Глава 19. Близость.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Я лежала на кровати, обхватив подушку обеими руками, прижимая её к груди так сильно, будто это могло заглушить ту пустоту, которая поселилась внутри после ужина. Комната была почти такой же, как я её оставила много лет назад, те же светлые обои с мелким узором, тот же пушистый ковёр у кровати, те же фотографии на прищепках, где я улыбаюсь с Майклом, с подругами, с мамой и папой на фоне озера...но теперь всё это казалось далеким и чужим, как декорации к жизни, которой уже нет. За окном тихо шелестели листья, осень в Вермонте всё ещё дарила последние золотые дни. Мне показалось, что в комнате стало прохладно, и я натянула на плечи старый вязаный плед, который пах пылью и чем-то очень родным, почти забытым.

Ужин прошёл... странно. Отец сидел во главе стола и молча накладывал еду, жареную курицу с картошкой, зеленый салат, хрустящий, свежий хлеб, который он сам пёк по утрам, и смотрел на нас с Себастианом со своей привычной смесью настороженности и заботы. Он не задавал лишних вопросов, только спросил пару раз о дороге, о погоде, о том, как доехали. Кениг отвечал спокойно и вежливо, что-то типо: «да, нормально», «дорога хорошая», «спасибо за ужин», но я видела, как мало он на меня смотрит. Обычно его взгляд цеплялся за меня каждые несколько секунд... такой тёплый, обжигающий и обещающий то, от чего у меня все внутри трепетало, а в тот момент он был... отстраненным. Как будто между нами вдруг выросла высокая и непроницаемая стена. И это молчание... оно давило, оно было громче любых слов.

После ужина отец встал, собрал тарелки, сказать идти отдыхать, и ушёл к себе в свой кабинет внизу, где всегда горел свет до поздней ночи. Мы с Кенигом поднялись на второй этаж практически молча. Он шёл чуть впереди, моему взгляду предстала широкая спина, знакомый ритм шагов, но ни одного взгляда назад, ни одного касания, и ко всему прочему, ни одного слова. Он просто открыл дверь своей комнаты, коротко кивнул, сказал: «спокойной ночи» и закрыл за собой дверь. А я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как холод пробирается под кожу, хотя в доме было тепло благодаря работающему отоплению.

А теперь я лежу здесь, и думаю о нём. О том, как он отреагировал на мои слова. О том, как его лицо стало закрытым, как будто кто-то выключил эмоции внутри него. Я не хотела его обидеть. Я правда не хотела. Просто... отец с дробовиком в руках, и его вопросы... всё это было слишком внезапно, слишком страшно, и я запаниковала от страха, что он увидит в Себастьяне угрозу, что начнёт задавать вопросы, на которые я сама ещё не знаю ответов, что скажет: «Ты с ума сошла? Он же...» И я не знала, как объяснить, не знала, как сказать отцу о нас.

Но Кениг... он воспринял это как отказ, как будто я постеснялась его, как будто мне стало стыдно. И от этой мысли у меня внутри всё больно сжимается, потому что ничего подобного нет. Мне не стыдно. Мне страшно. И в то же время... мне так хочется, чтобы он знал: я горжусь им, горжусь тем, какой он. Тем, что он здесь, со мной, в этом доме, среди моих воспоминаний, среди фотографий, где я улыбаюсь другому мужчине, среди вещей, которые помнят меня маленькой. Я хочу, чтобы он был частью этого. Хочу, чтобы отец увидел в нём не врага, а человека, который любит меня, который защищает меня, который готов за меня умереть.

Я перевернулась на бок, прижала подушку к груди сильнее и закрыла глаза, чувствуя, как слёзы всё-таки бегут по виску. Завтра утром я спущусь вниз первой, поговорю с отцом и скажу ему правду, и посмотрю, что будет дальше.

Я повернулась на бок, и взгляд мой невольно упал на фотографию Майкла, висевшую на гирлянде с прищепками, где мы смеёмся на фоне озера, где его рука лежит на моём плече, где нам тогда казалось, что наше будущее впереди. Я долго смотрела на неё, а потом встала, босиком подошла к шкафу, чувствуя, как пол холодит ступни, сняла фото с прищепки и долго держала в руках, проводя пальцем по его лицу, будто прощаясь с кем-то, кто уже давно ушёл, но всё ещё жил где-то в уголке памяти и прошептала:

— Нам пора попрощаться.

Потом вышла из комнаты, спустилась по лестнице, чувствуя, как старые ступени поскрипывают под ногами, и прошла в гостиную, где в камине ещё горели дрова, отбрасывая тёплый, колеблющийся свет на стены и мебель. Подошла ближе, последний раз взглянула на фото, на нас с Майклом, на ту Эви, которой уже нет, и бросила его в огонь. Бумага вспыхнула мгновенно, и я легко, почти облегчённо вздохнула, чувствуя, как что-то внутри отпускает, как будто с этим маленьким клочком прошлого уходит и часть вины, часть боли, часть той девушки, которой я больше не хочу быть.

Но тут же вздрогнула от голоса отца, раздавшегося позади, из тени кресла у стены:

— Давно пора было это сделать.

Я резко повернулась, сердце ухнуло куда-то вниз. Папа сидел в старом кожаном кресле, в полумраке, освещённый только отблесками огня, взгляд спокойный, но глубокий, как будто он ждал меня здесь всю ночь. Я стояла, замерев, чувствуя себя пойманной девчонкой-подростком, которую отец застал за чем-то запретным, и тихо сказала, пытаясь улыбнуться:

— Ты меня напугал.

Он улыбнулся, потом встал, подошёл к маленькому столику у камина, взял два теплых стакана и протянул мне один с молоком и кленовым сиропом, как я любила в детстве.

— Садись, — сказал он просто, садясь в кресло у камина..

Я села напротив него в старое кресло мамы, которое до сих пор пахло её духами, и усмехнулась, глядя на стакан в своих руках.

— Вместо молока у тебя должна быть банка пива, — сказала я тихо, с лёгкой улыбкой. — В фильмах брутальные мужчины всегда сидят вот так, у камина, с пивом и думают о о бренности бытия.

Отец засмеялся, и в его глазах мелькнуло что-то мальчишеское.

— Ты считаешь, что я брутальный? — спросил он, приподнимая бровь.

Я захихикала, махнула на него рукой, чувствуя, как напряжение внутри медленно отпускает.

— Конечно, — ответила я, всё ещё улыбаясь. — Самый брутальный в Вермонте.

Он снова засмеялся и покачал головой.

— Пиво точно не было бы дешёвым... — сказал он, глядя в огонь. — Но мама не любила, когда я пил, она говорила: «Ты и так слишком много думаешь, не надо ещё и алкоголь добавлять». Так и не пью...

Улыбка медленно сползла с моего лица. Я подняла взгляд на полку над камином, где стояла большая семейная фотография: мы втроём, мама, папа и я. Мне было лет десять мне, наверное, мы там смеёмся на фоне реки, мама обнимает меня за плечи, папа смотрит на нас с такой любовью, что даже на снимке это чувствуется. Я тихо спросила, глядя на фото:

— Ты часто о ней вспоминаешь?

Отец помолчал, долго глядя в огонь, потом ответил:

— Частенько... а сейчас особенно. Когда ты вернулась... с этим... — он кивнул в сторону второго этажа. — Парнем... я вдруг понял, как сильно ты похожа на неё.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается. Подняла стакан с молоком, улыбнулась сквозь слёзы, которые уже стояли в глазах.

Я отпила молоко из стакана, чувствуя, как его тепло медленно проходит через тело и ладони, и вдруг вспомнила, что отец сказал в самом начале, когда я бросила фото в огонь, он произнёс это так просто, будто это было очевидно: «Давно пора было это сделать». Эти слова вдруг зацепились за что-то внутри, и я подняла на него взгляд, и тихо спросила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Пап... что ты имел в виду, когда сказал, что я давно должна была сжечь эту фотографию с Майклом?

Отец внимательно посмотрел на меня, как будто взвешивал каждое слово, прежде чем оно сорвётся с губ. Потом откинулся в кресле, поставил свой стакан на столик и ответил спокойно, без осуждения, но с той твёрдостью, которую я всегда чувствовала в нём, когда он говорил о том, что действительно важно:

— Уж прости, дочка, но Майкл мне никогда не нравился. С самого начала. Но это был твой выбор, твоя жизнь, твои чувства... поэтому я не лез, не говорил о своих опасениях и не вмешивался. Просто смотрел, как ты улыбаешься ему, как возвращаешься домой с сияющими глазами... и ждал, когда смогу пустить в ход свой дробовик. А когда он погиб... я, честно говоря, мог надеяться, что ты наконец будешь счастлива, но без него. Извини, если это прозвучало грубо, но это правда.

Я замерла — слова отца падали тихо, но тяжело, как камни в воду, и расходились кругами внутри меня, поднимая то, что я давно пыталась утопить. Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается, и спросила — почти шепотом:

— Почему он тебе не нравился? Что ты видел такого, чего не видела я?

Отец устало пожал плечами, но без тени сожаления.

— Во-первых, я твой отец, и я знаю, что для тебя будет лучше, а во-вторых, я привык доверять своему чутью. Оно редко меня подводило, ни на службе, ни в бизнесе, ни в жизни, а этот парень... он был слишком гладкий, слишком правильный. Слишком много улыбался, когда не нужно, и слишком мало смотрел тебе в глаза, когда говорил важное. Я знал: рано или поздно он сделает тебе больно, может и не специально, но это факт. Просто потому, что такие, как он, всегда выбирают себя в первую очередь, но, как видишь, жизнь решила иначе...

Я промолчала, потому, что не знала, что сказать. Отец всегда был таким, он видел людей насквозь, не внешне, а чем-то глубже, инстинктом, который не объяснить. И я знала: он редко ошибается. Майкл... да, он был хорош, но отец прав — он всегда выбирал себя, и возможно, я это чувствовала, просто не хотела признавать.

Отец вдруг долго и пристально посмотрел на меня, и тихо добавил:

— А тот парень... он по-другому на тебя смотрит.

Я, мгновенно, всем телом напряглась, как будто меня ударили током. Сердце заколотилось так сильно, что я услышала его стук в ушах. Я подняла взгляд на отца, чувствуя, как щеки начинают гореть, и тихо спросила:

— Как... по-другому?

Он улыбнулся с такой теплотой, которую я видела только тогда, когда он говорил о маме.

— Так, как я когда-то смотрел на твою маму, — ответил он. — Как будто ты весь его мир. Как будто без тебя он перестанет дышать. Как будто он готов умереть за тебя... и жить только ради тебя. Вот так смотрит, и я это вижу, даже если ты пока боишься это принять.

Слёзы подступили мгновенно — горячие, быстрые, без предупреждения. Я сглотнула их, чувствуя, как горло сжимается, и тихо, дрожащим голосом прошептала:

— Пап... он... он правда такой. И, пап.. мы с ним вместе. Он... он любит меня, очень сильно. Иногда даже страшно от того, как сильно.

Отец кивнул, будто это было именно то, что он и ожидал услышать.

— А ты его?

Я моргнула.

— Что?

— А ты его любишь?

Я замялась, и замерла, прислушиваясь глубоко внутри к себе самой.

— Да... люблю. Я люблю его. И иногда даже кажется, что так сильно и по-настоящему я полюбила и именно сейчас, не тогда, когда я была с Майклом, а именно сейчас.

— Тогда держись за него, — тихо сказал он. — Но и себя не теряй. Ты сильная, Эви, как твоя мама, и если он действительно такой, как я вижу... то он будет тебя беречь. А если он обидит тебя, ты всегда знаешь, где мой дробовик.

Я засмеялась, и отец улыбнулся в ответ.

— Спасибо, пап. Я люблю тебя, — прошептала я, чувствуя, как слёзы всё-таки скатываются по щекам.

Он протянул свою большую и мозолистую, руку и сжал мою ладонь.

— И я тебя, принцесса.

Мы сидели так еще около часа, болтали о разном. А после я допила молоко, и сказала:

— Пойду спать... завтра поговорим ещё?

Отец кивнул.

— Конечно, иди спать, и... передай своему парню, чтобы утром спустился к завтраку пораньше, мне нужна помощь в амбаре.

Я захихикала, предчувствуя, что отец так просто не даст Себастиану спуску.

— Передам.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я поднялась наверх, ступая босиком по прохладным деревянным ступеням, чувствуя, как каждая из них поскрипывает под моим весом, будто дом сам напоминает мне о том, сколько лет он хранил наши семейные секреты. Когда я уже взялась за ручку своей двери, мои пальцы замерли и взгляд невольно скользнул к двери комнаты Кенига, всего в нескольких шагах по коридору. Я уже хотела войти в свою комнату, лечь, уткнуться в подушку и попытаться уснуть, но внутри вдруг вспыхнула шальная, озорная мысль. Я закусила губу, чувствуя, как по телу пробегает знакомый, горячий трепет, и вместо того, чтобы зайти к себе, тихо повернула ручку его двери.

Я всё-таки вошла в свою комнату и начала раздеваться: сначала стянула майку через голову, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи, потом расстегнула лифчик, позволяя ему упасть на пол, и наконец медленно спустила трусики, ощущая, как ткань скользит по бёдрам, оставляя за собой лёгкую дрожь. Абсолютно обнаженная, я прошла в ванную, включила душ и тёплые струи тут же обняли тело, смывая усталость дня, напряжение ужина, остатки обиды и страха, и я стояла под водой, закрыв глаза, чувствуя, как капли стекают по груди, по животу, между ног, как будто смывая не только усталость, но и все сомнения. Потом вышла, закуталась в большое махровое полотенце, которое пахло стиральным порошком, и покопалась в шкафу. Через минуту я нашла короткое бежевое платье из тонкой, приятной ткани, которое почти не носила на людях, потому что оно было слишком откровенным, слишком облегающим, и слишком... соблазнительным. Надела его на голое тело без белья, чувствуя, как ткань скользит по коже, обнимает грудь, талию, бёдра, заканчивается чуть выше середины бедра, и подошла к зеркалу. Посмотрела на себя, влажные волосы красиво рассыпались по плечам, щёки порозовели от горячей воды, губы припухли от воспоминаний о его поцелуях, глаза блестят, платье облегает фигуру так, что каждый изгиб виден, соски проступают сквозь ткань. Я улыбнулась своему отражению, зная, что сейчас иду к нему не просто мириться, а дать нам обоим то, чего мы так хотим.

Я тихо вышла из комнаты, босиком ступая по полу на носочках, сердце стучало так громко, что казалось, он услышит его даже через дверь. Подошла к его комнате, прикусила губу от предвкушения, и осторожно повернула ручку, дверь была не заперта, и я прошмыгнула внутрь.

В комнате было темно, только слабый лунный свет пробивался сквозь щель в тяжелых шторах, рисуя серебристые полосы на полу и на кровати. Кениг лежал на боку спиной ко мне, без футболки, только в серых спортивных штанах, которые низко сидели на бедрах, обнажая линию поясницы. Его спина казалась огромной, мощной и мускулистой. Каждый позвонок, каждая лопатка, каждая линия мышц была подсвечена луной, и я замерла на пороге, просто глядя на него, на то, как размеренно поднимается и опускается его дыхание, как широкая грудь медленно вдыхает и выдыхает воздух. Кровать, которая казалась большой для меня, под его габаритами стала узкой и короткой, будто он занял её всю.

Я прошмыгнула внутрь почти беззвучно и осторожно забралась на кровать позади него. Легла лицом к его спине, чувствуя, как матрас слегка прогибается под моим весом, и кончиками пальцев коснулась его кожи, сначала едва-едва, почти невесомо, просто провела линию от позвоночника к боку, ощущая, как под пальцами напрягаются мышцы, как он чуть вздрагивает. Потом рука скользнула выше по мускулистой руке, обводя каждый рельеф бицепса и предплечья, чувствуя, как вены проступают под кожей, как он дышит чуть глубже, но всё ещё спит... или делает вид.

И тут он неожиданно молча развернулся ко мне на другой бок одним плавным, мощным движением и подложил руку под голову, глядя на меня в упор. Его глаза блестели в полумраке, такие невероятно тёмные, горящие, уже совсем не сонные, с хищной искрой, от которой у меня всегда замирало дыхание. Я не остановилась и продолжила касаться тела: обвела пальцами его шею, чувствуя, как пульс бьется под кожей быстро и сильно, потом коснулась ключиц, широкой груди, розовых сосков, которые тут же напряглись под моими ногтями, когда я слегка царапнула их. Себастьян тихо выдохнул, и почти застонал. Рука спустилась ниже по прессу, обводя каждый кубик, чувствуя, как мышцы сокращаются под пальцами, потом ещё ниже, к резинке спортивных штанов, и я провела ногтем по коже низа живота, чуть надавливая на проступающие венки, вырывая из его груди хриплый, низкий вздох.

Кениг нарушил тишину первым, его голос был хриплый и полный желания:

— Какая же ты нахалка...

Я улыбнулась, глядя ему в глаза в эти тёмные, глубокие озёра, в которых отражалась луна и я сама, дерзкая, и безумно влюбленная в него.

Он перевернулся на спину так чертовски медленно и грациозно, как большой кот, и подложил руку за голову, широко раскинул ноги и посмотрел на меня с вызовом.

— Намерена продолжать? Или запал уже пропал? — сказал он хитро, будто провоцируя.

Я закусила губу, чувствуя, как по телу пробегает горячая волна, и перекинула ногу, чувствуя, как мои бёдра плотно обхватывают его талию, как платье задирается выше, обнажая кожу там, где ткань уже не могла скрыть ничего, и ладонями легла на его обнаженный твёрдый, горячий пресс, с легкой дорожкой волос, уходящей вниз. Я начала гладить его поднимаясь к груди, обводя контуры мышц кончиками пальцев, ощущая, как под моей ладонью его сердце бьется сильно, быстро, в унисон с моим. Наклонилась ниже, прижалась губами к его шее оставляя следы, прикусила кожу чуть сильнее, чем нужно, и прошептала прямо в его ухо, чувствуя, как он вздрагивает подо мной:

— Прости...

Кениг наигранно удивлённо вскинул брови, откинул голову назад, открывая мне шею ещё больше, и хрипло, с лёгкой насмешкой в голосе, спросил:

— Простить? За что?

Я улыбнулась в его шею, чувствуя, как его руки ложатся на моих бёдра, сжимают их чуть сильнее, и вместо ответа укусила его за шею не больно, но достаточно, чтобы он издал низкий, хриплый смех, который прошёл по моему телу вибрацией, заставив меня задрожать и прижаться к нему ещё теснее. Он обнял меня за талию, притянул ближе так, что моя грудь прижалась к его груди, и прошептал, мужской голос стал ниже, теплее:

— У тебя очень красивое платье.

Его руки поползли вверх по моим бёдрам медленно и дразняще, задирая и без того короткое платье выше, обнажая кожу, и я почувствовала, как прохладный воздух касается внутренней части бедер, где я уже была влажной и горячей.

Я шумно выдохнула ему в губы, наклонилась и поцеловала проталкивая свой язык в его рот, кусая нижнюю губу, оттягивая её зубами, чувствуя, как он рычит мне в рот от удовольствия, как его руки сжимают мою попу сильнее, прижимая меня к себе так, что я ощущала каждый сантиметр его возбуждения.

Отстранилась на секунду, тяжело дыша, и с припухшими губами прошептала, глядя ему в глаза:

— Я сказала отцу про нас...

Кениг замер подо мной и на мгновение перестал дышать, потом зашевелился, приподнял голову, удивленно моргнул, глядя на меня снизу вверх, отчего в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— И?.. — спросил он нетерпеливо.

Я неловко улыбнулась, чувствуя, как щёки горят, и ответила:

— Всё хорошо... он... он принял это... как-то даже слишком спокойно.

Себастьян хмыкнул.

— Папа просил передать тебе, что ждёт тебя завтра утром в амбаре... ему нужна помощь.

Улыбка Кенига мгновенно померкла, и он замер, потом так театрально обреченно выдохнул:

— Походу твой отец хочет поговорить со мной по-мужски... и надеюсь, в этот раз он будет без дробовика у моих яиц.

Я рассмеялась, уткнувшись ему в шею, чувствуя, как его руки всё ещё держат меня за попу, как он пытается выглядеть серьезным, но в голосе уже сквозит знакомая ирония, которая всегда появлялась, когда он нервничал, но не хотел это показывать. Я подняла голову, посмотрела на него сверху вниз, всё ещё смеясь, и прошептала:

— Не бойся, он тебя не съест... наверное.

Кениг хмыкнул, и притянул меня ближе, целуя в висок.

— Если съест, скажи ему, что я очень вкусный... и что ты меня очень любишь.

Кениг обнял меня крепче так, что я почувствовала каждую линию его мышц, каждое напряженное сухожилие под кожей, и его ладони скользнули вниз, сжали мои ягодицы, задирая платье до поясницы одним плавным, но уверенным движением, обнажая кожу полностью, и замер, будто наслаждаясь этим мгновением, когда между нами больше не осталось ничего, кроме тонкой ткани его штанов и моей наготы под платьем. Его горячие ладони медленно погладили мои ягодицы, сначала мягко, обводя контуры, потом сильнее, сжимая, разводя их чуть в стороны, и я невольно заёрзала на нём, чувствуя, как его член, уже твёрдый и горячий, упирается в меня сквозь ткань, как он пульсирует в такт моим движениям, как от этого трения внутри всё сжимается сладко и болезненно одновременно.

Вдруг он поднял горячий и такой тёмный взгляд, что у меня перехватило дыхание, и я так невинно посмотрела на него в ответ, хотя внутри уже всё горело от предвкушения. Он хрипло, почти рычаще спросил, приближаясь ближе к моему лицу, чтобы его губы едва касались моих:

— На тебе нет трусиков?

Я закусила губу, и кивнула, чувствуя, как щёки вспыхивают жаром, как между ног становится ещё влажнее от одного этого вопроса, от того, как он смотрит на меня, будто уже знает, что сейчас будет.

Кениг сжал мои ягодицы двумя руками ещё сильнее, отчего я почувствовала каждый его палец, впившийся в нежную кожу, и притянул меня ближе к своему паху, впиваясь в мои губы поцелуем так жадно и глубоко, с языком, который сразу завладел моим ртом, посасывая, кусая, исследуя так, будто хотел забрать всё, что я могу дать. Его пальцы скользнули между моих ягодиц, нашли мою мокрую, распухшую и уже готовую киску и провели по ней медленно, размазывая влагу по нижним губам, обводя клитор и шлепая по нему, отчего я задрожала всем телом и застонала ему прямо в рот.

Потом одним резким, уверенным движением он вытащил свой член из спортивных штанов и тут же без предупреждения насадил меня на него, входя сразу на всю длину, заполняя меня полностью, растягивая до предела, до той сладкой боли, которая всегда граничила с блаженством. От неожиданности я громко застонала — слишком громко, — лёжа на нём, и тут же зажала себе рот ладонью, чтобы отец внизу ничего не услышал, чувствуя, как щёки горят от стыда и возбуждения одновременно.

Это было так неожиданно, так ахуенно, что всё тело мгновенно напряглось, а потом расслабилось, принимая его целиком, и внутри всё вспыхнуло горячим, сладким огнём, от которого перехватило дыхание. Я прижалась лбом к его плечу, чувствуя, как он пульсирует внутри меня, как растягивает меня до предела, и прошептала хрипло, почти задыхаясь:

— Это... было неожиданно...

Кениг ухмыльнулся, я почувствовала это по тому, как дрогнули его губы у моего уха, и начал двигаться, не сбавляя темпа, вбиваясь в меня глубоко и сильно, каждый толчок отдавался во мне вспышкой удовольствия, заставляя бёдра дрожать, а киску сжиматься вокруг него спазмами. Он приблизился ближе, обжёг мне ухо горячим дыханием и прошептал возбужденным, низким голосом, в котором было столько тёмного удовольствия, что у меня по спине побежали мурашки:

— О, неужели? А я думал... ты именно этого и хотела... когда заявилась ко мне без трусиков, такая мокрая и готовая, когда я был уже на грани того, чтобы сорваться и войти в твою комнату повалить тебя на кровать лицом вниз и трахнуть твою наглую киску, наплевав на твоего отца в доме....

Он хрипло засмеялся, и этот смех прошёл по моему телу вибрацией, усиливая всё: каждый его толчок, каждое касание его рук на моей заднице, каждый хриплый звук, который он издавал, когда входил в меня снова и снова. Я могла лишь удерживать свой вес на локтях, упираясь ими в кровать по обе стороны от его головы, чувствуя, как мышцы дрожат от напряжения, как грудь колышется в такт его движениям, как платье задралось до талии, обнажая всё, что он хотел видеть, всё, что он хотел трогать.

Я тихо постанывала, в его плечо, кусая кожу, чтобы не закричать громче, потому что каждый его толчок был таким глубоким, таким точным, что задевал ту самую точку внутри, от которой в глазах темнело, а ноги сводило судорогой удовольствия. Его руки сжимали мои ягодицы разводя их в стороны, чтобы войти ещё глубже, ещё полнее, и я чувствовала, как его член скользит по всем стенкам, как головка упирается в самую глубину, как он рычит мне в ухо от собственного наслаждения.

— Ты такая тесная... — прошептал он, не сбавляя темпа, голос дрожал от напряжения. — Такая, блть, горячая... сжимаешь меня так сильно... будто боишься, что я уйду... не уйду, малышка... никуда не уйду... буду трахать тебя всю ночь... пока ты не забудешь, как дышать без меня...

Себастьян усилил толчки внутри меня, меняя угол проникновения подмахивая бёдрами вверх, вбиваясь глубоко и ритмично, буквально насаживая меня на свой член снова и снова, так что каждый толчок отдавался во мне вспышкой удовольствия, заставляя клитор тереться о его лобок, а стенки сжиматься вокруг его члена.

— Тише, малышка... — прошептал он мне в ухо, голос дрожал от собственного желания. — А то твой папочка услышит, как его дочь стонет на члене её «похитителя»... прямо в его чертовом доме...

— Ты такая мокрая, шлюшка... — шептал он, не сбавляя темпа. — Такая тесная... сжимаешь меня так сильно... будто хочешь, чтобы я остался в тебе навсегда...

Я только могла что тихо и отчаянно хныкать в его плечо, чувствуя, как подкатывает оргазм, как тело дрожит, как слёзы удовольствия выступают на глазах.

Я не успела даже вдохнуть полной грудью, когда Кениг начал сильнее насаживать меня на свой член, не давая ни секунды передышки, ни малейшей возможности выдохнуть, и каждый толчок отдавался во мне вспышкой жара, которая расходилась от низа живота по всему телу, заставляя мышцы дрожать, а пальцы судорожно вцепляться в его плечи. Я наклонилась к нему, прижалась губами к его шее и начала целовать, лизать горячую кожу, чувствуя, как под языком напрягаются мышцы, как бьется его пульс, и кусала, чтобы оставить красные следы, чтобы заглушить свои собственные стоны, которые рвались из горла с каждым его движением. Я целовала его ключицы, прикусывала кожу, потом вернулась к губам и кусала их, оттягивала нижнюю губу назад, чувствуя, как он рычит мне в рот, как его язык тут же завладевает моим, посасывая, кусая в ответ, и это было так грязно, так сладко, что я уже не могла думать ни о чём, кроме него внутри меня, кроме его рук на моей попе, кроме его дыхания, которое обжигало мне кожу.

Я не выдержала, оргазм накрыл меня внезапно, мощно, когда он прижал мои ягодицы к себе ладонями, заставляя клитор тереться о его лобок в идеальном ритме с его раскачивающимися движениями, и я затряслась на нём всем телом, судорожно, тихо всхлипывая, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать в голос, потому что отец был внизу, а я кончала так сильно, что слёзы выступили на глазах, а киска сжималась вокруг него, выдавливая его глубже, ещё глубже, будто хотела удержать как можно дольше.

Кениг не остановился, наоборот, усилил темп, вгоняя себя в меня ещё жёстче, ещё быстрее, и я забилась в его руках, пытаясь отодвинуться от переизбытка ощущений, но он не дал мне ни сантиметра свободы, держал крепко, прижимая к себе, и я закрыла рот ладонью сильнее, и тихо заплакала от наслаждения, от того, как он заполняет меня целиком, от того, как он шепчет мне в ухо горячие слова, которые только усиливали всё:

— Такая хорошая девочка... такая мокрая... чувствуешь, как я кончаю в тебя? Как твоя киска принимает мою сперму... всю... до последней капли... ты создана для меня...

Он грубо и глубоко поцеловал меня, язык ворвался в рот, завладел им полностью, кусая губы, посасывая, и я захныкала ему в рот, забиваясь в его руках, чувствуя, как его член пульсирует внутри, изливаясь горячими толчками, наполняя меня так хорошо, что я уже не могла дышать, только дрожать, только принимать его всего до последней капли.

Потом он перевернул меня на кровать одним движением, будто я ничего не вешу, и я оказалась под ним, лежа на спине, а он возвышался надо мной такой весь огромный, тёмный и чертовски горячий, глаза блестели в полумраке, дыхание тяжелое и прерывистое. Он завёл мои руки над головой, прижал их к подушке одной своей ладонью так крепко, не давая пошевелиться, а вторую руку положил мне на бедро, закинул мою ногу себе на плечо, меняя угол, и вошёл глубоко и сильно, не останавливаясь ни на секунду, продолжая трахать меня в новом ритме, который заставлял задыхаться от каждого толчка.

Он стянул платье с моей груди и ткань скомкалась на талии, обнажая грудь и приник ртом к соскам. Сначала к одному, потом к другому, посасывая, кусая зубами, обводя языком, отчего я закусила губу, чтобы не стонать в голос, а я уже была на грани.

Кениг закрыл мне рот своей ладонью, не давая кричать, и прошептал хрипло, с лёгкой усмешкой:

— Плохая девочка... тебя может услышать твой папочка... а ты всё равно течёшь... всё равно сжимаешь меня так сильно... Ты же не хочешь, чтобы он услышал, как тебя трахают... Или хочешь?

Он не сбавлял темп, наоборот, трахал меня ещё сильнее, ещё глубже, будто назло, будто хотел, чтобы я кончила снова, здесь и сейчас, под его телом, и я укусила его ладонь, чтобы он почувствовал это, и в его глазах промелькнула тёмная и опасная искра. Он отнял руку от моего рта, наклонился и засунул язык мне в рот, поцеловал так, будто хотел забрать мой последний вздох, и когда отстранился, между нашими губами протянулась тонкая, блестящая ниточка слюны, которая порвалась, когда он хищно улыбнулся мне.

Я захныкала громче, когда его большая горячая ладонь легла мне на горло, слегка придавливая, ровно настолько, чтобы кровь быстрее побежала по венам, чтобы каждый вдох стал острее, ярче, и в этот момент он изменил угол входа на короткие, быстрые и резкие толчки, которые били точно в ту точку внутри, от которой у меня закатывались глаза и бедра начинали неконтролируемо дрожать. Я схватила его за запястье, пытаясь удержаться за реальность, пальцы впились в его кожу, чувствуя, как под ними напрягаются сухожилия, как бьётся его пульс в такт моему. Второй рукой вцепилась в волосы на его затылке и потянула назад, заставляя его голову запрокинуться, открывая мне его шею, и наш секс стал походить на бой: я тянула его за волосы, он вбивался в меня глубже, я кусала его плечо, он сжимал моё горло сильнее, мы рычали друг другу в кожу, стонали, задыхались. Мне это дико нравилось, эта борьба, эта полная потеря контроля, когда мы оба становились животными, ведомыми только желанием.

Когда я почувствовала, что оргазм уже накатывает, готовый разорвать меня на части, Кениг сильнее сжал моё горло, заставляя воздух проходить тонкой струйкой, и впился в мои губы глубоким, грубым поцелуем, заглушая мой крик. Благодаря этому лёгкому давлению на горле ощущения стали в разы ярче: каждый толчок отдавался не только внизу живота, но и в голове, в груди, в кончиках пальцев, и я кончила так сильно, что тело забилось в конвульсиях, киска сжалась вокруг него спазмами, выдавливая его глубже, а слёзы удовольствия потекли по щекам, смешиваясь с потом.

Кениг усилил темп, вгоняя себя в меня ещё яростнее, ещё глубже, и я забилась в его руках, пытаясь отодвинуться от переизбытка ощущений, от этой невыносимой чувствительности, которая уже граничила с болью, но он держал меня крепко, не давая ни сантиметра свободы.

Он наклонился к моему уху, не сбавляя движений, и зашептал:

— Такая хорошая девочка... кончаешь так красиво... чувствуешь, как я кончаю в тебя? Как твоя киска принимает мою сперму... всю... до последней капли... ты создана для этого... для меня... моя... вся моя...

Он кончил следом, вбиваясь в меня до упора, вдавливая сперму как можно дальше, и я почувствовала каждый горячий толчок внутри, каждый спазм, каждый его стон, заглушенный моим плечом. Потом он грубо и глубоко поцеловал меня, так, будто хотел забрать мой последний вздох, и я захныкала ему в рот, забилась в его руках, чувствуя, как оргазм всё ещё прокатывается по телу волнами, как мышцы дрожат, как всё внутри пульсирует в такт его сердцу.

Я обмякла, тело стало мягким и тяжелым, словно все кости растворились в том огне, который только что прошелся по мне волнами, и я расслабилась в его руках, чувствуя, как мышцы дрожат от пережитого, как внутри все пульсирует, медленно успокаиваясь, а его сперма вытекает из меня тёплыми каплями по внутренней стороне бёдер, оставляя за собой липкий след. Я закрыла глаза, ресницы стали невероятно тяжелыми и влажными от пота и слёз удовольствия. Где-то на грани сознания, я услышала, как Кениг встаёт. Я инстинктивно потянулась к нему рукой, пальцы коснулись его бедра, скользнули по горячей коже, ища опору, ища его.

Сквозь ресницы, в полумраке комнаты, я увидела, как он улыбается, отчего у меня внутри снова всё сжалось от нежности. Он поправляет штаны на себе одним небрежным движением, застегивает ширинку, а потом наклоняется ко мне, подхватывает на руки так легко, будто я пушинка, и в следующую секунду мы уже не в его комнате, а в моей. Себастьян несёт меня через коридор, босиком, тихо ступая по деревянному полу, и я плохо соображаю, что происходит, только чувствую его тепло, его силу, его запах — пот, секс, он сам, — и тихо спрашиваю, уткнувшись носом в его шею:

— Зачем... ты перенес меня сюда?

Он не ответил, только коротко поцеловал в висок, и спросил:

— Где ванная?

Я указываю дрожащей рукой на дверь в углу моей комнаты, которую я так любила в детстве, с маленьким окошком под потолком, через которое всегда лился лунный свет. Он быстро заносит меня внутрь, включает тёплую воду, ставит под струи нас обоих. Вода обнимает нас сразу такая горячая и успокаивающая, смывая пот, сперму, усталость, и он моет меня заботливо, нежно, как будто я самое драгоценное, что у него есть: ладони скользят по моей спине, по груди, между ног, смывая всё, что мы только что натворили, но оставляя ощущение его прикосновений. Потом он тщательно вытирает меня большим и мягким полотенцем.

В следующий момент я понимаю, что уже лежу на своей кровати, заботливо укутанная в одеяло, волосы замотаны в полотенце. Он подходит ко мне в одном полотенце на бёдрах, которое едва держится, обрисовывая каждый мускул его живота, каждый изгиб бёдер. Останавливается у края кровати, смотрит на меня сверху вниз с самой тёплой и невероятно лукавой улыбкой, и одним движением снимает полотенце, ткань падает на пол с тихим шорохом, и он стоит передо мной полностью голый: высокий, мощный, с широкими плечами, рельефным прессом, тяжёлым, всё ещё полутвердым членом, который покачивается при каждом его движении, и я не могу отвести глаз, чувствую, как внутри снова теплеет, как губы сами собой растягиваются в улыбку.

Я хихикаю — тихо, счастливо, чувствуя, как щёки горят, и спрашиваю, глядя ему в глаза:

— Зачем ты перенес меня в мою комнату?

Он легко пожимает плечами, в глазах пляшут искры, и отвечает с шутливой серьезностью:

— Кровать в твоей комнате больше... и пахнет тобой... и я хочу спать именно здесь с тобой.

Я улыбаюсь, и тянусь к нему рукой, приглашая лечь рядом.

— Иди сюда.

Он улыбается, и ложится рядом, притягивает меня к себе, обнимает так, будто боится, что я исчезну. Себастьян закидывает мою ногу на свое бедро, прижимает мою голову к своей груди, и я слышу, как бьётся его сердце и засыпаю почти мгновенно, чувствуя, как его ладонь гладит мою спину. Его теплое дыхание шевелит мои волосы, как его тепло обволакивает меня со всех сторон, и лучше этого момента в моей жизни ещё не было.