Глава 18. Признания.

Плей-лист:Dirty mind — boy epic (slowed+reverb)Пятый нэп — BakrCities — Two Feet & Toby MaiBorn To Die — Lana Del Rey

Глава 18.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Моё сердце будто пропустило удар, а затем болезненно рвануло куда-то вверх, когда я наконец по-настоящему увидела отца. Он стоял передо мной всё такой же высокий, такой же собранный, но в морщинках у глаз, да и седины на висках стало больше, хотя внешне он выглядел почти так же, как при нашей последней встрече полгода назад, и именно это сходство ударило сильнее всего, потому что за ним скрывалась пропасть.

Но сильнее всего меня поразили не изменения на его лице, а то, что дуло дробовика было направлено на Себастьяна — на мужчину, которого я любила, на того, кто вытащил меня из ада, на того, кто стоял сейчас за моей спиной.

Я не думала ни секунды.

Я просто шагнула вперёд.

Встала между ними.

И холодный металл тут же уперся мне в лоб.

Внутри всё оборвалось, но я даже не вздрогнула, только выдохнула сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как за спиной Себастьян резко двинулся ко мне, будто собираясь закрыть меня собой, и я поспешно заговорила, не отрывая взгляда от отца.

— Папа, опусти оружие, — мой голос прозвучал удивительно ровно, хотя горло сжимало так, будто его перехватили рукой. — Пожалуйста... я могу всё объяснить.

Его глаза вспыхнули жёстко и холодно, так, как я видела только в детстве, когда он возвращался со службы и ещё не успевал снять с себя броню.

— Эвелин, — медленно и отчётливо сказал он. — Отойди от этого мужчины, сейчас же. Подойди к телефону и набери полицию.

Я перевела дыхание, сглотнула, ощущая, как во рту пересохло до боли, и снова покачала головой, делая крошечный шаг вперёд, будто могла закрыть Себастьяна собой полностью.

— Всё хорошо, пап, — тихо сказала я. — Правда. Он не тот, за кого его выдают...

Дуло дробовика сместилось на Себастьяна чуть левее, и я тут же сдвинулась вместе с ним, даже не осознавая этого движения, просто не позволяя линии прицела оторваться от меня. В этот момент я почувствовала тёплые ладони Себастьяна, они осторожно легли мне на плечи, а у самого уха прозвучал его низкий голос, сдержанный, но напряженный до предела.

— Эви, отойди, — сказал он тихо. — Я сам разберусь.

Но отец не дал ему договорить. Резкий звук перезарядки разрезал воздух, будто хлыст, и я вздрогнула уже не от страха, а от ярости, вспыхнувшей внутри.

— Убери к черту свои руки от моей дочери, — зарычал отец и перехватил дробовик крепче.

Я резко вдохнула, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то дикое и упрямое, и не двинулась ни на шаг, оставаясь между ними, потому что в этот момент я поняла одно совершенно ясно, если кто-то и должен был выдержать этот выстрел взглядов, решений и прошлого, то это буду я.

— Папа, пожалуйста, опусти оружие, — сказала я вкрадчиво. — Нам нужно поговорить. Ты совершаешь ошибку.

Он замер, и я видела, как в его глазах борются привычка действовать и желание услышать, и спустя несколько мучительно долгих секунд он действительно опустил дробовик, но не убрал его совсем, а лишь перехватил удобнее, оставив Себастьяна под прицелом своего внимания, готовый в любой момент вернуть оружие на прежнее место.

— Этот мужчина спас мне жизнь, — произнесла я, чувствуя, как внутри всё сжимается от того, насколько хрупко звучит эта правда.

Отец скептически приподнял бровь, и я уже открыла рот, чтобы продолжить, но в этот момент за моей спиной раздался спокойный, низкий голос.

— Позволь мне, — сказал Себастьян, и я обернулась к нему, встретившись с его взглядом, в котором не было ни страха, ни вызова, только решимость.

Я почувствовала, как его ладонь на мгновение коснулась моей спины, словно прося доверия, и медленно кивнула, отступив на полшага в сторону, но всё ещё оставаясь между ними. Он сделал шаг вперёд, не приближаясь слишком близко, чтобы не спровоцировать, и заговорил, глядя отцу прямо в глаза.

— Подразделение, в котором служила ваша дочь, — начал он ровно, без лишних эмоций. — Официально занималось медицинским обеспечением операций в приграничной зоне. Неофициально — это была ячейка посредников.

Отец напрягся, но не перебил.

— Они сотрудничали с картелями, — продолжил Себастьян. — Держали канал поставки биохимических образцов био оружия. Речь шла не о кустарных разработках, а о полноценных компонентах, которые можно было масштабировать.

В комнате стало ещё тише.

— У них были контакты с двумя крупными картелями и частной военной компанией. Название сейчас не имеет значения. Им нужны были образцы, достаточно, чтобы показать покупателям возможности. Планировалась переправка большой партии через границу. Не для немедленного применения, а для продажи государствам, которые готовы платить за инструмент устрашения.

Он говорил спокойно, но в голосе звучала сталь.

— Дальше всё просто. Правительство покупает, демонстрирует силу, соседи вооружаются в ответ, круг замыкается, а картели получают свой рычаг давления на конкурентов и возможность диктовать свои условия.

Я стояла, слушая его, и чувствовала, как внутри всё снова переживает тот момент, когда правда открылась мне, когда я поняла, что была частью чего-то грязного, даже если не знала об этом с самого начала.

Себастьян сделал паузу, затем добавил:

— Ваша дочь не была частью сделки. Она узнала об этом... слишком неожиданно. И именно поэтому стала проблемой для них.

Он не стал говорить, что именно это и стало причиной, по которой меня решили убрать как нежелательного свидетеля, но в комнате это повисло само собой.

— Я вывел её оттуда, — закончил он тихо. — Потому что она не должна была расплачиваться за чужую жадность.

Я перевела взгляд на отца, чувствуя, как дрожат пальцы.

— После того как мы сбежали, за нами сразу же послали людей, и не простых военных, а настоящих ищеек. Нам пришлось уйти в джунгли и скрываться там, пережидать, пока волна поисков схлынет, пока они будут прочёсывать каждый метр, надеясь найти нас по горячим следам. Если бы не Себастьян... — я на секунду запнулась, чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается. — Меня бы убили на месте.

Отец смотрел на меня молча, и я видела, как в его взгляде медленно рушится привычная картина мира.

— А потом, — продолжила я, уже тише. — Его сделали виновным. После нашего побега его выставили террористом, а меня якобы похищенной жертвой.

Себастьян чуть наклонил голову и добавил, спокойно, но с тем оттенком горечи, который невозможно скрыть:

— Я узнал позже, что третья сторона взорвала базу уже после нашего ухода. Они поняли, что их раскрыли, и замели следы. Всё повесили на меня, это было удобно для них.

Я кивнула, подтверждая его слова, и в этот момент отец окончательно опустил оружие. Дробовик тяжело повис в его руках, плечи опустились, словно под весом всей этой информации, и он выглядел так, будто внезапно постарел еще на несколько лет, переваривая услышанное.

Несколько секунд стояла тишина, плотная, как густой туман, а потом отец поднял взгляд на Кенига и задал вопрос, от которого у меня внутри всё оборвалось:

— А как ты вообще оказался на этой базе?

Я почувствовала, как напряглась всем телом, и уже открыла рот, чтобы ответить сама, но Себастьян опередил меня.

— Я военный подрядчик. Мы работаем по контракту. Заказ поступил через ЦРУ. Моё начальство КорТак отдало мне приказ, — произнёс он, и я почувствовала, как его руки на моих плечах чуть сильнее сжались. — Задача была зачистить одну из близлежащих баз, рядом с той, где работала Эвелин. Мне дали группу таких же подрядчиков и назначили руководителем операции. Мы должны были перехватить и убрать всех связных.

Я затаила дыхание.

— В ходе миссии что-то пошло не так. Меня ранили, затем доставили на форпост, где работала ваша дочь. Она... — он сделал короткую паузу. — Она подлатала меня. А когда я вышел на связь с начальством, мне поступил новый приказ.

Я почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику.

— Убрать всех на уже форпосте, и взорвать все, чтобы наверняка,  — сказал он.

«Чтобы наверняка...»

Слова повисли в воздухе, и я ощутила, как холод пробегает по позвоночнику. Я замерла. Его руки, до этого лежавшие на моих плечах, вдруг стали тяжелыми, словно окаменели, а затем медленно соскользнули и безвольно упали вдоль тела. Я медленно обернулась к нему, не веря, не желая верить, и смотрела прямо в его лицо, в котором читалось глубокое, разъедающее сожаление.

— Ты... ты не говорил мне об этом, — мой голос дрожал, и я с трудом узнавала его. — Ты не говорил, что должен был убить всех на базе.

Он посмотрел на меня так, будто каждое слово давалось ему с усилием.

— Я должен был, — тихо ответил он. — Но не смог.

И в этот момент всё встало на свои места. Пазл, который я упорно не хотела собирать, сложился мгновенно и жестоко, с пугающей ясностью, такой ясностью, от которой перехватило дыхание. Он рассказал мне не всё. С самого начала его прислали туда не спасать, не разбираться, а уничтожить всех, влючая меня.

Меня накрыла волна осознания, от которой перехватило дыхание. Если бы я не вошла тогда ночью в амбар, если бы не искала его и этот чертов ноутбук, не оказалась перед ним лицом к лицу в тот самый момент... он бы не пожалел меня, а взорвал бы там всё. И меня вместе со всеми.

Меня будто ударили изнутри.

Я сделала шаг назад, потом ещё один, инстинктивно отшатнувшись от него, словно между нами вдруг выросла невидимая стена, и смотрела на мужчину, которого любила, уже другими глазами... с болью, с шоком, с осознанием того, насколько тонкой была грань между моей жизнью и смертью.

Я тихо, почти шёпотом спросила его, потому что голос будто застрял где-то между грудью и горлом, и любое более громкое слово просто разорвало бы меня изнутри.

— Почему?..

Себастьян смотрел на меня с выражением, которое было больнее любых оправданий, и, едва заметно пожав плечами, ответил так просто, что от этого стало ещё страшнее.

— Не смог.

Этот короткий момент тишины разорвал резкий звук, отец перезарядил дробовик, и я вздрогнула так, будто меня ударили током. Я резко обернулась и, не думая, сорвалась с места, подбежала к нему и рывком опустила ствол вниз.

— Папа, не смей, — выдохнула я, почти задыхаясь, и тут же, не отпуская оружие, посмотрела через плечо на Себастьяна.

Отец перевёл на него тяжёлый, холодный взгляд и с хриплой яростью в голосе произнёс:

— Что-то я не понял. Так ты с самого начала планировал убить мою дочь?

Дуло дробовика снова поднялось, теперь уже точно целясь в его голову, и у меня внутри всё оборвалось.

Себастьян не сделал ни шага, не поднял рук, лишь спокойно ответил:

— Я должен был убрать всех, это был приказ. Но когда я увидел вашу дочь... я не смог её убить.

Я чувствовала кожей, что слова были адресованы не отцу. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём было столько тяжелой правды, что у меня сводило грудь.

— Она спасла мне жизнь, — продолжил он. — Я был её должником. Та миссия была для меня решающей, я должен был выполнить зачистку, чтобы восстановиться в службе. Но на форпосте я понял одну вещь: после того, как я взорвал бы всё, меня бы всё равно не оставили в живых. Я знал слишком много, так и случилось, КорТак сделали из меня козла отпущения.

Я не могла отвести от Себастиана взгляд.

— О каком восстановлении ты говоришь?.. — тихо спросила я, и собственный голос показался мне чужим.

Он долго молчал, будто решая, имеет ли право говорить это вслух, а потом поднял глаза и спросил:

— Ты помнишь наш разговор в самолете? Когда я сказал, что знал тебя задолго до форпоста. И что четыре года назад спас тебя закрыв собой?

Я медленно кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тогда... — продолжил он. — Меня уволили из КорТак, потому что, по их версии, я не ликвидировал цель и упустил момент. Мне не поверили, когда я сказал, что информация была ложной и время неверным. Для них я был удобным виновным, а то, что спас тебя нежели ликвидировал террориста... это стало последней точкой.

Он сделал короткую паузу, словно собираясь с силами.

— Миссия на базе и на форпосте должна была вернуть мне допуск и восстановить меня в службе. Так мне сказали, но всё это было ложью с самого начала.

Я стояла между ними, ощущая, как прошлое, настоящее и будущее сминаются в один узел, и понимала, что больше не существует простых ответов, только выборы, за которые каждый из нас уже заплатил слишком высокую цену.

Я почувствовала, как напряжение в отцовских плечах медленно сползает вниз, как тяжесть ослабевает, и дробовик наконец опускается, будто вместе с ним он опускает и готовность стрелять. Несколько секунд он молчал, просто стоял рядом, а потом обнял меня за плечи и прижал к себе так крепко, по-отцовски, и пробурчал в волосы, что рад, что я пришла, что рад видеть меня дома живой.

Я обняла его в ответ, зарывшись лицом в изгиб его плеча, вдохнув знакомый с детства запах дерева, дыма и масла, но слова как будто проходили мимо меня, будто я оказалась под водой. Я слышала голос отца, интонации, слышала, что он говорил что-то еще, но улавливала смысл сказанного. Всё внутри было слишком запутано, слишком неожиданно и больно, чтобы сразу все переварить. В голове крутилось только одно: как легко всё могло закончиться, не случись того, что уже случилось, и как много еще не сказано.

Отец отпустил меня, и я сделала шаг назад, чувствуя странную пустоту в груди. Он перевёл взгляд на Себастьяна, взгляд был уже не злой, не взбешённый, как пять минут назад, а холодно оценивающий и тяжёлый, такой взгляд, которым он всегда смотрел на людей, прежде чем решить, пускать их в свою жизнь или нет.

— Убивать я тебя не буду, — сказал он уже без угрозы в голосе, но и без тепла. — Но и доверять тебе слепо тоже не стану.

Он помолчал, словно взвешивая собственные слова, потом добавил уже чуть тише:

— Но за спасение Эвелин... причем дважды... поблагодарить должен.

Я задержала дыхание, когда отец подошел ближе к мужчине, перехватил дробовик в левую руку и протянул Себастьяну правую. Себастьян на мгновение замер, потом спокойно принял рукопожатие и сдержанно кивнул, без попытки что-то изобразить сверх того, что есть.

Я стояла, не находя слов, чувствуя себя странно обнаженной, будто все тайны разом стали слишком близко к поверхности. Отец тяжело вздохнул и, будто подводя черту под этим разговором, сказал:

— Берите вещи и поднимайтесь наверх. Все комнаты на втором этаже. Эви, покажи ему гостевую.

Я машинально кивнула, хотя внутри всё сжалось. Мы с Себастьяном переглянулись, как-то неловко и слишком многозначительно. Я закусила губу, не решаясь сказать ни слова о том, что между нами было и есть, словно боялась, что одно неосторожное признание разрушит хрупкое перемирие. Он нахмурился, внимательно посмотрел на меня, будто пытаясь прочитать мои мысли, но под его пристальным взглядом я отвела глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Я молча повернулась к лестнице и на негнущихся ногах начала подниматься вверх, чувствуя спиной его присутствие так остро, будто между нами не было расстояния, будто тепло его тела всё ещё касалось моей кожи, хотя он шёл на шаг позади. Внутри меня всё было так запутано и противоречиво: благодарность накатывала волнами за то, что он спас меня, что вытащил из ада, что снова и снова выбирал меня, даже когда это шло вразрез с его приказами и его жизнью. И вместе с ней жила обида, маленькая, но упрямая и болезненная, за недосказанность, за ту правду, которую он удержал, решив, что так будет лучше.

Разумом я понимала, что он не обязан был рассказывать мне всё и сразу, что в той реальности, где каждый день мог стать последним, не всегда есть место откровениям, но сердце всё равно цеплялось за это обидное «ты не сказал», будто за занозу в пальце, которая болит.

Мы поднялись на второй этаж, и дом встретил нас тихим скрипом половиц и тёплым полумраком, таким родным, что у меня защипало в глазах. Я показала ему комнату, где можно было оставить мои вещи, коротким жестом, почти не глядя на него, будто боялась поймать его взгляд и не выдержать.

— Сюда, — сказала я тихо, голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала.

Потом я прошла дальше по коридору и остановилась у двери гостевой комнаты, на секунду задержав руку на ручке, словно собираясь с силами, прежде чем открыть её. Комната была простой и уютной, широкая кровать, деревянный комод, большое окно, из которого открывался вид на лес, уже погруженный в сумерки, и мягкий, почти золотой свет, оставшийся от закатного солнца.

Я открыла дверь и отступила в сторону, пропуская его вперёд.

— Здесь... ты будешь спать, — сказала я, всё так же ровно, но внутри голос предательски дрожал. — Если что-то понадобится... скажи, — я замолчала, не договорив, потому что не знала, что именно сейчас можно предложить и что будет уместно.

Не найдя что сказать, я вышла из гостевой комнаты слишком быстро, почти сбегая, и направилась к себе, стараясь держать спину ровно, а дыхание спокойным, хотя внутри всё дрожало, будто я шла не по коридору родного дома, а по натянутому канату. Я успела сделать всего пару шагов внутрь своей комнаты, когда Себастьян оказался рядом слишком близко и внезапно, и в следующий миг его рука перехватила меня за талию, разворачивая обратно, а дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком.

Он прижал меня к двери, ладонь легла на мою талию, и от этого жеста у меня на мгновение выбило воздух из лёгких.

— Ты что делаешь? — шикнула я, вскинув на него злой, растерянный взгляд. — Какого чёрта... Себастьян?

Он выдержал мой взгляд, не повышая голоса и не оправдываясь, будто не видел в происходящем ничего из ряда вон выходящего, и спросил ровно, даже как-то мягко:

— Что случилось?

Это спокойствие взбесило меня сильнее всего. Я нахмурилась, сложила руки в замок на груди и отвела взгляд в сторону, упрямо сжав губы, будто если не смотреть на него, будет легче удержать себя в руках.

Он не стал давить словами. Просто поднял руку, взял меня за подбородок и мягко, но настойчиво повернул моё лицо обратно к себе, заставляя встретиться с его взглядом.

— Эви, — тихо сказал он. — Что случилось?

Я шумно выдохнула, пыхтя от злости, и слова вырвались сами:

— Ты солгал мне.

Он нахмурился, совсем чуть-чуть, будто действительно не понимал, о чём я.

— Я не лгал.

— Не сказал, а значит солгал, — отрезала я, наконец посмотрев прямо на него. — Ты не сказал, что планировал убить всех на форпосте. Всех. Включая меня.

Его большой палец скользнул по моей нижней губе, надавливая, будто останавливая поток слов, и он спокойно ответил своим низким голосом:

— Но ведь я не убил.

Это стало последней каплей.

— Ах вот как, — зашипела я, чувствуя, как внутри всё вспыхивает. — То есть теперь это звучит так, будто ты сделал мне одолжение? Будто я должна быть благодарна за то, что ты просто... не нажал на курок и пощадил мою жалкую жизнь?..

Не успела я договорить, как его ладонь мгновенно легла мне на шею, пальцы обхватили горло не больно, но достаточно твёрдо, чтобы я почувствовала его силу, его контроль, и в следующую секунду он впился в мои губы грубо и так страстно. Язык сразу ворвался внутрь, завладел моим ртом, кусая губы, посасывая, исследуя каждый уголок так жадно, будто хотел забрать всё, что я пыталась от него спрятать. Я инстинктивно дернулась, но тело уже предавало меня: соски затвердели под футболкой, между ног стало горячо и влажно, а руки сами собой потянулись к его плечам, вцепились в ткань толстовки, чтобы не упасть.

Он целовал меня так, будто наказывал, глубоко и настойчиво, не давая ни секунды передышки, и я чувствовала, как его большой палец слегка надавливает на пульс на шее, как его дыхание смешивается с моим, как его тело прижимает меня к двери так плотно, что я ощущаю каждую твёрдую линию его возбуждения через джинсы. Мои ноги подкосились, колени задрожали, а внутри всё сжималось и пульсировало в такт его языку, в такт его хватке, в такт тому, как он брал меня этим поцелуем полностью и без остатка, и уж точно не спрашивая разрешения.

Он наконец оторвался всего на мгновение, чтобы дать мне вдохнуть, я задыхалась, губы горели, глаза были влажными, а он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, и в его взгляде было столько всего сразу: злость, нежность, желание и одержимость, что я не знала, куда деться от этого взгляда.

— Ты моя, — прошептал он хрипло, почти рычаще, прижимаясь лбом к моему. — И я не позволю тебе думать иначе.

Кениг держал меня за шею, а я чувствовала каждый его палец, каждый удар его пульса, передающийся через кожу в меня. Его большой палец медленно поглаживал вену на моей шее, там, где бился пульс так громко, что казалось, он слышит его стук. Его горячее и большое тело прижимало меня к двери будто скала, и я держалась за его толстовку обеими руками, вцепившись в ткань на груди, потому что колени подгибались.

Он говорил это хрипло и тихо, каждое слово падало на меня, как горячий воск, обжигая и застывая внутри.

— Я не убил тебя не потому, что пожалел... — его большой палец надавил чуть сильнее на пульс, заставляя меня задохнуться от этого прикосновения. — Я не убил тебя, потому что я гребаный эгоист. Я хотел тебя себе. С того самого первого дня, как увидел... ты запала мне в душу, Эвелин. Я, бл*ть, хотел обладать тобой. Любить. Трахать. Когда захочу. Как захочу. Сколько захочу, — он специально чеканил каждое слово.

Я тихо всхлипнула потому что воздух кончился в лёгких, а слёзы уже жгли глаза. Он продолжал, не отводя взгляда и не ослабляя хватку, только большой палец всё гладил и гладил мою шею, будто успокаивал, хотя слова его были острыми, как нож.

— Я не сказал тебе всей правды тогда... потому что знал: если нас поймают КорТак, эта правда могла бы тебя убить, а я не хотел тебя терять ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо.

Он наклонился ближе, так близко, что его дыхание обжигало мои губы, и прошептал, почти касаясь их своими:

— Знаешь, что такое настоящая одержимость, моя маленькая Эвелин? Это когда внутри всё горит от одной мысли о тебе... когда хочется схватить тебя, утащить подальше от всех глаз, спрятать в самом тёмном уголке, чтобы никто... ни один человек на этой чёртовой планете не смел даже вдохнуть воздух рядом с тобой... чтобы ты была только моей. Чтобы я мог часами смотреть на тебя, трогать, целовать каждый сантиметр твоей кожи, вдыхать твой запах, пока ты не задрожишь и не застонешь только от моего дыхания на твоей шее... чтобы я мог входить в тебя так глубоко и так часто, как захочу, пока ты не забудешь своё имя и не будешь повторять только моё... Вот он — я. Я одержим тобой, детка. С первого взгляда, с первого твоего вздоха, с первого раза, когда ты посмотрела на меня вот этими глазами... это чувство росло, разгоралось, становилось невыносимым... пока не превратилось в пожар, который я уже не могу и не хочу тушить. Ты — моя. Полностью. До последней капли твоего стона, до последнего дрожащего вздоха, и я сделаю всё, чтобы ты это почувствовала каждой клеточкой своего прекрасного тела.

Я всхлипнула громче, прикусила губу до дурманящей боли, чувствуя соленый металлический вкус крови, и он увидел это, а когда его взгляд скользнул к моим губам, потемнел еще сильнее.

— В тот момент на форпосте... я ещё не понимал, почему оставляю тебе жизнь, — продолжил он, и его голос стал тише. — Просто знал, что не могу поступить иначе, а теперь понимаю. Потому что ты уже тогда была моей, и я не мог уничтожить то, что принадлежит мне.

Мои ноги подкосились, и я повисла на нем, вцепившись в его толстовку так сильно, что ткань затрещала под пальцами, и горячие слёзы всё-таки скатились по щекам. Он не вытирал их, просто смотрел, держал меня за шею, гладил руками, и в его глазах было столько всего: одержимость, нежность, боль, желание, всё сразу, и всё это для меня.

Кениг подхватил меня под попу обеими руками, будто я ничего не вешу, и усадил на свою талию, прижимая к себе так плотно, что я почувствовала каждый твёрдый мускул его живота через ткань его толстовки, каждый удар его сердца, каждый вдох. Его губы тут же накрыли мои чертовски страстно, грязно и жадно, язык ворвался внутрь, заполнил весь рот, посасывая мой, прикусывая губы, исследуя каждый уголок так, будто хотел забрать себе всё, что я могу дать. Я отвечала ему с той же яростью, мой язык сплетался с его, втягивала его глубже, кусала в ответ, чувствуя солоноватый вкус его кожи, его желания, нашего общего голода, и от этого поцелуя у меня кружилась голова, а тело становилось жидким, горячим и невероятно податливым.

Он прижался ко мне всем телом, его уже вставший член упёрся в мою киску прямо через джинсы, твёрдый, горячий и пульсирующий, он начал тереться, имитируя толчки, вбиваясь в меня бёдрами так, будто мы уже занимались сексом, только без проникновения, и это трение через ткань было невыносимо сладким, мучительным, заставляло клитор набухать ещё сильнее и делать меня влажной. Я тихо застонала ему в рот, изнемогая от желания, от того, как его член трется, давит на клитор, обещает всё то, чего я хочу прямо сейчас, здесь, в этой комнате, у этой гребаной двери.

Я обняла его за шею обеими руками, впиваясь пальцами в волосы на затылке, и откинула голову назад, открывая ему шею. Он тут же воспользовался этим и губы скользнули по моей щеке, оставляя влажный след, потом спустились к шее, целуя, посасывая кожу, прикусывая, а потом нашли то самое чувствительное место за ухом и начали ласкать его языком медленно и горячо, обводя контур уха, дуя на влажную кожу, отчего по всему телу пробегала дрожь, а соски затвердели до боли под лифчиком. Он буквально трахал меня через одежду, бёдра двигались вперёд-назад, вбиваясь в меня членом, тёрся о мою киску так сильно, что я чувствовала каждую пульсацию, каждое движение его длинны по моему клитору, и это вызывало такие неповторимые, острые ощущения внутри, что я плавилась под напором его большого, горячего тела, вдавливающего меня в дверь, не дающего ни миллиметра пространства, и ни секунды на передышку.

Я закрыла глаза, и приоткрыла рот в немом стоне, наслаждаясь каждым толчком, каждым поцелуем, каждым его вздохом у моей кожи, пока он шептал мне прямо в ухо, хрипло, горячо, почти задыхаясь от собственного желания:

— Ты моя... вся моя... такая горячая... такая мокрая... чувствуешь, как я хочу тебя? Как я готов разорвать на тебе всю одежду и войти прямо сейчас... глубоко, до самого конца, чтобы ты кричала только моё имя.

Его горячие руки скользнули под мою футболку, задрали ткань вверх, оголяя живот, рёбра, грудь, и он сжал её через лифчик, перекатывая соски пальцами, слегка пощипывая, отчего я выгнулась ему навстречу, стараясь сдержать стон, чувствуя, как каждый его жест посылает разряды удовольствия прямо между ног, усиливая трение его члена о мою киску.

— Ты такая красивая... — шептал он, целуя мою шею, прикусывая кожу, оставляя красные следы. — Твои соски... они так реагируют на меня... твердеют, как только я касаюсь... твоя грудь... она идеально лежит в моих руках... хочу ласкать её языком... сосать... пока ты не начнешь умолять меня взять тебя.

Я только и могла, что стонать в ответ, потому что его слова, его руки, его член, его тело — всего этого было слишком много, слишком горячо, слишком хорошо, и я растворялась в нём, таяла, становилась жидкой, горячей, готовой на всё, что он захочет, лишь бы он не останавливался, лишь бы продолжал держать меня вот так, прижатой к двери, к себе, и к нашему общему безумию.

Кениг уже потянулся к ремню на своих джинсах, его пальцы ловко расстёгивали пряжку, металл тихо звякнул, и я почувствовала, как его горячий и твёрдый член, наконец освободился из-под ткани, упираясь в мою киску через мои собственные джинсы, когда вдруг голос отца, знакомый до дрожи, раздался прямо за дверью. Меня будто ледяной водой окатили меня с головы до ног, мгновенно остудив весь жар, всю похоть, всю безумную страсть, которая только что горела во мне.

Я оттянула Кенига от своей груди и ладонью накрыла его рот, прижимая так сильно, что почувствовала под пальцами его горячие, мягкие, влажные губы, его дыхание обожгло мне кожу, а взгляд всё ещё осоловелый, затуманенный возбуждением, с пляшущими в зрачках чёртиками. Мужчина сначала не понял, что происходит, но я подняла указательный палец к своим губам, показывая молчать, и он замер, только глаза расширились чуть сильнее, а губы под моей ладонью дрогнули в лёгкой, почти озорной улыбке.

За дверью раздалось копошение:

— Эвелин? Всё в порядке? Я слышал какой-то звук...

Я выглядела и чувствовала себя как подросток, которого застукали в комнате с мальчиком: футболка задрана, грудь наполовину обнажена, лифчик спущен, джинсы расстёгнуты, а между ног всё ещё пульсирует от его прикосновений, и это было настолько комично, настолько абсурдно, что я едва сдержала нервный смешок. Постаралась придать голосу непринуждённости, спокойствия, будто ничего не происходит, и ответила, стараясь не выдать дрожь в голосе:

— Всё нормально, пап... я просто переодевалась...

Отец помолчал секунду, потом сказал:

— Можно войти?

Сердце ухнуло куда-то вниз, я представила, как дверь открывается, и он видит меня прижатой к ней Кенигом, с его рукой под моей футболкой, с его членом, упирающимся в меня, и паника накрыла мгновенно, глаза забегали судорожно, пытаясь придумать хоть какую-то отговорку.

Кениг тихо хмыкнул мне в ладонь, я всё ещё закрывала ему рот, но он вдруг лизнул центр моей ладони, так медленно и горячо, кончиком языка прошелся по коже, оставляя влажный след, и от этого дерзкого жеста у меня снова всё внутри сжалось, а колени подкосились. Я тихо пискнула, но тут же собралась и ответила отцу, стараясь звучать естественно:

— Нет... я... я не одета... голая... подожди, пожалуйста, внизу...

Отец снова помолчал, потом спросил:

— А твой новый друг? Где он?

Я придала голосу вопросительности, будто была не уверена:

— Он... наверное, пошёл в душ... или...  я не знаю точно...

Отец хмыкнул, и я почти увидела, как он качает головой за дверью и ответил:

— Ладно... ужин готов. Спускайтесь, когда приведете себя в порядок.

Я судорожно выдохнула, так громко, что Кениг почувствовал это даже через мою ладонь, и только когда шаги отца затихли в коридоре, медленно убрала руку с его рта, чувствуя, как пальцы дрожат. Он смотрел на меня тёмными от желания глазами, губы припухшие, уголок рта приподнят в его самой сексуальной и хитрой улыбке.

— Чуть не попались, — прошептал он хрипло, в голосе было столько веселья, столько возбуждения, что я не выдержала и тихо засмеялась, уткнувшись лбом ему в грудь, чувствуя, как адреналин смешивается с остатками возбуждения, делая ощущения острее.

Кениг тихо рассмеялся, это было так неожиданно после всей той напряжённой тишины, что я невольно улыбнулась в ответ, чувствуя, как последние капли адреналина растворяются в груди. Он аккуратно опустил меня на пол, будто не хотел отпускать, и я сразу же принялась поправлять себя: натянула задранную майку вниз, вернула чашечки лифчика на место, дрожащими пальцами пригладила выбившиеся пряди волос, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, хотя внутри всё дрожало и горело от его поцелуев, и от его рук.

Он стоял напротив поправлял свои штаны и застегивал ремень, но взгляд его не отрывался от меня: глаза блестели, губы были припухшими, щёки чуть розовее обычного. Потом отвернулся и молча начал оглядывать мою комнату, как будто старался запомнить каждый уголок и каждую мелочь.

Я закусила губу, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее, и с интересом наблюдала за ним, как он ходит по комнате, такой чертовски большой и спокойный, с хищной грацией, которая всегда заставляла меня замирать. Он подошёл к шкафу, где на гирлянде с прищепками были развешаны фотографии. Он остановился, наклонился чуть ближе и задумчиво спросил:

— Кто на фото?

Я подошла к нему, тихо ступая по деревянному полу, и встала рядом, чувствуя, как его плечо касается моего.

— Вот здесь мы с мамой и папой... а вот это я с Майклом... — я запнулась на секунду, потому что имя всё ещё оставляло лёгкий осадок. — Мы тогда были вместе... давно... а вот эти с подругами, школьные, университетские...

Кениг молча взял фотографию с Майклом, ту, где мы смеёмся и обнимаемся на фоне озера, и долго, очень долго ее разглядывал. Я видела, как его взгляд спокойно и без злости скользит по снимку, но с чем-то тёмным и задумчивым в глазах. Потом он просто положил фото обратно на место, и ничего не сказав, продолжил осматривать комнату: кровать, стол, полки с книгами, старый комод с моими и мамиными духами, которые до сих пор пахли её любимым ароматом.

Он подошёл к своей кровати, с мягким пушистым покрывалом цвета слоновой кости и кучей подушек всех оттенков бежевого и розового — и одним движением стянул с себя толстовку, оставаясь в обтягивающей чёрной футболке, которая обрисовывала каждый мускул его груди, плеч и живота. Потом он развязно присел на край кровати, уперся руками по бокам, широко расставил ноги и по-хозяйски развалился, будто это была его кровать и его пространство. Под моим ошеломленным взглядом он слегка попрыгал на матрасе, и ухмыльнулся, глядя мне прямо в глаза, полулежа, опираясь на локти.

— Кровать крепкая... это хорошо, — сказал он тихо, с самой лукавой улыбкой, от которой у меня всегда подкосились колени.

Я тихо засмеялась, качая головой, чувствуя, как горят щеки, а внутри всё теплеет от его забавной наглости. Он похлопал себя по коленям с хитрой искрой в глазах:

— Ну же, детка, иди к... папочке.

Я закусила губу чувствуя, как от последнего произнесенного им слова внутри всё сжимается сладко и горячо, подошла и перекинула ногу через его бедро, устраиваясь у него на коленях поудобнее. Руки сами собой легли на его твердый пресс, обтянутый тонкой тканью футболки, и медленно поползли вверх, по бедрам, по груди, ощущая, как мышцы напрягаются под моими ладонями, как его дыхание становится глубже и тяжелее.

Я начала жадно целовать его шею, чувствуя, как под губами напрягаются мышцы, как бьётся пульс под кожей, как его дыхание становится глубже и тяжелее с каждым моим касанием. Руки сами потянулись к краю его футболки, задрали её вверх, обнажая твёрдый пресс, и я продолжила целовать теперь уже ниже, скользя губами по ключицам, по груди, оставляя влажные следы, пока мои бёдра не начали тереться о него медленно и ритмично, чувствуя, как его член, уже твердый и горячий, упирается в меня через ткань джинсов.

Кениг откинул голову назад, открывая мне шею полностью, и хрипло выдохнул, когда я прикусила мочку его уха:

— Чем мы займёмся, малышка?

Он приподнял бёдра потираясь о мою киску через одежду, и я почувствовала, как его руки легли на бёдра, массируя их жёсткими, уверенными движениями, а потом спустились на попу, сжали её так, что я шумно выдохнула ему прямо в губы и впилась в его рот поцелуем кусая нижнюю губу, оттягивая её назад, чувствуя, как он рычит мне в рот от удовольствия.

Я оторвалась на секунду, тяжело дыша, и умоляюще прошептала:

— Папа может услышать...

Кениг полностью лёг на кровать, увлекая меня за собой, и ответил, глядя мне в глаза:

— А мы тихо... ты же умеешь быть тихой, когда очень хочешь... Будь сверху, контролируй всё сама.

Я уперлась обеими руками в кровать по обе стороны от его головы, нависая над ним, закусила губу и прошептала:

— Отец не должен нас слышать... Себастьян... я не могу...

— Он взрослый человек, мы взрослые люди, в этом нет ничего плохого.

Я вздохнула, опустила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси стыда, желания и страха, и промолчала. Кениг мгновенно стал серьёзнее, улыбка исчезла, взгляд потемнел, и он тихо сказал:

— Так...

Он медленно поднялся и сел, придерживая меня за талию, чтобы я не упала, и мы оба замерли в тишине, глядя друг на друга. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым.

Кениг заговорил первым, голос был спокойным, но в нём появился лед.

— Ты не хочешь говорить своему отцу о нас?

Я замялась, хотела было сказать «нет, это не так», хотела объяснить, что просто боюсь, что не готова, что всё слишком быстро, но он опередил меня, уже не спрашивая, а утверждая, и от этой ледяной уверенности в его голосе у меня похолодело внутри:

— Ты не хочешь говорить ему обо мне.

Он аккуратно и легко приподнял меня, будто я ничего не вешу, и усадил на кровать рядом с собой, встал, поправил футболку, потянув её вниз, скрывая напряженные мышцы живота, и тихо произнес:

— Мне пора идти... разбирать вещи. Не будем заставлять твоего отца ждать.

Дверь за ним закрылась беззвучно, и я осталась одна, сидя на краю своей большой кровати, в комнате, которая вдруг стала слишком пустой и холодной. Сердце колотилось так сильно, что я слышала его стук в ушах, а в груди разливалась смесь вины, обиды, желания и какого-то странного, щемящего чувства потери. Я смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, и понимала: я только что сделала что-то не так, но не знала, как это исправить, потому что страх всё ещё сидел во мне слишком глубоко, а его слова резали острее любого ножа.

Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и тихо прошептала в пустоту комнаты:

— Я хочу... просто боюсь...

Но он уже ушёл, и я осталась одна с этим страхом, с этим желанием, с этой любовью, которая вдруг стала такой хрупкой, такой уязвимой, и с ощущением, что я только что потеряла что-то очень важное, даже не успев понять, что именно.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Кениг

Я захлопнул дверь гостевой комнаты чуть сильнее, чем следовало, звук эхом разнёсся по старому деревянному дому, и я тут же замер, прислушиваясь. Кулаки сжимались и разжимались сами собой, пальцы болели от напряжения, будто я пытался удержать внутри что-то живое и рвущееся наружу. Горячая и едкая злость кипела в груди, подкатывала к горлу, и я не понимал, чёрт возьми, почему меня так задело то, что она не хочет говорить отцу о нас.

Ведь в её случае это логично. Она не хочет торопиться. Хочет всё сделать правильно, цивильно, по-человечески — представить меня, как полагается, за ужином, с улыбкой, с объяснениями, без внезапных «пап, это мой парень, который чуть не погиб от твоего дробовика» или «пап, я же тебе говорила, что Себастиан хотел пристрелить меня, но не пристрелил, так вот, теперь он мой парень». Черт, какой бред...

Она боится, имеет право бояться, а я... я стою здесь, взрослый мужик, почти под сорокет, и внутри всё клокочет, как у сопливого пацана, которого впервые отшили на дискотеке. Это было смешно. И унизительно. И больно. И я ненавидел себя за эту боль.

Я подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору, за стеклом в свете уличных фонарей расстилался золотой вермонтский лес, который мы видели по дороге, только теперь он казался чужим, далёким, как будто отделённым от меня толстой стеной. Руки всё ещё дрожали. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и заставил себя дышать глубже. Но мысли возвращались к ней, к тому, как она стояла там, в своей комнате, прижатая к двери, с горящими щеками и расширенными зрачками, как пыталась закрыть мой рот ладонью, чтобы я не пикнул случайное дерьмо, которое пришло бы в мою голову, как её голос дрожал, когда она врала, что я «наверное в душе».

Она защищала меня. Меня — человека, который чуть не убил её не так давно. Меня — который скрыл от неё самую страшную правду о том дне на форпосте, и всё равно защищала.

А потом... потом она плавилась у меня в руках. Как воск под огнём. Как стонала мне в губы, кусала, тянулась, просила ещё. Как оседлала меня на той самой кровати, где, наверное, провела большинство своих лет, и двигалась так, будто хотела поглотить меня целиком, так медленно и глубоко, с тихими всхлипами, которые я заглушал поцелуями. Ох, как мне нравилось это зрелище: её глаза, полуприкрытые от удовольствия, её губы, распухшие от моих укусов, её руки, впивающиеся в мои плечи, как будто она боялась упасть, хотя я держал её крепче, чем саму жизнь. Я хотел посадить её себе на лицо прямо там, в той комнате, пока её грозный папочка был внизу, и вылизывать её до тех пор, пока она не начнёт задыхаться, ерзать на моем лице, зажимая рот маленькой ладошкой, чтобы не закричать. Хотел слышать, как она хнычет моё имя, приглушенно и так отчаянно сладко, пока её бедра дрожат над моим лицом, пока она кончает так сильно, что слёзы текут по щекам.

Но я вспылил, как мальчишка, как идиот поддался этим грёбаным эмоциям... обиде, уязвлённости, страху, что она меня стыдится. Впервые за много лет я потерял контроль. Не от злости и не от опасности, а от того, что моя девушка не захотела сказать отцу: «Это мой мужчина». И это жгло сильнее, чем любой ожог, чем любая пуля, и чем любая правда, которую я скрывал.

Я подошёл к узкой, старой, с продавленным матрасом кровати и рухнул на неё, не разуваясь. Потолок был деревянным, с темными балками, и я смотрел на них, пытаясь выровнять дыхание, пытаясь понять, почему меня так задевает её страх. Она имеет право бояться. У неё есть отец, дом, прошлое, которое я едва знаю. А я... я пришёл из ниоткуда, из лжи, из мест, о которых нельзя рассказывать даже ей. Может, она и правда не готова сказать: «Пап, вот он, тот, кто чуть не пустил мне пулю в лоб, но теперь я люблю его так, что задыхаюсь». Может, это нормально.

Но мне было больно. Чёрт возьми, как больно.

Я закрыл глаза, чувствуя, как злость медленно уходит, оставляя после себя только усталость и странную, щемящую нежность. Она защищала меня. Она прикрывала меня ладонью от дробовика её отца. Она стонала моё имя, когда я целовал ее на её кровати. Она моя, и я её, даже если она пока не готова рассказать это своему отцу.

Я тяжело выдохнул и подумал, что завтра утром спущусь вниз первым. Поздороваюсь с её отцом. Посмотрю ему в глаза. И скажу: «Я люблю вашу дочь. И сделаю всё, чтобы она была в безопасности. Даже если для этого мне придётся умереть», потому что это правда. И потому что она стоит того, чтобы за нее умереть.

А пока... пока я просто полежу здесь, и буду ждать, когда она придёт ко мне, не потому, что я заставляю, а потому, что она сама захочет, потому что она уже моя, а я её. И это уже не изменить никому и никогда.