так минут пять, впиваясь пальцами в холодный гранит столешницы, я выпрямилась. Внутри все застыло и онемело, словно после удара. Я вышла из кухни, прошла мимо гостиной, не глядя туда, и вышла на террасу.

Воздух, все еще знойный и густой, ударил в лицо. Я опустилась в плетеное кресло, поджав под себя ноги, и уставилась перед собой. На этот проклятый, слишком яркий, слишком идеальный газон. На высокий забор, за которым был виден лишь кусочек чужого, такого же дорогого и бездушного поместья.

«Хреновый Нью-Йорк», — пронеслось в голове. Вернее, не сам город, а эта его позолоченная, затворническая часть. Каждый идеальный лепесток, каждый отполированный лист напоминал о его контроле, о его деньгах, о его власти. О нем.

Мысли неотступно возвращались к нему. К его появлению. К его взгляду. К его словам.

«Он даже не обнял».

После недели разлуки. После всей этой боли и тоски. Он просто стоял. Смотрел. И объявил, что уезжает снова. Как будто вычеркнул из сценария всю эмоциональную часть. Ни объятий, которые могли бы растопить лед. Ни поцелуя в макушку. Ни его низкого, хриплого смеха, ни какой-нибудь дурацкой шутки.

Ничего.

Только стена. Высокая, гладкая, ледяная стена, в которую я упиралась снова и снова, разбиваясь в кровь.

Я закрыла глаза, подставив лицо солнцу, но его лучи не грели изнутри. Они лишь подчеркивали внутренний холод. Этот «ад на двоих» принимал новые, изощренные формы. Не ссоры, не ярость. Молчание. Отстраненность. Безразличие, которое резало больнее любого ножа.

Сидеть здесь одной стало невыносимо. Эта природа, которую он купил и приручил, как и все остальное, лишь усиливала одиночество. Я поднялась с кресла и, не оглядываясь на этот «идеальный» пейзаж, зашла обратно в дом. Единственное, что оставалось — снова бежать. На этот раз — в четыре стены своей комнаты.

Когда я зашла в дом, в полумраке холла ко мне навстречу отделилась от стены знакомая высокая фигура. Это был Шон.

— Виолетта... — прошептал он, и в его голосе была такая глубокая печаль, что у меня в горле снова встал ком. — Мне очень жаль, что босс оставляет тебя каждый раз. Даже не представляю, что ты чувствуешь.

Я сделала над собой усилие и выдавила легкую, почти беззаботную улыбку, которая, казалось, должна была всех убедить.

— Все нормально, Шон. Я сама выбрала этот путь, — сказала я, пожимая плечами, будто это была сущая ерунда. — Сама повязала в дерьме. Могла же просто уйти, сделать аборт, а не давать клятву и оставаться с ним. Но чувствам не прикажешь. — Моя улыбка стала горькой, почти болезненной. — Я люблю Энтони и сама умираю от этого. Как бы больно не было, как бы херово не было, виновата в этом только я.

Я глубоко вздохнула, ощущая тяжесть этих слов на своих плечах, и посмотрела на него, ища в его глазах хоть каплю понимания.

— Может быть, если бы я тогда сдалась в том подвале, сдалась тогда Варгасу полностью, все было бы по-другому. Может быть, я бы уже была мертва и была на небе с матерью. А может, и в чем-то была счастлива. Хотя, думаю, что с Варгасом быть счастливой невозможно было бы. — Я произнесла это тихо, почти задумчиво, позволяя себе на мгновение заглянуть в ту альтернативную реальность, где ее не стало.

Шон поджал губы, и его взгляд стал мягким, проникновенным, словно старший брат смотрит на младшую сестру, которая натворила глупостей, но вызывает только желание защитить. В его глазах не было осуждения, лишь глубокая, молчаливая грусть за меня, за нас, за весь этот бесконечный круговорот боли, в котором мы все оказались заложниками.

— Будь у тебя сейчас шанс уйти, сделать аборт и вернуться к старой жизни. Ты бы вернулась? — проговорил неожиданно Шон.

Он застал меня врасплох, заставив на мгновение забыть о дыхании. Я отвела взгляд, уставившись в узор на мраморном полу, словно ища в нем ответа.

Внутри все сжалось. Представить эту возможность — чистый лист, свободу от этой боли, от этого всепоглощающего чувства, от его ледяных глаз и ранящего молчания... Вернуться к той, прежней себе? К той, что еще не знала, каково это — гореть заживо от одного его прикосновения и замерзать насмерть от его равнодушия?

Я медленно подняла на Шона взгляд, и мои глаза, наверное, выдали все то смятение, что творилось у меня внутри.

— Нет, — выдохнула я, и это слово прозвучало тихо, но с какой-то окончательной, железной уверенностью. — Нет, Шон. Я бы не вернулась.

Я обняла себя руками, будто пытаясь удержать то, что осталось от моего разбитого сердца.

— Эта «старая жизнь»... Ее больше нет. Она умерла в ту секунду, когда я встретила его. Я стала другой. Сломанной, да. Истерзанной, возможно. Но настоящей. — Голос дрогнул. — В той жизни не было его. А в этой даже его боль — это часть меня. Его холод — это мой кислород. Я не могу дышать без этого теперь. Без него.

Я посмотрела куда-то в сторону, за стены этого особняка, в несуществующее прошлое.

— И этот ребенок... — моя ладонь непроизвольно легла на еще плоский живот. — Это не просто плод. Это последняя ниточка, что связывает нас. Это наше общее. Даже если он никогда не полюбит меня, часть его всегда будет со мной. Я не могу от этого отказаться. Это было бы предательством. По отношению к себе. К тому, что я чувствую. К той безумной, самоубийственной любви, которая меня сожрала целиком.

Я снова посмотрела на Шона, и в моих глазах, наверное, читалась вся бездонная глубина этой зависимости.

— Так что нет. Я не вернусь. Я останусь здесь. В этом аду. С ним. Потому что даже этот ад — он мой. И он — мой. И я буду терпеть его холод, его отъезды, его молчание, потому что альтернатива — мир без него — для меня куда страшнее.

Шон смотрел на меня не отрываясь, его взгляд был тяжелым и проницательным, словно он видел насквозь все мои защитные стены. Воздух в холле застыл, стал густым и трудным для дыхания. Его слова прозвучали тихо, но каждое из них впилось в меня, как гвоздь.

— А если он сам тебе предложит. Скажет: «Я отпускаю тебя, снимаю с члена семьи Скалли». Ты уйдешь? Он даст тебе полностью свободу, даже если сам сдохнет от этого.

Мир перевернулся с ног на голову. Сердце не заколотилось — оно, казалось, остановилось на несколько ударов, застыв в ледяном ужасе. Я представила эту картину. Энтони. Стоящий передо мной. Его лицо — бледное, сжатое маской нечеловеческого усилия, но глаза... в них была бы не холодная ярость, а смиренная, всесокрушающая боль. И эти слова. «Я отпускаю тебя». Не как угрозу, не как манипуляцию. А как дар. Как последнее, что он может для меня сделать. Ценой собственной жизни.

По моей спине пробежали ледяные мурашки. Дыхание перехватило.

— Нет... — вырвалось у меня хриплым, почти беззвучным шепотом. Я покачала головой, отшатываясь от этого кошмарного видения. — Нет, Шон. Ты не понимаешь.

Ко мне вернулся дар речи, и слова полились стремительно, с отчаянной убежденностью.

— Если он скажет это, если он действительно это сделает. Это будет значить только одно. Что я сломала его окончательно. Что та небольшая часть, что еще могла чувствовать, — умерла. И его смерть, его гибель... — голос сорвался, — Будет на моей совести. Я не смогу с этим жить. Свобода, оплаченная его жизнью? Это не свобода. Это пожизненное заключение в аду собственной вины. Я буду носить его труп в своем сердце каждый день, каждую секунду.

Я посмотрела на Шона, и в глазах у меня стояли слезы, которые я не позволяла себе пролить.

— Я не уйду. Даже если он предложит. Я буду цепляться за него, умолять, ползать на коленях, но не уйду. Потому что его «отпускание» будет не милостью. Это будет самый страшный приговор. И мне, и ему. Мы либо будем мучить друг друга вместе, либо умрем друг без друга. Третьего не дано. Для нас — не дано.

Я выдохнула, и все мое тело дрогнуло от этого признания.

— Так что нет. Я не уйду. Никогда.

Шон молча смотрел на меня несколько секунд, впитывая мои слова, всю мою отчаянную, сломленную решимость. В его глазах бушевала целая буря — боль, понимание, жалость и что-то еще, глубоко спрятанное, личное.

Потом, без единого слова, он закрыл расстояние между нами. Его движения были не резкими, а скорее уставшими, обреченными. Он не спросил разрешения. Он просто шагнул вперед и обнял меня.

Это не было романтическим объятием. Это было дружеское. Крепко, по-братски, почти грубо, словно пытаясь собрать воедино все мои разлетающиеся осколки. Одной рукой он обхватил мои плечи, другой — прижал мою голову к своему плечу.

Я замерла, ошеломленная. Мои руки, сжатые в кулаки, бессильно повисли вдоль тела. Я не плакала.

Он не гладил меня по спине, не шептал утешительных слов. Он просто стоял и держал. Крепко. Молча. Его молчание было красноречивее любых слов.

Он держал меня так, кажется, целую вечность. Пока дрожь в моих коленях не утихла. Пока ледяная пустота внутри не отступила на пару миллиметров, уступая место простому человеческому теплу.

Потом он так же молча, без лишних слов, отпустил меня. Отступил на шаг, его лицо снова стало привычно-невозмутимым, лишь тень в глазах выдавала пережитое мгновение. Он кивнул мне, коротко и ясно, и повернулся, чтобы уйти, оставив меня стоять одной в огромном, тихом холле, но уже не ощущающей себя такой абсолютно одинокой.