Глава 15. Начало или конец?

Плей-лист:Want It Now — Lo NightlyPIXELATED KISSES — Slowed DarkLuxStrangers — Ethel CainOne of the Girls — sorry idkTHE DEATH OF PEACE OF MIND — Bad Omens

Глава 15.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Эвелин

Я тихо закрыла дверь в ванную комнату, почти неслышно, будто боялась вспугнуть ту странную, хрупкую тишину, что осталась между нами после поцелуя. Спиной уперлась в холодное дерево, и оно приятно остудило разгорячённую кожу, хотя в груди всё ещё пульсировало от его взгляда, от его голоса, от того, как он на меня смотрел... словно видел больше, чем я сама готова была показать. Я закусила губу, не удержавшись от широкой, почти глупой улыбки, закрыла глаза и вдохнула так глубоко, будто пыталась собрать мысли, разлетевшиеся по всей комнате.

Боже. Что вообще происходит со мной сегодня? Всё стояло на месте, привычно, понятно и, бл*ть, спокойно, как вдруг рывок, переворот, скачок, будто кто-то взял и перевернул страницу, не спросив у меня, готова ли я. Утром я вообще не думала, что окажусь в чьих-то руках, что буду дрожать от одного прикосновения, что этот огромный мужчина, вечно сдержанный и пугающе спокойный, заставит моё сердце выбиться из ритма и кончить на его пальцы. И уж точно я не думала, что он вот так, без лишних слов, рванет в город за тампонами посреди чёртовой ночи, потому что у меня ну очень уж не вовремя пошли месячные.

Я опустила взгляд на бумажный пакет, который он мне протянул, и вдруг ощутила, как горло мягко сжимается от тепла. Пакет был тяжёлый, глупо тяжёлый, будто он решил запасти меня на три месяца вперёд. Я развернула его, вывалила всё в раковину и тут же рассмеялась, тихо, и приглушенно, так, что сама удивилась.

Передо мной образовалась гора.

Настоящая,бл*ть, гора.

Прокладки — длинные, короткие, ночные, днём, какие-то с крылышками, какие-то без. Тампоны — тонкие, толстые, «слим», «спорт», «super mega ultra», как будто он решил охватить каждый возможный вариант. Таблетки — разные, от всего: от боли, от спазмов, от тех дней, когда просто хочется выйти в окно на часик. А среди всего этого шоколад, пончики, чипсы, какая-то ужасная, вредная, невероятно заманчиво пахнущая дрянь, которую я бы стыдилась есть при ком-то... но сейчас я готова была сожрать её прямо сидя на полу, как дикий кабан.

— Господи... — выдохнула я, прикрыв рот ладонью. — Он реально это сделал.

И смех снова прокатился по ванной, такой лёгкий, тихий и почти влюблённый, такой, которого я давно не слышала от себя.

Чёрт.

Этот мужчина знает, как сделать так, чтобы у девушки дрогнули колени. И самое смешное — это не цветы, не подарки и даже не его нежные руки. Это забота. Простая и честная, не показная, такая, от которой хочется либо расплакаться, либо поцеловать его до темноты в глазах. Я посмотрела на эластичные упаковки прокладок и хмыкнула:

— Себастьян, если ты хотел меня возбудить... поздравляю, у тебя получилось самым нелепым способом в истории.

Щёки горели, сердце колотилось, а где-то под рёбрами клубилось то самое, медленное, тягучее и неизбежное тепло к этому мужчине.

Я провела пальцами по одной из упаковок, потом по шоколадке, и вдруг поняла, что мне хочется выйти из ванной и обнять его по-настоящему, крепко, как будто пытаюсь удержать что-то важное в своей жизни. Но я лишь глубоко вздохнула, выпрямилась, посмотрела на своё отражение, в зеркале была растрёпанная, взволнованная, чуть покрасневшая девушка.

Я подумала, что сегодня я впервые за долгое время чувствую себя живой. И всё это из-за одного огромного, неловкого, слишком доброго мужчины, от которого у меня куда сильнее кружится голова, чем от любой боли.

Я вспомнила, как стояла под горячей водой, ладонями упираясь в холодную плитку, пытаясь унять дрожь, которая разливалась по телу вовсе не от температуры. Я думала о нём о его руках, о его голосе, о том, каким он был в лесу, тихим, терпеливым, настойчивым и одновременно невероятно мягким со мной. Я думала, как он смотрел на меня, когда мы остались вдвоём, как будто видел не просто моё тело, а всё, что пряталось под кожей: страхи, желания, те тайные кусочки меня, которые я никому никогда не показывала. Моя рука самопроизвольно потянулась к моему клитору, и я принялась сбрасывать накопившееся напряжение, думая о нем.

Я не знаю, на что я рассчитывала, когда громко кончила с его именем на губах, но когда я вышла из душа мокрая и растрёпанная, в крошечном полотенце, которое едва удерживалось на груди и прикрывало бедра, то увидела, что он уже стоит в комнате... Чёрт. Я почувствовала, как кровь хлынула в лицо так резко, что у меня перехватило дыхание. Смущение было почти болезненным, но поверх него накатила такая нежная, странная радость, что я даже не подумала скрываться или натянуть одежду. Он смотрел на меня так, будто не мог отвести глаз, и я вдруг поймала себя на ощущении, что... хочу, чтобы он смотрел. Чтобы видел меня именно такой, живой, смущенной, растерянной, но настоящей.

Когда я дождалась его, пока он сам вышел из душа, чертовски высокий, большой и мокрый, с каплями воды на плечах, с этим невозможным взглядом из-под тени ресниц, как будто всё происходящее было для него испытанием, то во мне что-то вдруг стало предельно ясным. Я просто поняла. Не в драматичном «озарении», не в строках дешевого любовного романа, а по-человечески просто, спокойно, почти буднично: я не могу существовать без него. Теперь, после всего, что между нами было и будет, я просто не могу существовать без него... Не потому что одна, не потому что сломана, а потому что рядом с ним я впервые за долгое время чувствую себя собой, чувствую себя хрупкой девушкой, не напуганной, не потерянной, а настоящей.

Я вспомнила его слова там, в лесу, когда он почти намекнул, что не тронет меня, пока я сама не захочу, что не сделает ни шага, который заставит меня отступить. И то, как я тогда испугалась собственных чувств, как держалась за принципы, за свою осторожность, будто это могло меня защитить от самой себя. Но когда он вышел из душа... когда я увидела, как он стоит, не приближаясь, будто боится спугнуть... мне вдруг стало смешно от собственной трусости.

И я просто сделала шаг. Потянулась к нему. Поцеловала его сама, первая, решительно, так, будто подпираемая всем скопившимся желанием, всей нежностью, всем тем, что боялась назвать чувствами. Он откликнулся так осторожно, будто держал в руках что-то хрупкое. Он пытался остановить меня, предостеречь, отступить, но я слышала только своё собственное сердце, громкое, упёртое: он нужен мне.

Когда его руки оказались на моей талии, когда мы почти потеряли связь с реальностью, когда он уложил меня на кровать, и всё в теле вспыхнуло, я думала только о нём, о нас, о том, что наконец-то перестала бежать.

А потом... эта тянущая, мерзкая, резкая боль в животе. Так не вовремя. Так подло, и так неправильно.

Я знала свой цикл идеально. Я знала, что у меня в запасе еще неделя. Но тело решило иначе именно сейчас, бл*ть, именно в этот момент, когда я впервые за столько лет позволила себе быть храброй. И когда я поняла, что происходит, я почувствовала, как по позвоночнику прошёл холод. Всё рухнуло. Не просто страсть, а наш с ним момент близости.

Я поднялась с кровати, даже не сказав ничего, и ушла в ванную почти бегом. Я слышала, как он зовёт меня, слышала его низкий, взволнованный, но мягкий голос, как будто он боялся причинить мне боль. Он не злился, не обвинял, не спрашивал «почему», не требовал, не смеялся, не раздражался, а просто стоял у двери, стучал и спрашивал.

И это чистое и неподдельное беспокойство выбило меня из равновесия куда сильнее, чем боль в животе.

Даже в тот момент, когда я думала, что всё испорчено, что я сама разрушила этот момент, он думал только о том, как я себя чувствую. И от этого мне стало так больно и так хорошо одновременно, что я вдруг поняла: вот он. Человек, из-за которого я впервые позволила себе чувствовать что-то правильное. Человек, которого я боялась потерять, даже не успев назвать своим.

И именно поэтому этот сдвиг цикла показался мне не просто неудобством. Это был удар по моменту, по смелости, по той хрупкой, невероятной близости, которую мы почти успели поймать. Но где-то глубоко, под всем этим, я ощущала одно: если он так беспокоится обо мне в этот момент, то всё между нами не случайность и не ошибка. И уж точно не то, что может испортить какая-то чертова биология.

Когда я наконец справилась с этим маленьким кошмаром женской физиологии, выбрала подходящий тампон, привела себя в порядок и почувствовала, как первая волна ноющей боли начинает подниматься от низа живота вверх, словно тугая петля, пытающаяся стянуть в рогалик мою несчастную матку, я выругалась про себя так, как не ругалась давно. Но мысль о том, что у меня под рукой есть обезболивающее — причём то самое, которое купил он, — внезапно вызвала в груди тёплую благодарность.

Я проглотила таблетку с глотком воды из под крана, чуть постояла, ухватившись пальцами за край раковины, ожидая, когда боль начнет хотя бы немного отступать, а потом заметила в пакете ещё одну вещь — грелку. ГРЕЛКУ!!!

Клянусь, в тот момент я была готова передумать и выйти за него замуж прямо сейчас, потому что ЭТО мог купить только человек, который не просто что-то знает о женщинах, а прошёл их чертовы циклы бок о бок.

Я включила воду, подождала, пока она станет обжигающе горячей, настолько, что пар начал подниматься клубами и наполнила грелку кипятком, аккуратно, двумя руками, чтобы не обжечься. Надела мягкий чехол и прижала её к животу — тепло разлилось почти сразу.

С этим маленьким раем в руках я вышла обратно в комнату, придерживая пакет и прижимая грелку к животу так, будто она была моим единственным спасением на земле.

Кениг уже сидел на кровати. Он говорил по телефону, что-то короткое, и четкое. И когда увидел меня, сразу попрощался и убрал телефон.

Он уже был переодет в чёрную футболку, которая натягивалась на его груди так, словно была сшита специально под этот рельеф, под эту почти нереальную силу. Он сидел расслабленно, но в этой расслабленности чувствовалась его привычная готовность к действию, та скрытая мощь, которая никогда не исчезала из его позы.

Я сначала взглянула на его плечи, на руки, на тень от ключиц. И только потом заметила в его руках... цветы. Голубые и тонкие, будто нарисованные акварелью.

Он поднял глаза на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то мягкое, совсем не то хищное желание, что было пару часов назад, и не то стальное спокойствие, которым он обычно прикрывался. Это было другое, что-то невероятно нежное.

Его губы дрогнули в легкой улыбке.

— Я... хотел подарить тебе их раньше, — сказал он, слегка пожав плечами, как будто оправдывался передо мной, а не признавался в самом трепетном жесте. — Но... не успел. Подумал, тебе будет приятно.

Мне пришлось на секунду закрыть глаза, чтобы не дать сердцу выпрыгнуть из груди от неожиданного тепла. Я поставила пакет на стол, медленно, будто боялась спугнуть момент, и, прижав грелку к животу, повернулась к нему. Наклонила голову, стараясь скрыть улыбку, которая сама собой тянулась к губам.

— Ты... ухаживаешь за мной? — спросила я, стараясь сделать голос спокойным, но он всё равно вышел мягким, чуть дрожащим, как будто в нём было больше эмоций, чем я планировала показать.

Он посмотрел на меня долго, пристально, как будто взвешивал каждую мысль, прежде чем позволить ей выйти наружу. Он чуть наклонил голову, взгляд потемнел от какого-то едва заметного, но очень приятного чувства. И затем, совершенно спокойно, но с какой-то тихой уверенностью, сказал:

— Может быть.

Боже.

От его «может быть» у меня внизу живота дрогнуло сильнее, чем от всей чертовой боли, с которой я боролась минутами раньше.

Стоя посреди комнаты с грелкой у живота, с растрепанными волосами, с лицом, которое наверняка пылало, я поймала себя на мысли, что если он ещё раз так посмотрит на меня... я забуду про боль, про цикл, про всё на свете и просто шагну к нему.

Кениг поднял на меня свои невыносимо серые глаза, и в этот момент я снова ощутила, как сильно мое сердце трепещет, как будто оно пытается вырваться наружу, напоминая, что всё, что случилось за последние часы, было не просто случайностью, не просто игрой чувств, а чем-то настоящим, настоящим и таким опасно близким. Затем его взгляд опустился на грелку в моих руках, как внутри что-то дернулось от осознания того, что он видит меня такой, какой я есть — уязвимой, больной, и всё же не менее желанной. Он молча встал, и это молчание было тяжёлым, но спокойным, как будто каждое его движение продумано и несёт заботу, и я едва успела заметить, как он поставил букет на прикроватную тумбочку, туда же аккуратно положил телефон, а потом лёг на кровать, распахнув одеяло и жестом подзывая меня к себе, так же мягко и без слов, как будто приглашал меня в безопасное пространство, где весь остальной жестокий мир мог перестать существовать.

Я замерла, удивлённая этим его решительным, но при этом таким спокойным действием, и только с трудом вымученно улыбнулась, потому что низ живота продолжал ныть, а каждая больная волна напоминала о том, что мир вокруг меня был хрупок и нелогичен. Медленно, почти осторожно, я забралась под одеяло, чувствуя, как тепло мягко обволакивает меня, и он придвинул меня ближе к себе, так, чтобы я могла ощутить его силу и присутствие, ритм его спокойного дыхания, который вдруг стал моим якорем.

Я устроила голову на его груди, чувствуя, как каждая мышца под рукой и ребрами живёт своим напряжением и теплом, как его сердце стучит в унисон с моим, словно говоря мне: «Здесь безопасно, здесь можно быть собой». Грелку я прижала поудобнее к животу, и тепло её смешалось с теплом его тела, с его силой и спокойствием, а рука моя обвила его талию, будто намереваясь не отпускать ни на миг. Он накрыл меня одеялом, и это внимательное и простое движение, заставило меня глубоко вдохнуть и впервые за долгие часы ощутить облегчение, которое приходило не только от грелки и тепла, но и от того, что он рядом, что я могла быть здесь и сейчас уязвимой, живой, настоящей, и при этом полностью принятой.

Я тихо закрыла глаза, чувствуя, как его рука мягко обвивает меня, как каждая линия его тела согревает, а внутреннее напряжение постепенно растворяется в этом близком, тихом пространстве, где боль и страсть, тревога и желание сливаются в одно единственное чувство... чувство, которое только он может вызвать, и которое одновременно пугает и успокаивает, будоражит и обволакивает, оставляя меня мягкой, тёплой и удивительно спокойной в его объятиях.

Я подняла голову, чувствуя, как тепло его тела под одеялом распространяется вокруг меня, и тихо, чуть с улыбкой на губах, спросила:

— Кениг... откуда ты знаешь так много обо всём этом, о том, что нужно девушкам в такие дни?

Он на мгновение замер, словно задумавшись, и я почувствовала, как напряжение в груди усилилось, потому что в его взгляде мелькнула какая-то странная тень, смесь воспоминаний и скрытой горечи. Прошла минута, и он тихо и ровно, без тени смеха, ответил:

— Я был женат.

Я приподняла бровь, слегка моргая, и нахмурилась, не скрывая удивления:

— Что? — переспросила он.

— Себастьян... ты не особо похож на женатого человека, да и вообще... немного удивительно слышать, что ты был женат. Почему именно «был»?

Он слегка приподнялся на локте, посмотрел на меня своими серыми глазами, в которых было больше тепла, чем строгости, и спокойно произнёс, медленно и намеренно:

— Да, был. Долго это не длилось, но достаточно, чтобы понять, как важно заботиться о человеке, которого любишь, даже если это просто повседневные мелочи. Всё остальное... — он сделал паузу, слегка улыбнувшись. — Всё остальное я постарался перенести на сегодняшний день, чтобы ты чувствовала себя хоть немного легче.

Я молча смотрела на него, сердце слегка ускоренно стучало, и внутри меня разгорелась та удивительная смесь удивления, трепета и чего-то нежного, почти интимного, что заставляло меня хотеть снова прижаться к нему, обнять и поблагодарить одновременно за его заботу и внимание, которое было так необычно близким, но одновременно таким правильным.

Я чуть сжала грелку у себя на животе, почувствовав, как тепло от неё смешивается с теплом, исходящим от его груди, и тихо, почти осторожно, спросила:

— А почему у тебя... не сложилось с женой?

Сразу поняла, что это слишком личный вопрос, чуть смутилась и почти шепотом добавила:

— Прости, я... это слишком личное, может, это больно, или она... или что-то ещё...

Он тихо усмехнулся, словно слегка отмахиваясь от своих воспоминаний, и ответил:

— Нет, не так страшно, Эви. Просто... она не разделяла моих взглядов на жизнь, на верность в браке. Её не устраивала моя работа, постоянное отсутствие дома, хотя когда я был рядом, я старался отдавать ей всё своё внимание и всю любовь, что у меня была. Она постоянно устраивала сцены, подозревала меня в изменах во время миссий, пыталась заставить бросить работу и устроиться «как все», по её мнению.

Я тихо выдохнула, чуть сжимаясь под одеялом, ощущая его слова глубоко в груди, и он продолжил:

— Её единственная радость, если можно так сказать, были деньги, которые я приносил. Но даже этого ей было мало. Бригитта нашла утешение в объятиях другого мужчины, на тот момент моего армейского друга. Потом оказалось, что всё её нытьё о моих миссиях было ложью. Брак продержался всего пару лет, детей у нас не было, и мы разошлись. Слышал позже, что она вышла замуж за того же бывшего друга, но и с ним развелась.

Я опустила взгляд на грелку, чувствуя, как от этих слов сердце сжимается, но вместе с этим в груди стало как-то легче, как будто теперь я понимала, что за этим мужчиной, который стоял передо мной, с его силой и выдержкой, есть еще и своя уязвимая история, и эта история сделала его настоящим, а рядом с ним хотелось быть самой искренней, самой настоящей, без лжи и страхов.

Кёниг едва заметно потянулся рукой вниз, и прежде чем я успела что-то сказать, его ладонь мягко, но уверенно скользнула под грелку, отодвинув её чуть ниже, точно в то место, где боль уже начинала тянуть сильнее. Его пальцы напомнили мне тёплый, медленный поток воды, они будто знали, где именно болит, где нужно надавить чуть сильнее, а где наоборот едва коснуться, чтобы мне стало легче.

Я выдохнула, медленно, почти облегчённо, и опустила голову ему на плечо, чувствуя, как его футболка приятно нагревается моим дыханием.

— Твоя жена... — тихо проговорила я, ловя ритм его поглаживаний и словно растворяясь в нём. — Она была совсем недостойна тебя. Мужчины вроде тебя... — я чуть подняла глаза, чтобы он видел, что говорю это абсолютно серьёзно. — С таким запасом терпения, внимательностью, с такой заботой... такие не валяются под ногами, Себастьян. Она была просто... тупой.

Он хмыкнул, уголок его рта чуть дрогнул, и я почувствовала, как под моей щекой напряглась и расслабилась его грудь — он улыбался.

— Так значит... ты сейчас заступаешься за меня? — его голос прозвучал низко, тепло, с лёгкой, почти ленивой ухмылкой. — Неужели... это так приятно, и, знаешь, неожиданно.

— Ещё бы, — фыркнула я, поднимая руку и, играючи шлепнув его по груди, где футболка натянулась на его нереально развитых мышцах.

Он чуть качнулся, театрально, будто я нанесла удар, способный повалить гору, и притворно произнёс:

— Autsch... детка, поосторожнее, я вообще-то все еще ранен.

Я засмеялась, чувствуя, как боль в животе будто на секунду отступает, потому что его дурацкая, мягкая шутка попала ровно туда, где надо.

— Ранен? — переспросила я с такой же игривой ноткой. — Ах да, конечно... эти огромные грудные мышцы такие чувствительные, наверное, каждый хлопок — трагедия вселенского масштаба.

Он тихо засмеялся, так что вибрация прошла прямо под моей щекой, и от этого смеха стало так тепло, что я сама не заметила, как сильнее к нему прижалась.

— Ладно, ладно, — сказал он, продолжая поглаживать мой живот так осторожно, будто я была сделана из хрусталя. — С тобой спорить опасно. Ты сильнее, чем кажешься.

В этот момент я подумала, что если бы боль могла исчезать от одного только голоса, она бы исчезла. Потому что рядом с ним даже эти дни, самые неприятные, становились почти... терпимыми. А может быть, даже тихо счастливыми. Но в следующую секунду моя улыбка все же испарилась с лица.

Я тяжело вздохнула, так, будто вместе с этим воздухом хотела выпустить наружу весь ком смущения, досады и разочарования, который копился во мне с того самого момента, когда боль полоснула по животу и разрушила всё то прекрасное напряжение между нами. Я уткнулась лбом ему в плечо и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Мне... правда жаль, Себастьян. Я испортила наш первый... — слово застряло в горле, но я всё же выдохнула: — Секс.

Его реакция была мгновенной и резкой, почти обжигающей, такой, что я даже вздрогнула. Он нахмурился так, будто я произнесла величайшую глупость на свете, и повернул голову ко мне, поймав мой взгляд своим настойчивым, тёмным и серьёзным взглядом.

— Эвелин, — произнёс он низко, твёрдо, но без грубости, будто каждое слово он отмерял так же точно, как свои движения. — Прекрати немедленно. Ты ничего не испортила, совсем ничего.

Его ладонь легла мне на бок, чуть крепче, чуть увереннее.

— И если ты думаешь, что я хочу быть с тобой только ради секса... — он покачал головой, тяжело выдохнул. — То ты говоришь глупости. Большие, дурацкие глупости.

Я медленно и осторожно подняла на него глаза, будто боялась увидеть что-то, что меня ранит, но вместо этого увидела только чистую, бескомпромиссную честность, ту самую, которая в нём была с первой нашей встречи.

Он продолжил уже мягче, но ещё глубже, будто слова рождались прямо из его груди:

— Я хочу быть с тобой, Эви. Не на одну ночь, не случайно, не просто из-за тяги... хотя, Боже, я так хочу тебя, — он усмехнулся тихо, почти виновато. — И ты знаешь это. Но... — он сделал паузу, будто не торопясь, будто подбирая именно те слова, что нельзя будет неправильно понять. — Я хочу попробовать быть с тобой действительно. Как... — он будто впервые говорил это вслух и чувствовал каждую букву. — Как с девушкой, партнёршей, кем-то, кто рядом не на час, не на один момент, а... дольше.

Он чуть склонил голову, его голос стал ниже, теплее:

— Ты мне очень нравишься, Эвелин. Очень.

Я слушала, не перебивая, боясь пошевелиться, словно любое движение может разрушить эту кристально ясную искренность, от которой в груди становилось тесно и немного страшно, но по-хорошему, будто я стою на краю чего-то огромного и неизведанного.

Интересно, знáет ли он, что его прямота, это как удар в солнечное сплетение? И что я помню каждое слово, сказанное им в ту ночь в машине, когда он смотрел на меня так, будто видел меня насквозь, и говорил, что хочет меня? Сейчас он говорил то же самое, но другими словами, глубже, ближе и честнее. И я вдруг поняла, что этот мужчина вообще не умеет прятать чувства, не потому что не может, а потому что считает это пустой тратой времени. Он говорит ровно то, что чувствует. И делает ровно то, что обещает.

И от этого мне захотелось прижаться к нему ещё сильнее, спрятаться в его объятиях как в своём самом безопасном месте и просто... позволить себе верить, что для него я не случайность. Что он действительно хочет меня рядом. Что он сказал это не из жалости, не для того, чтобы успокоить, а потому что это была его правда.

Моя грудь сжалась, но уже от чего-то тёплого, большого, почти не помещающегося внутри. Я тихо вдохнула, уткнулась носом ему в шею и впервые за долгое время почувствовала, что кто-то хочет меня не потому, что может... а потому что по-настоящему хочет быть со мной.

Его ладонь скользнула под край моей слишком большой футболки столь медленно, будто он делал это не для того, чтобы добиться какой-то реакции, а чтобы прочувствовать меня, каждую линию, каждую едва заметную дрожь кожи под пальцами. Майка поднялась выше, открывая живот, и я невольно втянула воздух, будто прикосновение к обнажённой коже стало чем-то куда более интимным, чем всё, что происходило между нами до этого.

Я закусила губу, подняла взгляд к нему — немного хитрый, немного игривый — и увидела только спокойную сосредоточенность, в которой читалось нечто похожее на... заботу? Странно, но именно она, эта мягкая, тёплая, почти невесомая забота, заставляла сердце колотиться куда быстрее, чем всё его грубое желание ранее.

Он гладил мой живот медленно, уверенно, будто точно знал, насколько нежно должен касаться, чтобы мне стало легче. И действительно, боль постепенно отступала, растворялась в его тепле, в тяжёлых, уверенных движениях его руки и в том, как его присутствие полностью перекрывало всё вокруг.

Я тихо, едва слышно, почти мурча сказала:

— Раз уж мы теперь пара... нам надо узнать друг друга получше.

Он вскинул бровь, и угол его губ поднялся медленно, лениво, будто от удовольствия от самой идеи:

— Пара, да? — протянул он, нарочито удивлённо. — Так быстро, как мило, Эви.

Он наклонился ближе, его голос стал ниже:

— Узнать получше... ну, я, по-моему, уже начал изучение. Поближе.

Его ладонь сползла к моему бедру, пальцы чуть сжали мягкую кожу, и удовольствия было столько, что я едва не выгнулась навстречу его руке. Я рассмеялась так легко и искренне, удивленно даже для себя, и услышала, как он тоже тихо выдохнул низкий смех, такой тёплый, что от него захотелось прижаться еще ближе. Но в какой-то момент любопытство всё-таки взяло верх.

Я поводила пальцем по его ключице, задумчиво, чуть медленнее обычного, и тихо спросила:

— Себастьян... а почему ты тогда, в первый раз, был в этом... — я поискала нужное слово. — Твоём капюшоне? Разве не проще было надеть обычную балаклаву?

Он фыркнул почти неслышно, как будто вопрос был предсказуем, но одновременно трогал его чем-то личным. Он наклонился ближе, тёплым движением носа коснувшись моего виска, и его ленивое, глубокое дыхание почти обожгло мне кожу.

— Балаклава, это для тех, кто хочет просто спрятать лицо, — начал он тихим, низким голосом, таким спокойным и уверенным, будто рассказывает нечто очевидное. — А капюшон... мой капюшон... часть меня. Моя работа, моя маска, моя зона, в которой я становлюсь другим.

Он чуть сжал моё бедро, не грубо, просто скорее подчеркивая смысл слов.

— Мне нужно было оставаться призраком, — продолжал он. — Когда ты снайпер или штурмовик, когда ты работаешь в местах, где один взгляд может стоить тебе жизни... ты должен быть страшнее, чем страх вокруг.

Он легонько провёл носом по моей скуле, как будто пытаясь успокоить возможное напряжение:

— Капюшон не просто скрывает меня. Он заставляет других помнить, кто я такой. Иногда... этого достаточно, чтобы никто не делал глупостей.

Я вслушивалась в него, ощущая его голос у самого уха, и где-то глубоко внутри что-то дрогнуло, такая странная и теплая дрожь от того, что он делится этим со мной так спокойно, будто считает меня человеком, который способен понять.

— И потом, — добавил он, и я почувствовала лёгкую улыбку на своей щеке. — Когда высокорослый здоровяк идёт на тебя в таком капюшоне, большинство предпочитает забыть о геройстве.

Я тихо рассмеялась, а он, довольный, слегка прижал меня к себе. Но внутри меня было лишь одно странное, нежное и глубокое чувство: он рассказывал мне свою правду, ту часть себя, которую почти никто не видел.

Его губы смазанно коснулись моих, невероятно тёплые и мягкие, будто проверяющие, позволю ли я ему зайти дальше, чем просто поцелуй. У меня на мгновение исчез весь мир: тусклый номер мотеля растворился, мысли уплыли, дыхание сбилось, а сердце, кажется, выбило грудную клетку изнутри. И когда он отстранился ровно настолько, чтобы его голос низко, чуть хрипло коснулся моего горла, я едва удержалась, чтобы не потянуться за поцелуем снова.

— Теперь моя очередь задавать вопросы, Liebling, — произнёс он так низко, что у меня побежали мурашки по спине. — Что ты почувствовала, когда впервые увидела меня?

Я медленно улыбнулась, как будто этот вопрос распустил внутри меня что-то горячее и запретно-приятное. Я провела кончиками пальцев по его груди в области сосков, очерчивая их, ощущая напряжение под тканью, и позволила себе отвечать честно. Слишком уж он требовал эту честность каждым взглядом, каждым движением. Каждым гребанным сладким поцелуем.

— Что я почувствовала? — протянула я, чуть приподнимая голову, чтобы посмотреть ему прямо в скрытые тенью глаза. — Наверное... сначала страх. Такой, знаешь... плотный, обволакивающий, как будто во мне сработал древний инстинкт, подсказывающий, что передо мной кто-то, кто может раздавить, уничтожить, подчинить одним движением.

Я улыбнулась чуть шире, почти что дерзко.

— Но одновременно, что было страннее всего, но у меня внутри вспыхнуло любопытство. Как будто что-то во мне потянулось к тебе ещё до того, как ты заговорил. Мне было страшно... но почему-то хотелось подойти ближе. Гораздо ближе, чем следовало бы. И это «хотелось» пугало куда сильнее твоего капюшона и устрашающего внешнего вида.

Он молчал, но я видела, как напряглась его рука на моей талии, как будто мои слова скользнули по нему горячей волной.

— Значит, — медленно произнёс он, приближая своё лицо так, что его дыхание коснулось моих губ. — Ты увидела монстра... и всё равно подошла?

— Я увидела мужчину, — поправила я мягко, и мои пальцы сжались в ткани его футболки. — Опасного, пугающего, да. Но именно такого, от взгляда которого внутри всё переворачивается. А ещё я почувствовала, что за этим капюшоном... что-то гораздо большее, чем ты хотел бы показать миру.

— И что же? — прошептал он, чуть прижимая меня к себе.

— Сила, которая пугает. Боль, которая цепляет. И... — я наклонилась ближе, чтобы мои губы скользнули вдоль его нижней губы, лёгко, едва касаясь. — И мужчина, от которого невозможно отвести взгляд, даже если внутри всё кричит «осторожно».

Он выдохнул так, будто мои слова задели нерв.

— Это было твое первое ощущение? — тихо спросил он.

— Первое... — я медленно провела пальцами по краю его черной футболки на шее. — Но точно не последнее.

— А сейчас? — его голос стал ниже, тяжелее. — Когда ты рядом?

— Сейчас, — прошептала я, поднимая на него глаза. — Я не боюсь. Я... хочу.

Его рука на моей талии сжалась, пальцы сильнее впились в мою кожу, и он наклонился так близко, что его губы едва не коснулись моих вновь.

— Осторожно, Эвелин... — хрипло произнёс он. — Когда ты так говоришь, я перестаю себя контролировать.

Я улыбнулась почти беззащитно, но с тихой, тлеющей смелостью, которую он же во мне и разжёг.

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты себя контролировал?

Кениг тихо, глухо и почти угрожающе простонал сквозь стиснутые зубы, у меня внутри что-то сладко дрогнуло, как будто именно этот звук был ответом на всё то напряжение, что копилось между нами с самого момента первой встречи. Его голос стал хриплым, обожжённым желанием, и даже если бы он мягко попросил меня остановиться, я бы всё равно продолжила, но он не просил мягко, он говорил так, будто сдерживал себя из последних сил.

— Эвелин... прекрати, — его дыхание ударило мне в шею жаром. — Сейчас не время... и я не хочу сделать тебе больно. Но придёт момент, и тогда ты от меня точно не отвертишься.

Эти глубокие, полные неукротимого обещания слова, прошли по мне раскаленной волной, которой невозможно было сопротивляться. И именно в этот миг, быть может, в порыве безумной смелости или в той самой жадной тяге к нему, что давно превратилась в острую точку внутри, я медленно, с ленивой кошачьей уверенностью подняла ногу и закинула её ему на бедро, ближе, выше, туда, где его реакция на мои прикосновения была абсолютно очевидной.

Я чувствовала, что задев его внушительный бугор, едва заметно, но намеренно, у него перехватило дыхание. Он втянул воздух так резко и свистяще, будто эта секунда урвала у него последние остатки контроля. Его челюсть напряглась, желваки двинулись так отчётливо, что я почти слышала, как он внутренне считает до десяти, пытаясь не сорваться на действия вместо слов.

— Ты... — выдохнул он, глядя на меня из-под тени ресниц так, будто я сейчас нарушила все законы, и именно это его и сводило с ума. — Ты делаешь это специально, маленькая... чертовка.

Последнее слово прозвучало как ласка, как предупреждение, как признание...всё сразу. И когда его тяжела, горяча и уверенная ладонь легла мне на колено, у меня внутри всё сжалось от его прикосновения и от того, что он намеренно не двигает рукой дальше, хотя его пальцы чуть дрожат, выдавая, насколько он хочет.

Я медленно подалась вперёд, ближе к нему, так что наши дыхания смешались. Моя нога, всё ещё лежащая на его паху, едва заметно скользнула вниз не сильнее, чем прикосновение шёлка, но достаточно, чтобы напомнить ему, что я слышала каждое его слово и выбрала ему не подчиняться.

— Конечно... специально, — прошептала я, проводя пальцами по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под моей ладонью. — Ты же сам сказал, что когда придёт время, я не отверчусь. А вдруг... оно уже почти пришло?

Его пальцы на моём колене сжались сильнее, будто он удерживал меня на месте и одновременно себя от того, чтобы сорвать с нас обоих всю одежду.

— Ты играешь с огнём, Эвелин, — тихо, но до болезненного всерьёз сказал он, приближая свое лицо к моему так близко, что его губы почти коснулись моих. — И когда он тебя обожжет... мне будет уже всё равно, хочешь ты этого или нет.

Я медленно и горячо улыбнулась и чуть согнула ногу, будто устраиваясь удобнее, хотя на самом деле просто провоцируя его ещё сильнее.

— А если я хочу обжечься... именно тобой?

Он сорвался с той угрожающей грани самоконтроля, на которой держался последние минуты, и его рот накрыл мой так резко, что у меня вырвался тихий, горячий и непроизвольный стон, будто он вытащил его из самой глубины моей груди. Его огромная и горячая ладонь сомкнулась у меня на затылке, удерживая, не давая отстраниться даже на долю секунды, и когда его язык жадно ворвался в мой рот, и требовательно, как будто он всё это время терпел и теперь наконец-то позволил себе сорваться. Я почувствовала, как по всему телу открывается огненная дорожка, выжигающая остатки стыда, сомнений и контроля.

Мы целовались так, будто пытались дышать друг другом, будто воздух стал чем-то лишним, ненужным, холодным, и единственным, что имело значение, был этот хмельной, опьяняющий напор. Себастьян подтягивал меня ближе, его пальцы тонули в моей талии, мои руки цеплялись в его плечи, и я просто растворялась в нём, забывая о боли, о таблетке, о грелке, обо всём, кроме того, как он целует, будто хочет оставить на мне отпечаток своих губ, своего дыхания, своей силы.

Я не понимала, кто из нас первый застонал громче — он или я — но этот звук будто встряхнул его, как удар. Он резко оторвался, тяжело дыша, будто удерживал зверя на цепи, и его лоб почти соприкасался с моим.

— Ещё чуть-чуть... — голос был хриплым и низким, как тёмный рык. — И я перестану быть таким нежным с тобой.

Это его «нежным» прозвучало так, будто он мог быть совершенно другим — грубее, жаднее, сильнее, — и от самой мысли у меня внутри всё сладко сжалось. Я хихикнула, не удержавшись, прямо в его губы, как будто мой смех мог смягчить этот накал, могла отвлечь, могла заставить его снова потерять контроль. Потом, пряча горящие щёки и расползающуюся улыбку, уткнулась носом в его грудь, будто могла спрятаться там от всего того, что он делает со мной одним только взглядом.

Он провёл ладонью по моему колену, лёгким, уверенным движением, и его голос чуть более ровный, но всё ещё окрашенный этим глубоким, тёмным желанием, прорезал тишину:

— Твоя очередь.

Я подняла взгляд, приподнявшись на локте, моргнула.

— Моя... что?

Он отклонился назад, опершись на предплечье, будто давая мне пространство, но при этом не отдаляясь ни на дюйм. Угол его рта чуть дёрнулся в полуулыбке.

— Теперь твоя очередь рассказывать о себе, — произнёс он так, будто это было абсолютно логично, будто после того, как он едва не разорвал воздух между нами поцелуем, самым естественным шагом было... интервью. Конечно, самое время узнать друг друга получше.

Я медленно выдохнула, ощущая, как у меня в груди разливается тепло от его слов, и от того, что он хочет знать больше, не только прикасаться, не только целовать, но слушать, понимать, узнавать меня, как будто я не просто тело у него в руках, а что-то намного более ценное.

— Хорошо... — протянула я, поднимаясь чуть выше и садясь ровнее, так чтобы видеть его глаза. — Спрашивай, Себастьян. Если уж мы... почти пара, — я коснулась его бедра кончиками пальцев, чувственно, лениво и играючи. — То я, кажется, должна быть честной с тобой. Или... настолько честной, насколько ты выдержишь.

Я чувствовала, как он внимательно наблюдает за мной, так чертовский сосредоточенно, будто я была не просто девушкой, лежащей в его объятиях, а целой загадкой, которую он намерен разобрать по слоям. Его ладонь, всё ещё лежащая на моём колене, едва заметно сжала кожу, будто подталкивая продолжать, и это мягкое, но властное движение заставило сердце дернуться быстрее, будто он касался не ноги, а чего-то намного глубже.

— Я слушаю, Эвелин, — тихо сказал он, его голос прозвучал низко, густо, с нотками того же желания, что ещё минуту назад рвало ему дыхание, но теперь это желание было будто укрощено, стянуто в сталь самоконтроля, и от этого он казался ещё более опасным... и ещё более желанным.

Я сглотнула, машинально провела пальцами по его бедру чуть выше, чем следовало, словно проверяя, насколько далеко могу зайти, прежде чем снова услышу этот глухой, угрожающе-великолепный звук у него в груди. Он не шелохнулся, только мышцы под моей ладонью напряглись, будто он всю силу вложил в то, чтобы не схватить меня обратно.

— Хорошо... — повторила я, втягивая воздух и слегка улыбаясь, словно решалась открыть что-то сокровенное. — Если моя очередь, то... я начну с того, что ты и так знаешь.

Он приподнял бровь.

— Например? — спросил он, чуть наклонив голову, будто тень капюшона всё ещё была на нём.

— Например, — прошептала я, наклоняясь ближе и проводя пальцем по его груди, медленно, лениво, выводя невидимую линию по его рубашке. — Что когда я впервые увидела тебя... я вообще не понимала, что со мной происходит. Ты был огромным, молчаливым и таким пугающим, но не так, как пугает опасность... а так, как пугает желание, которое приходит слишком быстро и слишком резко.

Я услышала, как он вдохнул глубже, почти незаметно, но я почувствовала это, будто сама была его лёгкими.

— И я... — я чуть опустила взгляд, стряхивая лукавую улыбку с губ. — Я не привыкла к тому, что кто-то может одним взглядом сбить мое дыхание. Но ты... ты сделал это, и продолжал делать каждый раз, когда появлялся рядом. Даже когда просто смотрел или даже когда молчал.

— Эви...бл*ть, детка, — хрипло произнёс он, будто моё признание было для него почти таким же провокационным, как когда я терлась ногой о его пах.

— Подожди, — лукаво остановила я его, кладя пальцы ему на губы. — Я же рассказываю.

Его глаза вспыхнули чем-то горячим, и он всё же смолк, давая мне право говорить дальше.

— Но если ты хочешь что-то действительно личное... — я прикусила губу, обдумывая, стоит ли идти так далеко. — Тогда... я скажу, что давно не чувствовала себя с кем-то настолько спокойно и одновременно... чертовски на взводе, понимаешь? С тобой я будто всё время балансирую на тонкой линии между тем, чтобы броситься тебе на шею... и тем, чтобы просто лежать рядом и слушать, как ты дышишь.

Он медленно провёл большим пальцем по моему бедру, как будто это движение могло заменить ему слова, и я едва сдержала дрожь.

— И если уж быть честной... — я подняла взгляд, встречая его глаза прямо и открыто, почти вызывающе. — Мне нравится, что ты хочешь узнать обо мне больше. Но я хочу, чтобы ты понимал: я тоже хочу узнать тебя...всего тебя. Открытого, закрытого, нежного, опасного, потому что... — я наклонилась и коснулась его губ лёгким поцелуем, таким мягким и коротким, что от него стало жарче, чем от любого глубокого. — Потому что, кажется... я уже начинаю влюбляться в тебя, Себастьян.

Он смотрел на меня так, будто я только что сняла с него последний слой брони, и он не был уверен, стоит ли благодарить меня... или снова поцеловать так, чтобы я забыла своё имя.

И всё же он сказал только одно:

— Продолжай.

Его голос был низким и опасно тихим, и от этого слова у меня по спине пробежал горячий ток.

— Хорошо... — прошептала я, и уже знала, что впереди будет ещё намного больше, чем я планировала открыть ему.

— Ещё... — прошептала я, кончиками пальцев гладя его грудь, медленно и лениво, будто готовясь раскрыть запретную тайну. — Ещё то, что в тот самый день перед побегом, когда мы встретились у амбара... когда я смотрела на тебя в палате... когда ты лежал там почти обнажённый, в этой дурацкой больничной рубашке, весь огромный, мускулистый... такой горячий и... вкусный...

Его зрачки расширились мгновенно, но я не остановилась.

— Я закрылась у себя в комнате... и... тихо довела себя до оргазма, — выдохнула я, глядя прямо в его глаза, не дрогнув. — Представляя, как твои руки держат меня за шею, как твой голос звучит у моего уха... как ты прижимаешь меня к себе, и вдавливаешь в кровать своими сильными бедрами...

Последнее слово не успело раствориться в воздухе.

Кениг сорвался.

Не просто наклонился, он рухнул на меня, как будто вся его выдержка лопнула в одно мгновение. Его рот накрыл мой жадно, голодно, так, будто он сдерживал себя вечность. Его поцелуй был не просто страстным, он был таким яростным, требовательным, оглушающим, будто я разожгла в нем нечто, что уже невозможно остановить.

Он прижимал меня к матрасу так, что я чувствовала его силу каждой клеткой тела, его ладони скользнули по моей груди, талии, бедрам, хватая, изучая и требуя. Его язык ворвался в мой рот, горячий, настойчивый, и я застонала, выгибаясь под ним, ощущая каждое движение, каждую вибрацию его голоса у себя на губах.

Он оторвался лишь на долю секунды тяжело дыша, лоб к лбу, будто боролся с собой.

— Эви... — прохрипел он, голос густой и хриплый. — Ты... боже, ты понятия не имеешь... что ты только что сделала.

Но я медленно, дерзко и провокационно улыбнулась и притянула его обратно за шею.

— Кажется, имею, — прошептала я ему в губы.

И Себастьян снова накрыл меня поцелуем, но уже без тени самообладания.

Я сама не поняла, в какой момент мой разум окончательно отключился, уступив место чистой страсти, чистому желанию, чистому, сладкому, расплавленному ощущению того, что этот огромный, сильный, опасный мужчина принадлежит сейчас только мне, только моим рукам, моим губам, моей власти над ним.

Его пальцы под моей футболкой, горячие, уверенные, чуть грубоватые от тренировок и оружия, коснулись моей груди и волна удовольствия прошла по позвоночнику так резко, что я не удержалась и выгнулась, будто подставляя себя под его прикосновения ещё больше, глубже и жаднее. Он это почувствовал. И я почувствовала, как он напрягся, как будто готов был сорваться снова, но...

Я взяла контроль в свои руки.

Я вцепилась в его плечи, перевела дыхание, потом одним сильным, почти отчаянным движением сместила вес и толкнула его на спину. Чёрт, он был намного тяжелее, чем казался, и у меня на мгновение перехватило дыхание, но он всё равно упал на матрас, немного удивлённый и потрясённый, но с этой невероятной, почти трогательной улыбкой, которая распускалась на его губах, будто ему впервые в жизни показали игру, правила которой он не знал, но уже обожал.

Я медленно забралась на него сверху, будто давая ему возможность насладиться видом. Его ладони автоматически легли мне на бёдра, крепко и так уверенно, но не удерживая, а наоборот, будто поддерживая мою инициативу, принимая её, позволяя мне вести.

Боже, как он смотрел на меня.

Так, будто я была не просто девушкой, а чем-то драгоценным, что ему подарили на один-единственный вечер, и он боялся моргнуть, чтобы не упустить ни секунды.

Я наклонилась к нему, медленно, растягивая момент, чувствуя, как его дыхание касается моего подбородка, как его грудь поднимается под моими ладонями, лежащими у него на груди. И когда наши губы наконец встретились, этот поцелуй оказался тягучим, медленным, таким глубоким и развязным, будто мы оба знали, что отступать больше некуда.

Он стонал в мои губы так чертовски низко, сдавленно и хрипло, что этот звук был лучше ласки, лучше прикосновения, лучше любых слов, потому что он прожигал меня изнутри, заставляя сердце биться быстрее, а живот сводить сладкой судорогой.

Я почувствовала, как он напрягся подо мной, когда я медленно заёрзала, прижимаясь бёдрами к его паху, будто проверяя, насколько сильно он хочет меня. Его руки крепче сжали мои бёдра, пальцы впились в кожу, и Кениг выдохнул — резким, сорванным стоном, который заставил меня улыбнуться против его губ.

— Scheiße... Эвелин... — хрипло выдохнул он, но я не дала ему договорить.

Я снова опустилась на его рот, целуя глубоко, размазано и развязно, с голодом, который я не пыталась скрывать, потому что его реакция на меня сводила с ума. Я чувствовала его под собой, такого сильного, горячего, полностью расплавленного под моим телом и желанием. И в этот момент я поняла, что никогда ещё не чувствовала себя настолько живой, настолько власть имеющей, настолько желанной. И что Себастьян хочет меня так, как, кажется, не хотел никого.

Я почувствовала, как его пальцы, горячие и сильные, резко впились в мои бёдра, останавливая меня, будто он из последних сил удерживал контроль и себя, и меня, и весь этот накрывающий нас с головой жар, который становился почти невыносимым. Его голова откинулась на подушки, глаза закрылись, грудь вздымалась так, будто он только что пробежал марафон, а не лежал подо мной, и я на мгновение застыла, заворожённая тем, как он выглядит в этот момент — мощный, огромный, почти неприступный мужчина, доведённый до предела одним моим движением таза.

Он жестко прикусил нижнюю губу, с хриплым выдохом, будто пытался вернуть себе самоконтроль, который таял у него под пальцами, прямо под моей кожей.

— Эви... — выдохнул он низко, почти срываясь на стон. — Остановись. Если ты продолжишь... я... — он глухо хмыкнул, будто пораженный собственной откровенностью. — Я не выдержу и кончу, черт побери, прямо в штаны.

Я почувствовала, как дерзкая, игривая улыбка сама собой расползается по моим губам, такая почти злорадная, но в ту же секунду нежная, потому что он, такой сексуальный, такой всегда уверенный, такой опасный... сейчас выглядел беспомощно прекрасным.

— Ты такой... чувствительный, — мурлыкнула я, наклоняясь к нему так близко, что мои губы коснулись его уха, а мои волосы скользнули по его шее, заставив его передернуть плечами.

— Это я чересчур чувствительный, — пробормотал он. — С тобой... да к чёрту, я вообще не могу нормально думать.

Эта фраза расплавила меня сильнее, чем любой его поцелуй.

— Правда? — прошептала я, тягучим, пропитанным сладостью желания голосом, который сама едва узнала.

И, конечно, я сделала то, что он так отчаянно просил не делать. Я медленно, нарочно медленно, снова повела бёдрами, слегка прижимаясь к нему, скользя по его напряженной длине через штаны так, будто дразнила каждую его нервную клеточку.

Себастьян резко втянул воздух, со свистом, так, что мышцы на его животе дернулись под моей ладонью.

— Эвелин... — его голос сорвался, стал ниже, тяжелее, опаснее. — Ты доиграешься.

— Может быть, — мурлыкнула я ему прямо в губы, скользнув кончиком носа по его щеке, чувствуя, как он дрожит подо мной, будто я его пытка и спасение одновременно. — Но тебе же нравится... когда я играю.

Его пальцы сжали мои бёдра ещё сильнее, почти болезненно, но от этого по телу прошёл дрожащий, сладкий жар.

— Ты жестока, — хрипло произнёс он, приоткрыв глаза и сверля меня взглядом, от которого у меня перехватило дыхание. — Маленькая мучительница. Маленькая... чертовка.

Я медленно провела пальцем по линии его подбородка и, улыбаясь невинно, так, будто не делала ничего дурного, наклонилась и шепнула ему на губы:

— Но ты всё равно хочешь меня именно такой.

И когда я снова чуть-чуть, едва-едва, пошевелила бёдрами, он простонал так, будто я ломала последние остатки его самообладания.

В следующее мгновение Кениг содрогнулся подо мной с хриплым стоном так резко, будто не ожидал собственных ощущений, будто я сорвала с него последнюю грань самообладания, и в этом почти зверином напряжении его тела было что-то такое, что заставило меня саму задержать дыхание, будто мы оба стояли на краю чего-то слишком большого, слишком настоящего, слишком опасного.

Я наблюдала как Кениг чертовски сексуально кончает подо мной и закусила губу от наслаждения, не останавливая при этом ритмичные движение своих бедер него на паху. Я то и сама почувствовала, как сильно начала заводиться от трения своей киски о его член через тонкую ткань нашей одежды. И что еще еще чуть-чуть и я кончу вместе с ним... Возможно со стороны это выглядело так пошло и развязно, но мне было плевать, я плавилась, полностью забыв обо всем. Мой клитор приятно ныл от показывающих ощущений. Я откинула голову назад и тут же почувствовала твердый палец Кенига над клитором.

Я тут же опустила глаза на него и буквально утонула во всепоглощающем горячем взгляде. Себастьян хрипло выдохнул и стал тереть круговыми движениями мою ноющую сердцевину.

Я улыбнулась ему и окунулась в ощущения подходящего удовольствия. Я выгнулась дугой, когда он нажал на нужную точку и я кончила с мягким стоном.

Мужчина потянул меня на себя и впился в губы нежным и глубоким поцелуем.

— Ты чертовски красивая, когда кончаешь, — прошептал он и заправил прядь волос мне за ухо.

— Хочу узнать, какой ты на вкус.

Я облизала губы. Эти слова сами сорвались с моих губ, какие-то совсем нечеткие, горячие, будто пропитанные наглым восторгом от того, что он буквально растворяется подо мной. Я стянула с него футболку, воздух в комнате стал мгновенно плотнее, тяжелее, горячее, как перед грозой, что обещает бурю, которую невозможно удержать.

Его грудь, широкая и такая мощная, покрытая неплотным слоем тёмных волос, поднимается и опускается всё чаще, и я не могу удержаться: провожу ладонью вверх, раздвигая эти мягкие, приятно колючие волоски, ощущая под ними твёрдые пластины грудных мышц, которые дрожат от моего прикосновения, будто он едва сдерживает себя, чтобы не схватить и не трахнуть меня прямо сейчас. Я проследила взглядом по его животу, где россыпь мягких волосков было меньше, которые так соблазнительно спускались тонкой, дразнящей дорожкой ниже пупка, прямо к тому самому месту, где ткань брюк всё еще темнела от его недавнего бесстыдного поражения, поднималась и опускалась в тяжёлом, прерывистом ритме.

— Ты смотришь так, будто я тебя мучаю, Кениг, а сам ведь знаешь, что тебе это нравится до дрожи, — шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы горячее дыхание коснулось его кожи прямо над соском.

Эти его розовые, почти милые соски, такие нелепо нежные на фоне всей этой брутальной мускулатуры, которые стояли твёрдыми бугорками. Я не удержалась, и легонько лизнуть языком и прикусить один из них зубами, потянув чуть сильнее, чем нужно.

— Ох, Эви... — выдохнул он хрипло, пальцы запутались в моих волосах, но не отталкивали, нет, лишь прижимали ближе. — Ты... ты точно решила меня сегодня добить окончательно?

Я медленно провела кончиками ногтей по его прессу, наслаждаясь тем, как стальные кубики напрягаются под моей ладонью.

— Добить? — переспросила я с ленивой, почти кошачьей насмешкой, позволяя голосу опуститься до шёпота, который щекочет ему кожу. — Милый мой, я только начала. Ты же сам говорил, что любишь, когда я «немножко злюсь». Вот я и злюсь... творчески.

Я провела кончиком языка по самой длинной полосе, что тянулась от солнечного сплетения почти до пояса брюк, и остановилась у самого края ткани, где мелкие и крупные вены закрадывались под пояс брюк внизу живота. Горячо выдохнула туда, чувствуя, как он вздрагивает всем телом.

— А теперь смотри, — прошептала я, поднимаясь выше и проводя языком по следующей красной линии, уже ближе к его груди. — Я могу быть очень... тщательной. Каждая царапина, которую я тебе оставила, будет вылизана до блеска. Чтоб ты потом, глядя в зеркало, вспоминал, чьи это были следы. И чей это был язык.

Кениг зарычал, низко, почти по-звериному, и я почувствовала, как его руки легли мне на бёдра, сжимая так, что завтра наверняка останутся синяки.

— Ты невыносимая, — выдохнул он, но в голосе не было ни капли раздражения, только хриплая, голодная покорность. — Абсолютно невыносимая... и я, чёрт возьми, готов кончить ещё раз, только если ты продолжишь так смотреть на меня.

Я улыбнулась, медленно, позволяя этой улыбке стать почти хищной, и провела языком по последней, самой яркой полосе, что пересекала его правый бок, прямо под ребром.

— Ещё раз? — переспросила я, поднимаясь выше, пока мои губы не оказались у самого его уха. — Кениг, дорогой... я ведь ещё даже не сняла с тебя штаны. А ты уже дважды проиграл. Какой же ты, оказывается, нетерпеливый... и чувствительный. Особенно вот здесь, — я легонько дунула на его влажный, только что облизанный сосок, и он выгнулся мне навстречу, будто от удара током.

— Эвелин, бл*ть... — простонал он, и в этом стоне было всё: и мольба, и угроза, и безоговорочная капитуляция.

— Тише, — прошептала я, проводя ногтями уже по внутренней стороне его бедра, прямо поверх ткани, чувствуя, как он снова напрягается под моими пальцами. — Мы никуда не торопимся. У нас вся ночь впереди, я собираюсь сделать так, чтобы ты запомнил каждую секунду... особенно ту, когда поймёшь, что я ещё даже не начинала по-настоящему.

Я медленно потянулась к молнии его брюк, чувствуя, как под моими пальцами ткань всё ещё хранит тепло, и в этот момент Кениг смотрел на меня, полулежа на подушках, с тяжёлыми, полуприкрытыми веками, в которых плескалось что-то тёмное, почти звериное, и всё-таки бесконечно нежное. Светлая прядь моих локонов то и дело выскальзывала из-за его уха, и он лениво, будто невзначай, заправлял её обратно, словно это было единственное, что он ещё мог контролировать в себе.

Я соскользнула с его бёдер ниже, опускаясь на колени между его раздвинутых ног, и в этот миг он приподнялся на локтях, чтобы не упускать меня из виду, а я, не выдержав больше ни секунды этой томительной дистанции, подалась вперёд и впилась в его губы так, будто хотела выпить его целиком: сначала мягко, почти невесомо, касаясь лишь краем губ, но уже в следующее мгновение мой язык скользнул внутрь, настойчиво, глубоко, требуя ответа, и он ответил, ох, как ответил, с жадным рыком, который родился где-то в самой глубине его груди и отозвался во мне жаркой волной. Наши языки сплелись в медленном, влажном, почти непристойном танце, я посасывала его нижнюю губу, прикусывала, отпускала и снова возвращалась, втягивая его в себя всё глубже, пока между нами не осталось ни воздуха, ни пространства, только вкус его дыхания, вкус его желания и лёгкий солёный привкус кожи на губах.

Его руки тут же нашли меня: одна легла мне на спину, ладонью скользнула вниз по позвоночнику, обжигая даже сквозь тонкую ткань, задержалась на пояснице, прижала меня ближе, а вторая, смелая и нетерпеливая, опустилась ниже, обхватила мою ягодицу и сжала так, что я невольно выгнулась ему навстречу, и тут же звонкий, властный шлепок обрушился на кожу, заставив меня вздрогнуть и улыбнуться прямо в его губы, не отрываясь, не прерывая поцелуя, потому что этот шлепок был его «я здесь все еще папочка», и я позволила себе тихонько, почти неслышно, простонать в его рот от удовольствия.

Наконец я отстранилась, едва-едва, лишь чтобы вдохнуть, и мои губы всё ещё касались его, влажные, распухшие и горячие, а потом медленно, очень медленно опустилась ниже, проводя губами по его подбородку, по шершавой линии челюсти, по шее, по ключице, пока не оказалась на коленях прямо перед его пахом, где молния брюк уже не могла скрыть того, как отчаянно он снова хотел меня, несмотря на всё, что уже произошло.

Я подняла взгляд, поймала его глаза, тёмные, почти чёрные в этом полумраке, и улыбнулась, медленно, лукаво, обещая ему всё на свете и ничего одновременно.

— Ну что, мой нетерпеливый котенок, — прошептала я, проводя кончиками пальцев по выпуклости под тканью, чувствуя, как он вздрагивает от одного только прикосновения. — Теперь-то ты позволишь мне наконец снять с тебя эти несчастные брюки... или снова собираешься кончить, даже не дав мне насладиться видом?

Я смотрела, как он, не отрывая от меня тяжёлого, почти гипнотического взгляда, сам приподнял бёдра и одним уверенным движением спустил брюки вместе с боксерами на уровень бедер, и в этот миг воздух в комнате будто стал плотнее, гуще, пропитанный запахом его кожи, его желания, его недавнего оргазма и нового, уже назревающего взрыва. Всё, что открылось моему взору, было настолько безупречно мужским, настолько живым и настоящим, что я невольно выдохнула короткое, «еб*ть». И тут же услышала тихий, хрипловатый смех мужчины лежащего подо мной.

— Господи, Кениг... твоя бывшая жена была чертовой дурой, настоящей клинической идиоткой, если смогла отпустить вот это, — я качнула головой, не отрывая глаз от его члена, который стоял передо мной во всей своей дерзкой, почти вызывающей красоте: толстый, тяжёлый, с туго натянутой кожей, пронизанный рельефными венами, которые пульсировали прямо под поверхностью, и головка, чёрт возьми, такого же нежно-розового оттенка, как его соски, словно всё в нём было создано одним художником-извращенцем, решившим сделать мужчину одновременно грубым и невыносимо милым. Яйца, большие, гладко выбритые, слегка подрагивали от напряжения, и я почувствовала, как у меня самой всё внутри стягивается сладкой, почти болезненной тягой.

Я облизала губы, не отдавая себе в этом отчёта, и ощутила, как во рту собирается слюна, будто тело уже знало, что будет дальше, ещё до того, как я сама успела это осознать. Закусила нижнюю губу, глядя на крошечную прозрачную каплю предэякулята, что медленно выползла из узкой щёлочки на самой верхушке и замерла там, дрожа в такт его сердцебиению.

— Прикоснись ко мне, Эвелин, — произнёс он низко, почти приказывая, но в голосе сквозила такая хриплая мольба, что я едва не застонала в ответ.

Его член дрогнул, словно услышал мои мысли, и капля наконец сорвалась, потянув за собой тонкую, блестящую ниточку.

Я медленно, очень медленно подалась вперёд, позволяя своему дыханию первым коснуться его кожи, горячему, влажному, почти невыносимо близкому, и почувствовала, как он весь напрягся в ожидании. Мои пальцы, ещё дрожащие от только что пережитого поцелуя, легли на его бедро, провели вверх по внутренней стороне, оставляя за собой лёгкие, почти невесомые царапины, пока наконец не обхватили основание: тёплое, твёрдое, живое, пульсирующее так сильно, что я ощутила этот ритм в своих ладонях, в запястьях, в самой груди.

— Боже, какой ты... совершенный, — прошептала я, поднимая глаза и встречаясь с его взглядом, в котором уже не было ни капли насмешки, только чистое, обнажённое желание. — И такой мой... ты мой, и я собираюсь сделать так, чтобы ты запомнил это навсегда.

Я медленно провела большим пальцем по всей длине снизу вверх, собирая ту самую каплю на подушечку, и поднесла её к губам, глядя ему прямо в глаза, прежде чем медленно, почти театрально облизнуть палец, пробуя его вкус: солоноватый, чуть горьковатый, абсолютно его.

— Вкусно, — выдохнула я с лукавой улыбкой, и наклонилась ближе, позволяя своему горячему дыханию обволакивать головку, пока мой язык ещё не касался, но уже был так близко, что он, кажется, чувствовал каждую будущую ласку. — А теперь, милый... просто лежи и смотри, как я буду тебя разрушать. Медленно. До самого основания.

Я медленно, почти благоговейно, коснулась кончиком языка этой невероятно розовой, гладкой головки, проводя по ней лёгким, дразнящим кругом, словно пробуя самое запретное лакомство, и подняла глаза прямо в его, не отрываясь ни на секунду, чтобы видеть, как зрачки Себастьяна расширяются, как тёмнеют до черноты, как он откидывается назад на подушки с низким, хриплым стоном, который вырывается из самой глубины его груди и отдаётся у меня между ног тёплой, тягучей волной. Его пальцы вцепились в простыню и одеяло так, что побелели костяшки, вены на сильных предплечьях вздулись непристойно красивыми рельефами, и я, не в силах больше сдерживаться, обхватила губами эту большую, сладкую головку, втянула её в рот, посасывая медленно, чувствуя, как она пульсирует у меня на языке, как набухает ещё сильнее от моего тепла и влаги.

Мои ладони всё это время лежали на его бёдрах, ощущая, как под кожей перекатываются твёрдые мышцы, слегка покрытые мягкими тёмными волосками, и я провела по ним ногтями, оставляя тонкие, жгучие дорожки, отчего он сдавленно застонал, выгибаясь навстречу, и я наконец обхватила его ствол обеими руками — он был таким толстым, что мои пальцы едва сходились, — и начала водить ввер-хвниз медленно, плавно, одновременно посасывая головку, втягивая щёки, играя языком по уздечке, чувствуя, как он дрожит и толкается мне в рот, требуя большего.

Я хотела взять его глубже, до самого горла, почувствовать, как он заполняет меня целиком, но его размеры оказались слишком щедрыми: головка упиралась в нёбо, растягивала губы до сладкой боли, и я чуть задохнулась, но не отступила — наоборот, попыталась ещё раз, расслабляя горло, пуская слюну, и Кениг зарычал так громко, так по животному, что у меня всё внутри сжалось от восторга. Его реакция была лучше любого афродизиака, и я почувствовала, как мой клитор начинает ныть, пульсировать, требовать внимания, как между ног становится невыносимо горячо и влажно, и я невольно свела бёдра, потёрлась ими друг о друга, ища хоть какого-то облегчения.

Слюна и его смазка уже стекали по стволу, блестели на моих губах, на подбородке, и я наконец выпустила его с влажным, неприличным чмоком, глядя, как член подпрыгивает перед моим лицом, весь мокрый, красный, умоляющий, а потом наклонилась ниже и принялась вылизывать его медленно и тщательно — от основания до самой головки, собирая языком каждую каплю, спускаясь к тяжёлым яйцам, обводя их губами, втягивая по очереди в рот, посасывая нежно, пока он не начал дрожать всем телом.

Кениг аккуратно собрал мои волосы в кулак, отводя их с лица, подложил другую руку под голову, чтобы лучше видеть меня, и его голос, низкий, хриплый, пропитанный желанием, обрушился на меня грязными, восхитительно грязными словами:

— Смотри на меня, Эви... смотри, как красиво ты сосёшь мой член... такая послушная маленькая шлюшка, когда хочешь... глотай глубже, милая, покажи, как тебе нравится, когда я трахаю твой рот... да, вот так, ещё... ты течёшь, я же чувствую, течёшь от того, что у тебя во рту мой член...

Каждое слово било в самую точку, заставляло мою киску сжиматься, сочиться так обильно, что я почувствовала, как тёплая влага пропитывает лосины, стекает по внутренней стороне бёдер, и я начала тихонько хныкать, не в силах сдержать эти жалобные, голодные звуки, пока он, всё сильнее сжимая мои волосы, начал направлять мою голову, задавая темп. Сначала медленно, потом всё быстрее, вдавливая меня на себя, толкаясь в горло, трахая мой рот по-настоящему, грубо и приятно сладко одновременно.

— Ну же, детка, — прорычал он, не отрывая от меня взгляда. — Бери всё... покажи, какая ты у меня ненасытная... я чувствую, какая ты мокрая до колен, да? Тебе нравится, когда я использую твой ротик, как свою личную игрушку... нравится, когда я говорю, какая ты грязная девочка...

Я только и могла, что стонать в ответ, задыхаясь от него, от его вкуса, от его слов, от того, как он заполняет меня, владеет мной, и моя рука невольно скользнула между своих ног, прижимаясь к мокрой ткани, пока он продолжал двигаться в моём рту всё быстрее, глубже, безжалостнее, и я знала, что ещё немного — и мы оба потеряем остатки контроля, утонем в этой сладкой, грязной, совершенной бездне.

Я уже не могла дышать ровно: каждый его толчок в моё горло отдавался где-то глубоко внутри меня, между ног, будто он трахал не только мой рот, но и всё тело сразу. Слюна стекала по подбородку, капала на его яйца, на простыню, и я не стыдилась этого — наоборот, мне нравилось, как непристойно мы звучим вместе: мои влажные, хлюпающие звуки, его тяжёлое, прерывистое дыхание, его грязные слова, которые он уже не шептал, а почти рычал, не отрывая от меня горящих глаз.

— Да, Эви... вот так... глотай меня целиком, моя сладкая девочка... смотри, как ты течёшь, я же вижу, как твои бёдра дрожат... хочешь, чтобы я кончил тебе в горло? Хочешь почувствовать, как я заполню тебя до краёв?

Я только простонала в ответ так громко и жалобно, без слов, потому что слов уже не осталось, только желание, только его вкус на языке, только его запах, только его руки в моих волосах, которые теперь не просто направляли, а откровенно использовали меня, прижимая до самого основания, пока мой нос не уткнулся в мягкие волосы у его паха, а горло не сжалось вокруг него судорожно, выдавливая из него ещё более низкий, почти животный рык.

Моя рука между ног уже не просто прижималась, я терлась о ладонь сквозь мокрую ткань лосин, чувствуя, как клитор набух, как всё внутри пульсирует в такт его движениям, как я сама подталкиваюсь навстречу его бёдрам, будто это он во мне, глубоко. Я была на грани, настолько близко, что уже видела звёзды за закрытыми веками, хотя глаза мои были открыты и смотрели вверх, в его лицо: искажённое удовольствием, прекрасное, моё.

— Кончаю... чёрт, Эви... бери... всё бери...

Его голос сорвался на хрип, тело напряглось, как стальная пружина, и я почувствовала первый горячий, густой толчок прямо в горло — он вдавился до упора, держа меня на себе, не давая отстраниться, и я глотала, глотала жадно, чувствуя, как он пульсирует, как отдаёт мне всё, до последней капли, пока мои собственные бёдра не свело судорогой, пока оргазм не накрыл меня внезапно, мощно, без единого прикосновения к себе — только от него, от его вкуса, от его власти надо мной.

Я задрожала, завыла вокруг его члена, всё ещё твёрдого, всё ещё дергающегося в моих губах, и он наконец ослабил хватку, позволяя мне отстраниться лишь на сантиметр, чтобы я могла вдохнуть — жадно, прерывисто, с его спермой на языке и губах, на подбородке, с его запахом в носу, с его именем на губах.

Он смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, глаза всё ещё тёмные, но теперь в них было что-то новое — почти благоговейное.

— Иди сюда, — хрипло выдохнул он, притягивая меня за волосы вверх, к своему лицу, и поцеловал меня глубоко, безжалостно, пробуя себя на моих губах, на моём языке, будто хотел забрать обратно всё, что только что отдал. — Теперь твоя очередь, моя девочка... я ещё даже не начинал с тобой.

Я всё ещё дрожала, когда он притянул меня к себе, одной рукой в моих волосах, другой на пояснице, и впился в мои губы так развратно, так жадно, будто хотел забрать обратно каждую каплю, которую только что отдал мне. Его язык скользнул по моим губам, по подбородку, собирая остатки себя самого, и я почувствовала, как он пробует свой вкус на мне, медленно, наслаждаясь, словно это самое изысканное лакомство, а я, не в силах сдержаться, тихонько хныкнула прямо в его рот, потому что это было слишком интимно, слишком грязно и слишком нежно одновременно.

— Какая ты у меня хорошая девочка, — шептал он хрипло, отрываясь на мгновение, чтобы провести языком по моей нижней губе, слизывая последнюю блестящую ниточку. — Так красиво приняла меня целиком, так сладко глотала... я до сих пор чувствую, как твоё горло сжималось вокруг меня, Эви... создана для меня.

Я всхлипнула, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как грудь его тяжело поднимается под моими ладонями, и выдохнула дрожащим голосом:

— Кениг... пожалуйста... я хочу тебя внутри... прямо сейчас... хочу, чтобы ты взял меня так глубоко, чтобы я забыла своё имя...

Он замер на секунду, потом прижал меня ещё крепче, но в его глазах уже мелькнула та самая забота, которую я обожала и ненавидела одновременно, и тихо ответил, проводя большим пальцем по моей щеке:

— Хочу, малышка, чёрт возьми, хочу так сильно, что еле держусь... но не сейчас. Ты знаешь, почему. Ты уязвима, и я слишком большой, чтобы рисковать причинить тебе боль там, где и так всё болит. Подождём пару дней, хорошо? Я не хочу, чтобы ты потом морщилась от каждого движения.

Я надулась, притворно обиженно, и ткнула его пальцем в грудь:

— Через два-три дня я сама привяжу тебя к этой кровати, надену на тебя наручники и буду трахать тебя до тех пор, пока ты не начнёшь молить о пощаде, понял? И вообще, когда не надо, ты слишком заботливый и слишком милый, это раздражает.

Он рассмеялся так низко и тепло, так, что вибрация прошла по моей коже, и вдруг стал серьёзным, глядя мне прямо в глаза, чуть нахмурив брови:

— Эви... скажи честно. Я не был слишком груб? Когда держал тебя за волосы, когда вдавливал до конца... не больно было? Не переборщил?

Я удивлённо моргнула, потом мягко улыбнулась, провела ладонью по его щеке, чувствуя лёгкую щетину под пальцами, и тихо, но твёрдо ответила:

— Кениг, милый... мне понравилось абсолютно всё. Мне понравилось вылизывать тебя медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, нравилось, когда ты брал контроль и трахал мой рот, нравилось, как ты говорил мне все эти грязные вещи, от которых у меня внутри всё переворачивалось... я кончила, просто от того, что ты был у меня во рту и называл меня своей шлюшкой, ты понимаешь? Это было идеально. Не смей извиняться.

Он хмыкнул, глаза его потемнели снова, но уже с другой, тёплой искрой, и наклонился, чтобы поцеловать меня медленно, глубоко, без спешки, словно запечатлевая мои слова на губах.

— Тогда ладно, — прошептал он мне в рот, лёгкими касаниями губ, — тогда через два-три дня готовь верёвки, маленькая хищница... потому что я собираюсь отплатить тебе за каждую секунду сегодняшнего терпения, и ты будешь кричать моё имя так громко, что соседи запомнят его навсегда.

Я рассмеялась тихо, счастливо, уткнувшись носом в его шею, чувствуя, как его руки обнимают меня крепко, бережно, словно я самое драгоценное, что у него есть, и прошептала в ответ:

— Договорились... но до тех пор я требую компенсацию в виде поцелуев, объятий и, возможно, ещё одного раунда языком... потому что я ещё не наигралась с тобой, мой слишком заботливый, слишком большой, слишком мой мужчина.

Я ещё не успела отдышаться от его слов, как Кениг вдруг ухмыльнулся самой опасной и тёплой улыбкой, от которой у меня всегда подкашиваются колени, и тихо прорычал, что ему безумно нравится, когда я называю его «своим мужчиной», а в следующее мгновение он уже подмял меня под себя, одним движением перевернув на спину, и его губы накрыли мои с такой голодной, почти звериной нежностью, что я задохнулась от восторга. Его язык проникал глубоко, исследовал каждый уголок моего рта, будто он хотел запомнить меня на вкус навсегда, а руки его тем временем скользили по бокам, по талии, по бёдрам, оставляя за собой огненные дорожки, пока пальцы не подцепили подол моей футболки и не задрали её до самой шеи, обнажая грудь, и я почувствовала прохладный воздух на сосках, которые тут же затвердели до болезненной чувствительности.

Он не дал мне и секунды перевести дыхание: его рот опустился на мою грудь, и я ахнула, когда он втянул первый сосок глубоко, так же, как я недавно делала это с ним, покусывая, посасывая, выкручивая языком, а потом отпуская с влажным звуком и переходя ко второму, повторяя всё снова и снова, пока я не начала извиваться под ним, хныкать и стонать, чувствуя, как между ног становится невыносимо мокро и горячо, как всё тело отзывается на каждое его прикосновение электрическим разрядом.

А потом он вдруг оторвался от груди и скользнул ниже, одним резким, уверенным движением стянул с меня лосины вместе с трусиками, и я взвизгнула от неожиданности, рассмеялась звонко, чувствуя, как волосы разлетаются по подушке, как прохладный воздух обжигает разгоряченную кожу, и, задыхаясь от смеха и предвкушения, спросила:

— Себастьян, ты же сам сказал, что подождём... что ты задумал?

Он поднял голову, глаза его горели тёмным, почти чёрным огнём, и ответил низким, хриплым голосом, от которого у меня всё внутри сжалось:

— Я не могу ждать, чтобы съесть тебя, Эви... твою сладкую, мокрую киску... я хочу, чтобы ты кончила мне в рот так же, как я кончил тебе.

И прежде чем я успела что-то сказать, его рот накрыл меня, горячий, влажный, невероятно нежный, и я закричала, выгибаясь дугой, потому что его язык сразу нашёл клитор, обвел его медленно, почти благоговейно, потом прижался сильнее, посасывая, причмокивая, пробуя меня на вкус, и я почувствовала, как всё внутри вспыхивает, как каждая клеточка дрожит от наслаждения. Он лизал аккуратно, но настойчиво, не давая мне отодвинуться, когда я становилась слишком чувствительной, и я только и могла, что цепляться пальцами за его волосы, тянуть их, стонать его имя, пока глаза мои не закатывались от переизбытка ощущений: это было и остро, и сладко, и невыносимо, будто он вытягивал из меня душу через клитор, будто знал каждый нерв, каждую точку, где мне особенно хорошо.

Он подхватил мои ноги, закинул их себе на плечи, подсунул большие ладони под мои ягодицы, раздвинул их, массируя твёрдыми, уверенными движениями, и я почувствовала, как он собирает мою влагу пальцами, как один из них скользит ниже, к маленькой, никогда не тронутой дырочке, и я невольно напряглась и замерла, но он тут же поднял голову, посмотрел на меня сверху вниз, глаза полные тепла и обещания, и прошептал:

— Расслабься, малышка... доверься мне... тебе понравится, обещаю... просто дыши и доверься.

И я выдохнула, откинулась на подушки, позволила себе полностью раствориться в его руках, потому что это был он, мой Кениг, и я знала, что с ним можно всё. В голове мелькнула мысль, что никогда, ни с кем, даже с бывшим, я не позволяла себе зайти так далеко, что это будет в первый раз, и от этой мысли стало ещё жарче, ещё страшнее и ещё желаннее одновременно, и я тихо, почти шёпотом, выдохнула:

— Да... только не останавливайся... пожалуйста...

Я лежала, распластанная на подушках, ещё дрожащая от предыдущего оргазма от его члена во рту, когда Кениг снова собрал мою влагу пальцами, обильно стекающую по складкам, и я почувствовала, как его ладонь мягко раздвигает мои ягодицы, а тёплый, скользкий палец возвращается к той самой маленькой, тугой дырочке, начинает гладить её нежными, почти невесомыми кругами, будто успокаивая, обещая, что всё будет хорошо. Я тихонько стонала и хныкала, потому что ощущение было странным, непривычным, но не страшным, скорее, как будто он открывал во мне новую дверь, за которой пряталось что-то тёмное и сладкое одновременно.

Он двигал пальцем медленно, осторожно, и мои мышцы сжимались вокруг него так сильно, что я невольно напрягалась, но Кениг тут же опускал голову и втягивал клитор в рот, посасывал его с влажным звуком, проводил языком широкими, ленивыми полосами, и я растворялась, расслаблялась, позволяя ему продвинуться глубже на две фаланги, потом ещё чуть-чуть, и боль была едва заметной, почти неощутимой на фоне обильной смазки и его бесконечной нежности. Он начал трахать меня пальцем так чертовски медленно и нежно, выводя почти полностью и снова вводя, и я вдруг почувствовала, как внутри всё закручивается, как будто тёплая волна поднимается от самого низа живота и разливается по всему телу.

Я прижимала его голову к себе, запутывая пальцы в светлых прядях, и в какой-то момент мне стало так хорошо, так невероятно хорошо, что я сама начала двигать бёдрами, насаживаться на его палец и на его язык одновременно, поднимаясь ему навстречу, опускаясь, словно танцуя на грани двух миров. Он вылизывал меня так, будто это был последний раз в жизни — глубоко, жадно, с причмокиванием и стонами, которые вырывались из его груди и вибрировали прямо у меня между ног.

Его свободные руки поднялись к моей груди, сжали её сильно, почти до сладкой боли, пальцы перекатывали соски, щипали их, тянули, и я выгибалась в его ладонях, чувствуя, как он сам стонет от процесса, как его дыхание становится прерывистым, как он наслаждается мной так же сильно, как я им. И тогда всё взорвалось: оргазм накрыл меня внезапно, мощно, я закричала, тело забилось в конвульсиях, ноги дрожали на его плечах, а он продолжал лизать, продолжал двигать пальцем, вытягивая из меня каждую каплю, пока я не обмякла, тяжело дыша, вся мокрая.

Он оторвался от меня только тогда, когда я уже почти потеряла сознание от удовольствия, и улёгся между моих ног, как довольный огромный кот, который только что вылакал целую миску сливок. Себастьян медленно и лениво вылизывал мои бёдра, складки, всё, до чего мог дотянуться, а потом поднял голову и начал облизывать свои губы, вытирать подбородок, щёки, всё лицо от моих соков, блестящих на его коже. Я смотрела на него едва дыша, и не могла удержаться от улыбки. Он выглядел таким довольным, таким счастливым, что у меня внутри всё переворачивалось от нежности.

— Ну что, малышка, — промурлыкал он, ухмыляясь хитро и загадочно. — Был у тебя когда-нибудь анальный секс?

Я напряглась на мгновение, но он тут же добавил, не давая мне испугаться:

— Спокойно, мы сначала попробуем классический, а потом... потом всё остальное, только если ты сама захочешь, обещаю.

Мои брови взлетели вверх, я посмотрела на него широко раскрытыми глазами и вдруг прыснула со смеху так звонко и счастливо, уткнувшись лицом в подушку, потому что этот мужчина, лежащий между моих ног, весь в моих соках, с этой своей чертовски уверенной улыбкой, только что подарил мне самый безумный оргазм в жизни и при этом заботился обо мне так, будто я хрустальная.

— Ты невыносимый, — выдохнула я сквозь смех, притягивая его к себе и целуя в мокрые губы. — И я тебя обожаю.

Я ещё лежала, вся размякшая и сияющая, когда Кениг поднялся на колени над кроватью, и в тусклом свете лампы он выглядел настоящим победителем: грудь тяжело вздымается, губы влажные и чуть припухшие, глаза горят тёмным, довольным огнём, а на щеках и подбородке всё ещё блестят мои соки. Он ухмыльнулся так широко и самодовольно, как делает это завоеватель мира и моей киски, что я невольно улыбнулась в ответ, и, не спеша, поднял свои спустившиеся штаны, аккуратно заправил туда всё ещё полувозбужденный, тяжёлый и невероятно красивый член, который даже в полувозбужденном состоянии выглядел угрожающе соблазнительно, и я почувствовала, как внутри всё снова сладко сжалось от одного только вида.

Потом он просто подхватил меня на руки, голую, влажную, пахнущую нами обоими, и понёс в ванную, будто я ничего не весила. Я уткнулась носом в его шею, вдыхая тёплый, чуть солоноватый запах его кожи, и тихо рассмеялась, когда он опустил меня на кафель душевой кабинки и вдруг скривился, оглядев тесное пространство.

— Мы тут вдвоём точно не поместимся, — проворчал он с притворным недовольством, чмокнул меня в висок и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы я слышала, как он ходит по спальне.

Я закусила губу, вытащила тампон, выбросила его и встала под тёплые струи, позволяя воде смыть с кожи всё: пот, его вкус, мой вкус, липкие следы наших безумств. Горячие капли стекали по груди, животу, между ног, и я закрыла глаза, прислушиваясь к телу: ни боли, ни спазмов, ни привычного тянущего ощущения внизу живота, только приятная, глубокая расслабленность и лёгкая, тёплая пульсация там, где он только что был языком и пальцами. Месячные будто отступили, поддавшись его заботе и моему счастью.

Через пять минут я выключила воду, вытерлась, вставила новый тампон, накинула большое мягкое полотенце и вышла в спальню, сразу уловив свежий запах чистой ткани и его кожи. Кениг уже успел поменять постельное и переодеться: белая облегающая футболка подчёркивала каждый рельеф его груди, плеч и рук, а серые спортивные штаны сидели низко на бёдрах, и я, конечно же, не удержалась и опустила взгляд ниже, где ткань отчётливо обрисовывала его полувозбуждённый член, который, похоже, и не думал успокаиваться. Я мысленно хихикнула: ну конечно, он же ненасытный, как и я, просто гребаные обстоятельства решили поиграть с нами в терпение.

Он лежал на кровати, лениво переключая каналы, но стоило мне появиться в дверях в одном полотенце, как пульт замер в его руке, а взгляд мгновенно нашёл меня: тёмный, внимательный, почти осязаемый, будто он снова раздевал меня глазами. Я прошла к сумке, достала чистые вещи и, чувствуя на себе его взгляд, шагнула за маленькую ширму у шкафа, чтобы переодеться. И тут же услышала его низкий, довольный смешок.

— Серьёзно, Эви? — голос был пропитан лёгкой насмешкой и нежностью. — Мы только что вытворяли такое на этой кровати, что стены до сих пор краснеют, а ты сейчас прячешься за ширму, потому что стесняешься переодеться при мне?

Я прыснула, чувствуя, как щёки горят, и вышла уже в длинной оверсайз-футболке, которая доходила до середины бёдер, и тонких пижамных шортиках, которые когда-то покупала именно потому, что они идеально обтягивали попку. Сейчас они сидели точно так же: мягко, но откровенно, и я нарочно медленно повернулась, давая ему полюбоваться.

— Не стесняюсь, — ответила я, подходя к кровати и забираясь к нему под бок. — Просто решила немного поиграть в приличную девочку... пока обстоятельства не позволяют быть совсем неприличной.

Я положила голову ему на грудь, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно под моим ухом, а его рука тут же легла мне на талию, пальцы лениво скользнули под край футболки и начали рисовать круги на голой коже.

— Два-три дня, — тихо промурлыкала я, проводя ногтем по его груди через ткань. — И я покажу тебе, что значит совсем неприличная девочка... так что запасайся силами, мой завоеватель мира и моей киски.

Кениг дёрнулся, будто я выстрелила ему прямо в ребра, и через секунду залился низким, глубоким смехом, тем самым, от которого у меня по спине разлилось опасное тепло.

— Завоеватель киски? — переспросил он, словно смакуя каждую букву. — Меня называли как угодно, но так, чёрт возьми, впервые. И...мне нравится, — отозвался он, вытягивая руку, чтобы притянуть меня для поцелуя.

Но он так и не коснулся моих губ.

Потому что в следующую секунду комната наполнилась звонким и спокойным, голосом телеведущей, как будто она обсуждала погоду, а не нашу жизнь.

— «...разыскиваются мужчина и женщина, предположительно террорист и его заложница...»

Мы оба замерли, как будто кто-то сжал воздух в комнате в тугой ледяной шар. Голос ведущей звучал так буднично, что от этого становилось ещё страшнее, словно она рассказывает о ком-то далёком, постороннем, хотя это — наша история, исковерканная так грязно, что у меня внутри что-то с хрустом оборвалось.

— «...мужчина — беглый солдат, подозреваемый в причастности к подрыву... женщина — солдат-медик, вероятно удерживаемая силой...»

На экране вспыхнули фотографии.

ЕГО.Моя.

На соседних сторонах телевизора, будто из какой-то уродливой сводки криминальных хроник, где нас превратили в чудовище и жертву, хотя правда такая другая, настолько другая, что от этого хотелось кричать.

Под пальцами его грудь застыла, как каменная плита. Он не двигался и не дышал. Он смотрел на экран так, будто кто-то разорвал его прошлое, настоящее и будущее одним единственным жестом.

КорТак сделали это.

Так подло, так расчетливо, так мерзко, будто мы — просто какой-то расходный материал, фигуры на доске, которых можно оклеветать, чтобы замести следы.

И ровно в тот момент, когда ведущая продолжила говорить, её голос плавился с кровавым биением моего сердца, в комнате раздался другой звук, от которого у меня мгновенно пересохло во рту.

Звонок.

Такой, бл*ть, звонкий и тихий одновременно, что резал тишину, как ножом. Звонил тот самый одноразовый телефон, который Себастьян купил «на всякий случай».

Я вздрогнула всем телом, будто меня ударили током, и резко подняла голову. Кениг тоже дёрнулся, его холодный, острый и такой же напряжённый взгляд метнулся к телефону. Телефон продолжал трезвонить, будто кто-то специально держал нас на острие гребанного ножа. Я слышала своё собственное дыхание, такое до боли прерывистое и слишком громкое.

Счастье, которое было здесь, между нашими телами пару минут назад, растворилось, как будто его никогда и не было, и на его месте поднимался холод, медленный, стальной, тот самый, который я ощущала перед операциями, когда знала, что может случиться всё, что угодно.

Мой голос едва не сорвался, когда я прошептала:

— Себастьян... кто... это?..

Но внутри я уже знала: этот звонок не мог означать ничего хорошего. И то, что сейчас перевернулось в его взгляде, та смесь ярости, боли и той хищной сосредоточенности, которую я видела на нём только в самые опасные моменты говорило мне одно:

Наши спокойные дни закончились.