Глава 14. Признание.

Плей-лист:Голая — tet baby & 84Nuestra Canción — BrunogW.D.Y.W.F.M? — The NeighbourhoodThe Beach — The NeighbourhoodНеужели это все любовь — MACAN & NAVAIYemma — TaycLapse — Black Math

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈Кениг

Мне, бл*ть, срывает крышу.

По-другому это не назвать, как будто каждый раз, когда она рядом, в голове что-то тихо щелкает, и я перестаю мыслить здраво. Просто чертовски сносит башню. С этой девушкой будто всё тело перестраивается на другой режим — на какой-то примитивный, дикий, где единственное, чего хочется, это прикасаться к ней, чувствовать под ладонями её тонкую, теплую и живую кожу, с тем самым запахом, который сводит меня с ума. Я не знаю, что со мной делает эта женщина, но, чёрт возьми, она будто залезла мне под кожу и поселилась там, не оставив ни единого шанса на спокойствие.

Когда я соврал пожилой женщине на ресепшене, сказав, что мы женаты, я сделал это даже не ради того, чтобы облегчить оформление номера — просто захотел увидеть её реакцию. Захотел, чтобы эта хрупкая, упрямая, дерзкая малышка вспыхнула до кончиков ушей, смутилась, запнулась, посмотрела на меня так, будто готова убить и поцеловать одновременно. И когда я склонился и коснулся её губ в этом случайно-неслучайном поцелуе, просто легонько, на секунду, словно пробуя на вкус, то я едва не сорвался. Потому что её дыхание, её запах, это мгновение, когда она инстинктивно приподнялась на цыпочки, чёрт, я бы, наверное, взял бы её тогда по-настоящему на стойке ресепшена, если бы не эта глазастая старуха за стойкой, сверлившая нас взглядом, будто мы собрались устроить секс-шоу.

А потом в номере... когда она стояла напротив меня, скрестив руки, стараясь выглядеть собранной и невозмутимой, но я-то видел, как её взгляд скользит по мне, как глаза предательски задерживаются на моих плечах, на груди, на шрамах, на руках... Как будто борется с собой, с этими своими чертовыми принципами, которые, похоже, она считает священными. И всё равно — я видел, как она хочет меня. Это было в её дыхании, в том, как дрогнули её губы, когда я подошёл ближе, как ресницы чуть дрогнули, как в глазах вспыхнуло что-то тёплое, жадное, едва заметное, но я почувствовал это, как разряд тока.

Я мог бы поцеловать её по-настоящему. Мог бы взять её в тот момент, когда она уже закрыла глаза, ожидая моего поцелуя, вся чуть подалась вперёд, будто забыв, где находится, но вместо этого я остановился. Коснулся уголка её губ, потом спустился ниже, туда, где нежная шея переходит в плечо, где кожа мягкая, где бьется пульс. Ооох, она, бл*ть, застонала. И этот звук, такой тихий, рваный и непроизвольный ударил в меня сильнее, чем выстрел в упор. Я едва не потерял контроль, едва не шагнул дальше, но отстранился. Потому что если я сорвусь — пути назад не будет.

Она смотрела на меня удивлённо, с какой-то растерянной смесью желания и непонимания, а я только усмехнулся, бросив ей фразу про дистанцию. Глупость, прикрытая её же фразой. Какой там к чёрту контроль, когда внутри всё горит, когда каждая клетка требует сорвать с неё эти чертовы моральные оковы и просто взять то, что она сама не решается себе позволить?

Но я не сделаю этого. Никогда. Не потому что не хочу, а наоборот, потому что хочу слишком сильно. Я не трону её, пока она сама не сделает шаг ко мне. Пока не посмотрит на меня тем самым взглядом, который говорит больше, чем слова. Пока не признает, что я ей нужен не меньше, чем она мне.

Я не тот, кто ломает женщин. Все, кто был со мной, знали, на что шли, знали, чего хотят. Я никогда не брал того, что не было мне отдано. И с ней — особенно с ней — я не переступлю этой черты. Потому что Эвелин не просто красивая картинка, не просто та, с кем хочется ночи и обычного траха на разок. Она будто светится изнутри каким-то дьявольским светом, от которого не отвести глаз. И если я хоть раз сорвусь, хоть раз позволю себе больше, чем можно, я уже не остановлюсь.

А пока пусть будет эта дистанция. Пусть смотрит на меня этими своими красивыми голубыми глазами, пусть губы снова дрожат, будто помнят мой поцелуй. Потому что рано или поздно она позволит мне подойти к ней ближе. И тогда я наконец смогу позволить себе всё то, о чём даже не смею думать вслух.

Я всё ещё думал об Эвелин, когда начал спускаться вниз по этой старой, скрипучей лестнице мотеля, где каждый шаг отзывался глухим поскрипыванием дерева. Воздух был пропитан чем-то терпким — смесью дешевого кофе, старого лака и легкого запаха жасмина от освежителя, который, казалось, цеплялся за одежду. Я шёл медленно, не торопясь, будто в голове еще переваривал то, что произошло между нами наверху, то, чего, по сути, не случилось, но отголоски чего всё еще жгли кожу, словно невидимый ожог.

Она осталась там, наверху, и я точно знал, что стоит мне задержаться хоть на секунду дольше, я не выдержу, вернусь, прижму её к себе, заглушу все эти слова, все принципы, этот её упрямый разум одним поцелуем. Но я всё же выбрал спуститься вниз. Иногда нужно выйти, вдохнуть холодный воздух, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей.

В холле всё было так же тихо, только часы на стене лениво отмеряли секунды, а старушка за стойкой всё так же сидела, как будто за все эти годы не сдвигалась ни на дюйм. Я вежливо кивнул ей, и направился к выходу, уже чувствуя, как вечерний воздух покалывает кожу, как где-то в груди глухо шевелится желание вырваться хотя бы на минуту из этого тесного, пропитанного ею пространства. Но на пороге меня будто что-то остановило.

Я развернулся на пятках и вернулся к стойке. Старушка подняла на меня взгляд поверх очков, и я заметил, как в её глазах мелькнула лёгкая настороженность, будто она подумала, что я забыл оплатить номер. Я опёрся ладонью о стойку и, чуть смягчив голос, сказал:

— Послушайте, не найдётся ли здесь поблизости машины на ходу? Хотел бы одолжить, всего на пару часов. Моя, похоже, не заводится, а я... — я позволил себе короткую паузу и чуть наклонил голову, будто говоря доверительно. — Хотел бы сделать моей жене подарок.

Я даже не ожидал, как легко это соскользнет с языка — моей жене. И, чёрт возьми, как это приятно звучало. Внутри что-то бодро отозвалось, какой-то странный, непривычный отклик. Может, потому что с ней всё казалось настоящим. Даже если это всего лишь выдумка.

Женщина тут же расплылась в улыбке, щеки пошли розовыми пятнами, будто я только что напомнил ей о собственных молодости и любви.

— Ах, как мило! — сказала она, хлопнув ладонями. — Сейчас мужчины редко делают такие вещи, — она потянулась к связке ключей, висящих на крючке, выбрала один, с ярко-красным брелоком, и, подмигнув, добавила: — Моя старая машина стоит у крыльца. Не красавица, но до города довезет. Возвращайте, когда захотите. Вашей жене повезло, видно сразу, вы хороший муж.

Я не удержался от ухмылки, но не потому что хотел казаться галантным, просто от её слов внутри будто что-то больно дрогнуло, так знакомо и почти забыто. Может, это было чувство... из моего прошлого, как на тот момент мне казалось, счастливого прошлого, но иногда жизнь вносит свои коррективы.

— Благодарю, мадам, — ответил я тихо, принимая ключи. — Постараюсь оправдать ваше доверие.

Она засмеялась, махнула рукой, мол, идите уже, не мешайте старому сердцу таять. А я, сжимая ключ в ладони, направился к двери. Холодный воздух встретил меня сразу и обжег кожу, словно напомнил, что мир за стенами мотеля всё ещё существует.

Я остановился на секунду у машины, это был старенький «Опель», матовый, с вмятиной на двери, и я вдруг поймал себя на мысли, что действительно хочу сделать ей подарок. Не просто из благодарности или из желания впечатлить, скорее потому, что впервые за долгое время я чувствовал, что хочу дать, а не просто взять. Может, купить ей что-то тёплое, или тот чёртов шоколад, который она любит, или просто что-то, что заставит её улыбнуться по-настоящему.

Когда я сел за руль и повернул ключ в замке зажигания, двигатель заурчал, как старый кот, проснувшийся от сна. Я тронулся с места и, нажав на педаль газа, дал машине хрипло загудеть. Старый мотор ответил натужно, но послушно, и я вывел авто на дорогу, чувствуя, как резина шуршит по потрескавшемуся асфальту. Ночной воздух сразу хлынул в салон, такой прохладный, с запахом бензина и сырости, с тем особым привкусом, который бывает только на окраинах, где жизнь будто замерла между прошлым и настоящим. Я не собирался оставлять следов, не собирался рисковать, поэтому чужая машина была лучшим решением. Пусть камеры фиксируют старый «Опель», а не тот внедорожник, на котором мы сюда добрались. Чем меньше совпадений, тем дольше мы остаемся невидимыми.

Я ехал с целью осмотреться, но больше на инстинктах, просто позволяя себе вживаться в обстановку. Город просыпался к ночи, я заехал в оживленный и блестящий центр, где витрины сверкают стеклом и рекламой, а другой, с подспудным ритмом, глухим пульсом улиц, где гудят кондиционеры, мигают редкие вывески, и где запах кофе смешивается с дымом от уличных шашлыков. Сумерки уже окончательно съели остатки дня, всё вокруг затопил мягкий электрический свет, и город будто стал другим существом, более хищным, более откровенным.

Я проезжал кварталы, и один плавно переходил в другой — дорогие бутики сменялись уютными кафе, а потом, почти незаметно, витрины становились проще, краска на фасадах облезшей, и вот уже начинался район, где за каждым углом чувствуется чужая жизнь, где на тебя смотрят настороженно из-за полуоткрытых дверей. Я медленно вел машину, внимательно скользя взглядом по лицам прохожих, по номерам машин, по отражениям в окнах. Ни одного знакомого силуэта, ни одной подозрительной тени. Всё слишком спокойно, и это, как ни странно, настораживало.

Камеры попадались нечасто, но я всё равно отметил их все: углы зданий, перекрёстки, светофоры. Город, похоже, не отличался особой технической оснащенностью, но всё же несколько линз, направленных в нужные стороны, могли стать проблемой. Я мысленно отметил улицы, где стоило не появляться, особенно если завтра придётся выбираться отсюда быстро.

Я свернул в сторону, проехал вдоль узкой аллеи, где под старым деревом целовалась парочка, а за ними стояла витрина круглосуточной булочной, освещённая мягким тёплым светом. Всё было так буднично, так обыденно, что на мгновение мне показалось, что я попал не на операцию, не в бегство, а просто в чужую жизнь, где всё текло спокойно и размеренно.

Потом я снова вырулил на центральную улицу. Рестораны, дорогие машины у входа, женщины в платьях и мужчины в костюмах — весь этот показной блеск, за которым всегда скрывается то же самое одиночество. Меня никогда не тянуло к такому миру. Всё это казалось искусственным, надуманным, и, может быть, именно поэтому я выбрал другой путь, тот, где нет фальши, но есть опасность в каждом действии и принятом решении.

Когда я наконец выехал из центра, город постепенно стал растворяться в темноте, уступая место тихим, обветшалым домам, и где-то вдалеке показались фонари, освещающие старую заправку. Я остановился, заглушил мотор и на минуту просто сидел, вглядываясь в отражение в стекле. Моё лицо скрывала тень, только глаза светились в темноте. Я подумал об Эвелин. Она, наверное, сейчас уже в душе — тёплая вода, пар, запах мыла. От этой мысли по телу прошла едва уловимая волна жара, и я сжал руль, чтобы вернуть себе самообладание.

Нет, сейчас не время для этого. Сейчас всё должно быть просчитано, каждый шаг, каждая деталь. И всё же... где-то глубоко внутри я уже знал, что ради неё готов нарушить собственные правила. Даже если потом придётся платить слишком высокую цену.

Я снова завёл мотор. Машина загудела, дребезжа всем корпусом, и я направился обратно к ней.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Серьёзно — к чёрту самообладание, к чёрту дисциплину, к чёрту все правила, которые я когда-то установил для себя. К черту! Я всего лишь хотел вернуться в номер, бросить ключи на тумбочку и убедиться, что с ней всё в порядке. Но стоило открыть дверь и услышать этот тихий, едва различимый звук: сдавленный вздох, какой-то жалобный шорох, как сердце ухнуло в пропасть, и я понял, что попал.

Эвелин была в душе. Сквозь шум воды, приглушенный стеклом, доносились звуки, в которых было что-то невозможно личное, такое интимное, что я должен был бы сразу отойти, дать ей пространство, уйти к чёрту, но я не двинулся. Потому что слышал её мягкие и нежные, бл*ть, стоны. Потому что знал это дыхание уже наизусть. Потому что в этих приглушенных звуках, в этой искренности, будто случайно сорвавшейся с губ, я услышал своё имя. Мой голос застрял в горле, дыхание оборвалось, и в груди словно вспыхнуло что-то дикое, первобытное, такое, что невозможно укротить ни разумом, ни силой воли.

Я двинулся вперед не в силах больше сдерживаться, подошел к двери, и совсем слегка потянул за ручку, толкнув дверь от себя. Мой взгляд нашел хрупкий силуэт и я застыл рассматривая в приглушенном свете под потолочной лампы нежную фигуру Эвелин.

Я сглотнул вязкую слюну. Мое горло онемело, а пальцы сжались в кулаки, я всеми силами старался сдерживать свой крошащийся в щепки самоконтроль. Эта девочка... она сведет меня с ума. Я никогда не видел девушку прекраснее нее. Ее манящие изгибы, будто нарочно извивались над струями горячей воды, отвлекая все свое внимание на себя. Мой взгляд нашел ее округлую грудь и маленькие набухшие соски. О, мои губы и язык отлично бы смотрелись на них.

Я почувствовал, как штаны в области паха натянулись слишком стремительно, отчего калейдоскоп ощущений в мозгу обострился.

Я стоял в полутьме, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, и думал только об одном, о том, что она сейчас там, в нескольких шагах от меня, и что я никогда ещё не был так близко и одновременно так далеко от потери контроля. Бог знает, я не святой, но всё это другое. Слишком много в ней света, слишком много жизни, чтобы к ней прикасаться просто так.

Мой цепкий взгляд прочертил дугу вниз, по ее округлым бедрам и мягкой заднице, что приковывала к себе мои глаза каждый раз, когда эта чертовка проходила мимо меня. Затем вниз, по её стройным ногам и снова вверх к лицу, на котором застыла маска благоговения. Она настолько забылась в приятных и опьяняющих ощущениях, что даже не услышала, как я вошел в комнату.

Я повторно мазнул взглядом по её соблазнительной фигуре и остановился на руке, что ритмично двигалась в такт её бедрам. Клянусь, я не видел ничего более сексуального, чем эта картина. Все мои чувства обострились разом, мышцы налились свинцом, а в голове взвыл уран мыслей и чувств, которые подкидывали моему воспаленному сознанию, что бы я хотел сделать с Эвелин прямо здесь и сейчас.

Я, бл*ть, не кончал в штаны со времен школы.

Но только один взгляд на доставляющую себе удовольствие Эви, с сорвавшимся с её губ моим именем, заставил меня сделать это, как какого-то сопливого мальчишку. Я тяжело выдохнул и облокотился локтем о дверной косяк приводя дыхание в норму.

Она — не очередная ночь, не просто тело, не кусок мяса, и не способ забыться. Она — как пламя, которое может спалить всё, что во мне есть, если я поддамся. А я, бл*ть, поддамся её чарам. С гребанным удовольствием.

Когда звук воды стих, я успел отойти от двери, будто отступая ото сна, и в тот же миг ощутил, как мышцы дрожат от сдержанности. Я слышал, как она вышла, как тихо шуршала тканью, как касалась чего-то в сумке, это движение заставило меня зажмуриться. Я стоял, отвернувшись, как будто это могло помочь, но перед глазами всё равно стояла она — мокрые волосы, капли на бархатной коже, мягкий силуэт, сотканный из света и тени.

В этот момент я понял: меня тянет к ней так, что это уже не просто желание. Это зависимость. Сладкая, разрушающая, такая, из которой не выбраться живым. Мне нужно держать дистанцию. Но чёрт, как же тяжело это делать, когда каждый её вздох прожигает мне кожу, а имя, вырвавшееся из её уст, еще звучит у меня в голове, как откровение и как признание, от которого невозможно спрятаться.

Я держал в руках чистую одежду, собирался пойти в душ, но в тот момент дверь ванной открылась, и Эви вышла. Капли воды скатывались по её шее, по плечам, по ключицам, исчезая где-то в мягкой ткани полотенца, которое она придерживала одной рукой. Она застыла, заметив меня, как будто мир вокруг оборвался на полуслове.

— Когда ты вернулся? — спросила она. Она судорожно сглотнула, ее голос был тихий, едва слышный.

Я замер, сжал в пальцах ткань так сильно, что костяшки побелели.

— Только что, — ответил.

Она будто хотела что-то добавить, но я не дал ей времени. Прошёл мимо, чувствуя, как её взгляд скользит по моей спине, по затылку, словно горячее дыхание. Захлопнул за собой дверь душа чуть резче, чем хотел, и опустил взгляд вниз.

Ткань брюк натянулась болезненно. Смешно и унизительно до жжения, до какого-то звериного бессилия. Я вдохнул глубже, как будто мог просто втянуть в себя воздух и вытолкнуть всё это наружу, но не вышло. Только сильнее ударило в виски.

Я скинул одежду, не глядя. Всё полетело в ту же кучу, где уже лежали её вещи, влажные, тёплые, и с её запахом. И этот запах будто впился в кожу, в память, в то место, где давно уже не было ничего живого.

Я включаю воду, и она сразу же оживает, обжигает и бьет по коже, по шее, по плечам, по груди, будто смывает не просто грязь дороги, а тяжелые, липкие, глухие от усталости и злости дни. Душевая кабинка мала, слишком мала для меня: я едва умещаюсь, плечи цепляют холодные стены, локти скользят по плитке, и каждое движение отзывается в теле гулом, как от внутреннего напряжения, что давно стало второй кожей.

Я наклоняюсь, упираюсь ладонями в стену, горячая вода льётся по спине, по лопаткам, и мышцы под ней вздуваются, двигаются, будто живая сталь. С каждым дыханием они перекатываются под кожей, мощные, натянутые, будто готовые рвануть в бой даже здесь, в этой крошечной комнатке. Капли стекают по ребрам, по предплечьям, по венам, бьющимся на руках, и кажется, будто я растворяюсь этой в жаре, в шуме, в собственном теле, в этой странной, мучительной жажде покоя.

Я закрываю глаза и вижу её. Здесь, в этом же пространстве, всего минуту назад. Её силуэт, очерченный паром. Её дыхание, её лёгкое движение, едва заметное, но почему-то более реальное, чем всё, что я знал за последние годы. Я чувствую, будто она всё ещё здесь, в воздухе, в плитке, в воде, которая теперь бьет по мне с той же нежностью, с какой касалась её. И это... сводит с ума.

Я стискиваю кулаки, сжимаю челюсть так, что сводит зубы. Чёрт. Как она это сделала? Как сумела пробраться в мою голову так быстро, так тихо, как будто всегда там была, просто ждала момента. Я привык быть камнем, стеной, безмолвным оружием, которое не задаёт вопросов. Но с того дня, как встретил её, что-то в этой броне треснуло.

Я думаю о Рихтере, о его словах, о том, как он лгал, так спокойно и профессионально, как будто это было просто частью работы. Я вспоминаю тот момент, когда я согласился, когда поверил, что у меня ещё есть шанс вернуть то, что отняли: карьеру, уважение, место в системе, где я чувствовал себя нужным. И теперь понимаю: это была ловушка. Они просто использовали меня снова, как инструмент, как расходный материал, как пушечное мясо.

Но, чёрт возьми... если бы не это, я бы не встретил её. Эвелин. Моё наказание и мое спасение в одном лице.

Вода обжигает, но я не выключаю её. Пускай жжёт, пускай оставляет следы — я заслужил. За каждое имя, которое вычеркнул из этого мира, за каждый приказ, который исполнил, не глядя в глаза. Я заслужил этот жар, это странное чувство, когда боль смешивается с чем-то... почти живым. Почти человеческим.

Я наклоняю голову, позволяю воде течь по лицу, впервые не пытаюсь бороться с тем, что чувствую. Просто стою, дышу, и думаю о ней, как о единственном, что заставило этот день не быть пустым.

Пар окутывает меня плотной завесой, и кажется, будто я выхожу не из душа, а из какого-то другого измерения, тяжёлого, жаркого, в котором оставил все мысли, сомнения и ту бесконечную внутреннюю борьбу, что только сильнее выматывала меня. Горячие капли скатываются по коже, теряются на груди, по пути цепляясь за полотенце, а в голове странная пустота, будто каждое биение сердца звучит гулко, в упор, прямо в висках. Я делаю шаг вперёд и вижу её.

Эвелин сидит на краю кровати, и на миг мне кажется, что время действительно умеет останавливаться. Полотенце, тонкое, белое, едва держится на её теле, как будто само просит сдаться, сползти, раскрыть, показать больше. Её пальцы вцепились в ткань с силой, и я вижу, как дрожат её пальцы, но эта дрожь не от холода, здесь жарко, слишком жарко, а от чего-то другого, более опасного, того, что невозможно спрятать ни под словами, ни под тканью.

Наши взгляды встречаются, и всё внутри меня замирает. Этот взгляд совсем другой. В нём уже нет осторожности, страха, растерянности. Там что-то новое, тёплое и зовущие, но при этом непонятно опасное. Я чувствую, как будто кто-то тихо, медленно развязывает внутри меня узлы, которые я годами плотно и намертво затягивал, чтобы ничего живого туда не просочилось.

Я тяжело сглатываю, как будто глотаю камень. И вдруг понимаю — она не переоделась. Просто сидит, будто ждала меня. Будто знала, что я выйду именно так, обнажённый, прикрытый лишь этим тонким и жалким полотенцем.

Я отворачиваюсь, стараясь спрятать всё, что происходит со мной, тянусь ко второму полотенцу, будто этот жест способен вернуть хоть какую-то нормальность, стереть напряжение из воздуха. Но сто́ит мне только коснуться ткани, как я слышу, едва заметно, но отчётливо:

— Себастьян...

Я замираю. Её голос не похож на прежний, не такой, каким она обычно говорит со мной. Он мягкий, почти шёпот, но в нём есть что-то, что пробивает броню сильнее любого оружия. Я чувствую, как по спине пробегает дрожь, как будто каждая капля воды вдруг превратилась в ток, и тело само реагирует без воли и контроля.

Медленно поворачиваюсь к ней. Она сидит всё так же, но в глазах уже робкое, но упрямое пламя, будто она сама не до конца понимает, что делает, но уже не может остановиться. Между нами густой, липкий, и тягучий воздух, и я ощущаю, как этот момент растягивается, становится вечностью.

Я не двигаюсь, боюсь даже дышать громче. Потому что стоит только сделать шаг и это всё перестанет быть просто напряжением. Это станет чем-то другим, необратимым.

Эвелин поднимается медленно, будто боится спугнуть что-то хрупкое, каждый её шаг ко мне я ощущаю как удары в висок, такие же ровные и отмеренные, но с каждым ударом всё ближе. Воздух между нами становится плотным, вязким, и я почти чувствую, как он дрожит, когда она останавливается в шаге от меня. Её взгляд неотвратим, прямой, и в нём нет ни капли страха, только это странное, мягкое, но решительное сияние, в котором тонут все мои доводы, всё то, что я привык считать здравым смыслом.

— Я чувствую... что-то, — говорит она, и голос у неё немного дрожит, не от неуверенности, а от внутреннего жара, который она, кажется, не в силах больше удерживать. — Что-то, что я не чувствовала уже давно. Я пыталась остановить это, пыталась убедить себя, что это неправильно, что я не должна... — она чуть сжимает губы, будто ищет нужное слово, и смотрит на меня с каким-то тихим отчаянием. — Но, видимо, мои чувства к тебе сильнее меня.

Я хочу что-то сказать, но не успеваю. Её ладонь ложится мне на грудь, прямо туда, где должно биться сердце, и я почти уверен, что оно сейчас стучит так громко, что она может его услышать. Её пальцы горячие и тонкие, а касание лёгкое, но мне кажется, будто под кожей всё сжимается, как пружина, готовая вот-вот сорваться.

А потом в ход идет вторая рука. Она касается моей щеки, и это прикосновение совсем другое, оно такое мягкое, как извинение и одновременно просьба остаться рядом, как признание в том, чего не собиралась говорить. Большой палец скользит по моей нижней губе, и от этого простого, почти невинного жеста внутри всё взрывается. Я прикрываю глаза, дышу неровно, тяжело, стараясь удержать себя в границах реальности, но всё расплывается, словно пар, и остаётся только она, её чертов запах, её тепло, и это чудовищное, безжалостное желание, которое я с каждой секундой удерживаю всё труднее.

Я медленно сглатываю, будто во рту пересохло, и, не открывая глаз, беру её руку в свою. Тепло её ладони бьёт в кожу, как ток, и всё же, я убираю её, медленно и аккуратно, не потому что не хочу, а потому что если не уберу, то не смогу остановиться.

— Эвелин... — мой голос хриплый, низкий, и я слышу, как он тяжелеет. — Ты можешь ошибаться в своих чувствах. В том, что ты сейчас чувствуешь ко мне.

Она делает шаг ближе, не сводя с меня глаз, и я вижу, как по её груди сползает край полотенца, но она будто не замечает.

— Ошибаться? — тихо переспрашивает, и в этом тоне что-то почти вызывающее, как будто она не согласна с моей реальностью.

Я глубоко вдыхаю, стараясь найти слова, которые смогут хоть как-то удержать эту грань между нами, ту, что уже едва различима.

— Не так давно ты сказала, что не можешь чувствовать ничего к человеку, который чуть не убил тебя, — произношу я глухо, и вижу, как её глаза чуть дрогнули. — И ты была права, Эвелин. Я действительно хотел убить тебя, я должен был. Это был приказ и моя работа. Я не думал тогда о тебе как о человеке, думал, как о цели. И, чёрт возьми, если бы не... — я обрываю себя, чувствуя, как что-то внутри обжигает изнутри. — Если бы не ты, всё уже давно было бы кончено.

Она молчит, глядя прямо на меня, будто пытается найти в моих словах ложь, но её там нет. Я не оправдываюсь, я просто признаю факт.

— Я отнял у тебя выбор, — говорю я тише, почти шёпотом. — И это то, чего я не могу забыть. Поэтому, возможно, ты путаешь свои чувства. Возможно, всё, что ты сейчас чувствуешь ко мне, — просто следствие страха, стресса и ошибочной близости. Иллюзия, созданная тем, что мы застряли вместе.

Я вижу, как её губы дрогнули, будто она хочет возразить, но я всё же продолжаю, не давая ей перебить:

— Я не тот, кто может дать тебе что-то, кроме риска, Эвелин. Я не могу обещать безопасность, не могу дать тебе нормальную жизнь, ни покой, ни стабильность. Всё, что я умею — это выживать, и уничтожать то, что угрожает. И когда всё закончится, когда мы выберемся отсюда, эти чувства пройдут. Ты поедешь своей дорогой, я своей. И, возможно, однажды ты поймёшь, что всё это было просто... ошибкой.

Между нами снова наступила вязкая, и безысходная тишина. Но в её взгляде нет ни тени согласия, и в эту секунду я понимаю, что какими бы словами я ни пытался оттолкнуть ее, она всё равно стоит здесь. Всё равно смотрит на меня так, как никто никогда не смотрел.

Я даже не успел осознать, что произошло. Один миг и она стоит передо мной, с глазами, в которых всё кипит, всё пылает, как будто в ней что-то окончательно сорвалось, а в следующий момент, она уже здесь, совсем рядом, и я чувствую, как её пальцы впиваются в мои плечи, как её дыхание обжигает кожу на шее, и мир, кажется, сжимается до этой единственной точки между нами.

Она решительно тянет меня на себя, так, будто больше не собирается жить по правилам, которые раньше так тщательно выстраивала между нами. Я не успеваю даже вдохнуть, как её губы накрывают мои жадно и горячо, с какой-то отчаянной мольбой, в которой смешалось всё: боль, желание, усталость, страх, влечение, и, чёрт возьми, что-то, что я не могу назвать, потому что от этого слова мне станет по-настоящему страшно.

Она целует меня глубоко, как будто хочет вырвать из меня всё то, что я пытался спрятать. Её губы мягкие, вкус такой сладкий, горячий, живой, и я ощущаю, как внутри меня рушится каждая, до этого выстроенная стена. Я не сопротивляюсь. Я просто поддаюсь, как будто всё это время только этого и ждал.

Эвелин цепляется сильнее, её пальцы проникают в мои волосы, сжимают их у затылка, чертовски крепко, даже больно, но это приятная боль, та, которая не унижает, а возвращает к жизни. Я стону прямо ей в рот, приглушённо, потому что не могу больше держать это в себе, и прижимаю её к себе так, что между нашими телами не остаётся ни миллиметра расстояния. Я чувствую, как под моими ладонями напрягаются её мышцы, как горячее полотенце, едва удерживающееся на ее теле, скользит по коже вниз к моим ногам, и этот звук, шелест ткани по ее телу, сводит меня с ума.

Я сжимаю её сильнее, как будто боюсь, что если ослаблю хватку, она исчезнет, растворится, как мираж, оставив меня одного в этой серой, гулкой пустоте. Её дыхание сбивается, наши губы снова и снова находят друг друга, и этот поцелуй уже не о желании, не о страсти... это отчаянная попытка выжить, утонуть друг в друге, забыть всё, что было до этого момента.

Я не верю, что это происходит. Не верю, что она сама тянется ко меня, что её губы ищут мои, что её руки держат меня, будто боятся отпустить. Все мои клятвы и её принципы, мой холодный рассудок, буквально всё тонет под напором ее тепла.

Она отрывается на секунду, и я вижу, как у неё дрожат губы, как на щеках играет тень от света, льющегося из ночника, и я едва не говорю что-то, хоть что-то, чтобы вернуть себе контроль, но она снова касается меня, снова стирает все слова одним коротким движением языка, и я понимаю, что, возможно, именно это и есть то, чего я так боялся: когда ты перестаёшь быть хозяином себе, а просто живешь, чувствуешь, дышишь, потому что рядом — она.

Я слегка склоняюсь к ней, беру под бедра и усаживаю на свою талию, я испытываю дикий восторг, когда её стройные ноги машинально обхватывают меня, а её горячая обнажая плоть льнет к моему животу. Я чувствую этот жар так отчетливо, что он пробирается в мою голову сквозь наш поцелуй, на котором я был сосредоточен до этого. Я что-то мычу ей в губы и в два шага прижимаю её тело к стене напротив. Ладони блуждают по её бедрам, мягкая кожа такая теплая и нежная, отчего мне хочется прикасаться к ней постоянно. Мои руки тянутся ниже к её сердцевине, и одно лишь прикосновение моих пальцев к её киске заставляет нас обоих выдохнуть со стоном в губы друг друга. Я нахожу её маленький клитор и обвожу его круговыми движениями — Эвелин откидывает голову назад, прикрывает глаза и прикусывает нижнюю губу. Ее бедра сами насаживаются на мои пальцы и она стонет.

Я опускаю взгляд на неё, вижу каждую черту, каждый оттенок эмоций, и понимаю, что она сама ведёт игру так же, как ведёт меня, и это невероятно возбуждает и одновременно удивляет, потому что я привык быть тем, кто контролирует, кто решает, кто принимает решения, но здесь, с ней, я вынужден подчиняться её желаниям, и в этом подчинении я нахожу что-то новое, необъяснимое, живое, настоящее и чертовски сексуальное.

Моё дыхание смешивается с её, каждый вдох словно откровение, каждая секунда на вес золота, и я понимаю, что это не просто момент страсти, это признание взаимной силы, желания и доверия, и я могу лишь быть рядом с ней, держать, ощущать, и позволять ей чувствовать, что её выбор — её власть, а моя решимость быть с ней — лишь отражение того, что она пробудила во мне.

Я чувствую, как её пальцы снова впиваются в мои волосы на затылке, сжимают их с такой силой, что от этого по телу пробегает жар, от которого сердце бьётся быстрее, а тело напрягается до предела, будто каждая клетка ждёт, что вот-вот произойдёт что-то необратимое, а её слова, шепотом, прямо в мои губы, с такой откровенной смелостью и злостью, что я едва успеваю дышать, заставляют меня терять контроль:

— Себастьян... — её голос тихий, чуть прерывается, и я ощущаю дрожь, проходящую по её телу. — Не смей, бл*ть, говорить мне, что мне делать, и не смей решать за меня... — она делает паузу, словно собирается с силами. — Но... я должна признать... ты был прав... ты был прав, когда говорил, что я хочу тебя с того самого момента, как ты появился на форпосте... и... я... я прикасалась к себе с мыслью о тебе. Кончала с мыслью о тебе глубоко во мне.

Дерьмо. Я твердый. О да, бл*ть, я очень твердый.

Каждое её слово будто остриё, пронизывающее меня насквозь, и я чувствую одновременно вспышку желания и странную, почти болезненную трепетность, ведь она открывает мне свои самые интимные, скрытые мысли, которые не предназначались никому, кроме меня. Моя рука, которая всё это время держала её, дрожит, едва заметно, и я мягко прижимаю её к себе, чувствуя тепло её тела, ощущая пульс её сердца под моей ладонью, который так же быстро стучит, как и моё собственное. Вторая рука двигает пальцами и находит её горячий вход, я медленно поглаживаю его и ввожу один палец. Эвелин закатывает глаза и шипит, натягивая волосы на моем затылке до приятного больнее.

— Эвелин... — тихо, почти шепотом, зову я. — Ты можешь говорить всё, что хочешь, признавай всё, что чувствуешь... потому что я хочу слышать это. Я хочу знать, что ты чувствуешь, что думаешь... что хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя, — я слегка наклоняюсь к ней, не для поцелуя, а чтобы её слова были моими собственными, чтобы мы оба ощутили этот момент целиком и без остатка. — Ты свободна в своих чувствах. Ты сама выбираешь, куда вести нас, и я... я лишь следую за тобой.

Я чувствую, как её дыхание налаживается на ритм моего, как руки дрожат на моей груди, как ногти впиваются в мою кожу, а я всё сильнее ощущаю её близость, её доверие, её искренность, и в этот момент понимаю, что всё остальное — страх, прошлое, правила — растворяется. Здесь есть только она и я, наши тела, наши желания, наше признание, и я больше не хочу удерживать себя, не хочу ждать. Я готов быть с ней в каждом мгновении, слышать её, чувствовать её, принимать её... и всё это не просто как желание, а как необходимость.

Она сжимает мой палец, быть в ней ощущается так приятно, будто маленький пожар, который может сжечь меня, если она только того пожелает. Я ввожу и вывожу палец, её смазка стекает по тыльной стороне ладони и кисти на пол. Второй рукой я слегка приподнимаю её так, чтобы её грудь была на уровне моего рта и я не теряя времени накрываю её сосок своим ртом. Ее вкус переполняет мой рот. Эвелин стонет и начинает ерзать в моих руках. Я продолжаю трахать её киску своими пальцами ускоряясь и с каждым разом я ориентируюсь на сиплые звуки её стонов. Я чувствую, что Эвелин близка к тому, чтобы кончить.

Я понимаю, что мы оба на грани, и это не просто страсть, это необходимость, которую невозможно игнорировать, но я всё еще контролирую ее удовольствие своими пальцами, позволяя себе владеть этим моментом, потому что она выбирает меня так же, как я выбираю её. Я хочу, чтобы она подольше цеплялась за грань разума, прежде чем поддаться этому удовольствию.

— Komm schon, Baby, zeig mir, wie du fertig bist, — рычу я, чувствуя, как она сжимает палец и добавляю второй.

Эвелин стонет еще громче, пока я двигаю ими в ней. Мой язык вырисовывает круги на её соске, затем я отпускаю её грудь с причмокиванием и припадаю ко второй. Ее пальцы путаются в моих волосах, она что-то хнычет моля о большем, но слова тонут в ее нежных стонах и я ускоряюсь.

Эвелин кончает с протяжным, тихим стоном. Я чувствую, как её дыхание сбивается, становится неровным. Её тело дрожит в моих руках, и я чувствую это дрожание каждой клеткой, как ток, проходящий по венам, как что-то запретное, но слишком живое, чтобы отстраниться. Свет в комнате мягкий, он будто расплавляется на её коже, повторяя очертания плеч, ключиц, шеи и груди, тех мест, которых я касался.

Она шепчет моё имя, неосознанно, едва слышно, и в этот миг всё вокруг будто растворяется: стены, шум, время. Есть только это касание, только это имя сорвавшееся с её губ, как вспышка, как внезапная тишина перед бурей, когда всё тело говорит за неё то, чего не осмеливается сказать разум.

Я не двигаюсь, только держу её, позволяя ей быть в этом мгновении, позволяя себе забыть всё, что должен был помнить. И когда напряжение между нами, накопленное за дни, наконец отпускает, я просто закрываю глаза и утыкаюсь носом в её шею, потому что другого способа выдержать этот миг нет.

Она приходит в себя не сразу, будто возвращается из другой реальности, где всё было слишком ярко, слишком сильно, чтобы принадлежать этому миру. Я чувствую, как её дыхание постепенно выравнивается, как её сердце всё ещё бьётся где-то под моей ладонью, быстро, сбивчиво, будто оно не хочет отпускать то, что только что произошло. Её кожа горячая, почти обжигающая, а на лбу тонкая испарина, она красива до безумия, до той степени, когда даже взгляд становится опасным.

Эвелин открывает глаза, и в них ещё плывёт тот самый туман, где смешаны нежность, удивление и что-то, от чего мне становится трудно дышать. Она тихо улыбается, чуть касаясь моих губ своими, как будто проверяет, не исчез ли я, не сон ли это всё, и шепчет таким мягким голосом, что он почти сливается с шумом её дыхания:

— Ты всё испортил, Кёниг. Теперь мне будет невыносимо от мысли, что ты видел как я мастурбирую в душе.

Я не нахожу, что ответить. Просто смотрю на неё, на изгиб её шеи, на лёгкое движение плеч, на то, как прядь светлых волос прилипла к щеке. Она сидит в моих руках, такая нежная и страстная одновременно, и кажется, будто всё вокруг существует только ради этого мгновения.

— Я ничего не хотел портить, — отвечаю наконец, глухо и низко. — Просто не мог не смотреть, не мог иначе.

Она усмехается, качает головой, касается пальцами моей щеки.

— Вот именно, — говорит. — Ты никогда не можешь иначе. И, наверное, поэтому я...

Она не заканчивает фразу, но я и так понимаю, что она хотела сказать. В груди всё сжимается от осознания того, насколько она хрупка, насколько реальна, насколько опасна для меня. Я скольжу взглядом по её телу, по очертаниям плеч, по линии груди, по розовым и выпуклым от все еще теплившегося в ней возбуждения соскам, по тонкой талии, в которых столько естественной женственности и нежности, и мне хочется запомнить каждую деталь, будто я не увижу её больше никогда.

— Эвелин, — говорю я, не отводя взгляда. — Если бы ты знала, как это выглядит со стороны.

Она поднимает брови, будто не понимает.

— Что именно?

— Ты, — отвечаю я. — Когда дышишь вот так, когда тихо стонешь мое имя, когда смотришь на меня... будто можешь остановить весь этот чёртов мир одним движением.

Она тихо смеётся, но в её смехе слышится дрожь, она прикусывает губу.

— Себастьян...

— Ммм.

— Хочу тебя прямо сейчас.

Я почти что теряю рассудок, когда она снова тянется ко мне, её пальцы впиваются в мою кожу, будто ей мало воздуха, мало меня, мало всего, что происходит между нами. Она обнимает меня и шепчет что-то в мою шею, что заставляет кровь стучать в висках, а затем целует в шею, и я не думаю, не рассуждаю, просто поддаюсь этому, позволяю себе то, чего не позволял уже давно — быть ведомым, а не ведущим. Её губы жадные, дыхание горячее, и мир будто сжимается до этой кровати на которую я опрокинул нас обоих, до её тела, до нашей общей безумной слабости.

Я сорвал полотенце со своих бедер, развел её ноги и провел головкой члена по её киске размазывая влагу по ее естеству, уже готовый войти. Но вдруг она вздрагивает, так резко, словно кто-то выдернул из неё дыхание. Я едва успеваю понять, что происходит, как она отталкивает меня, но не грубо и не враждебно, а просто в панике, будто от чего-то внутреннего. Её глаза испуганные и растерянные всего на секунду встречаются с моими. А через секунду я уже вижу только её спину, вижу, как она вырывается из моих рук, как будто бежит не от меня, а от чего-то внутри себя. Дверь ванной захлопывается, звук удара эхом отзывается в груди.

Еще мгновение назад она была рядом, горячая, живая и изнывающая от желания в моих руках, будто мир вокруг перестал существовать, будто остались только мы вдвоем, и только это дыхание, этот пульс. Её слова, сорвавшиеся почти на выдохе — «мне мало... хочу тебя...» — всё ещё отдаются эхом где-то в голове, как удар током.

Я сижу какое-то время, всё ещё чувствуя тепло её кожи на ладонях, как будто не успел отпустить её окончательно. Воздух тяжёлый и липкий, пропитан чем-то нереальным. Я встаю, поднимаю и поправляю полотенце на бедрах, хотя это глупо, оно не спасает от этого ощущения неловкости, удивления и колом стоящего члена...

Подхожу к двери и стучу. Не слишком громко, чтобы не напугать.

— Эвелин... — голос звучит глухо, будто из другой комнаты. — Ты... всё в порядке?

За дверью я слышу только молчание и шум воды, она, возможно, специально включает её, чтобы не слышать меня. Или чтобы я не слышал чего-то, что по ее мнению слышать не должен.

— Эви, — повторяю, чуть сильнее. — Если я сделал что-то не так... ты можешь просто сказать. Я не идиот, я пойму.

Опять тишина. Я пытаюсь перевести всё в шутку, потому что иначе не выдержу этого молчания.

— Если ты решила убить мое мужское эго, то у тебя получилось, — улыбаюсь, хотя на душе камень. — Но предупреждай заранее, ладно? Я к таким атакам не готов.

Ответа нет. Ни звука.

Я замираю, прислоняюсь лбом к холодной двери. В груди что-то тянет, неприятно и остро.

— Детка, что происходит? Я сделал что-то не то?

Я не злюсь. Честно. Я просто не понимаю. В её взгляде не было страха, только... боль, будто случилось то, чего она не ожидала.

Я продолжаю стоять у двери, ладонью упираясь в холодное дерево, чувствуя, как на коже ещё живёт тепло её тела, пульсирующее, будто память, впитанная в пальцы. Воздух вокруг был тяжёлый, плотный, пропитанный ароматом её волос, дыханием, тем безумным, сбивчивым ритмом, в котором секунды назад билось всё между нами. И теперь, на фоне этой густой тишины, звук воды за дверью резал слух почти болезненно.

— Эвелин?.. — позвал я негромко, и мой собственный голос прозвучал грубее, чем хотелось. В ответ ничего. Только плеск, будто она пыталась смыть с себя что-то.  Я прижался к двери, чувствуя через дерево слабое эхо её движений, и с хриплым выдохом попытался перевести всё в шутку:

— Я что, сказал что-то не то? Или сделал? Если да, то... просто скажи. Не убегай от меня, kleine Flamme.

Усмехнулся сам себе, но без радости и довольно сухо. В груди было странное ощущение: не злость, не растерянность, а что-то вроде беспомощности. Я привык понимать людей с первого взгляда, но в её глазах, перед тем как она оттолкнула меня, не было ничего, что я мог бы объяснить. Ни страха, ни стыда, а просто вспышка паники, отвергнув меня, она оставила за собой привкус металла во рту.

Я уже собирался отойти, когда замок тихо щёлкнул. Дверь приоткрылась, ровно настолько, чтобы между нами появилась узкая щель. Я замер. Она выглянула, её щеки пылали, дыхание неровное, взгляд мутный и блестящий.

— Себастьян... — её голос прозвучал мягко, чуть дрожал.

— Что с тобой? — спросил я осторожно, чувствуя, как где-то под рёбрами снова шевелится то самое, от чего я только что пытался избавиться.

Она переминалась с ноги на ногу, не глядя прямо на меня. Я видел, как она кусает губу, будто борется сама с собой.

— Мне... кое-что нужно, — сказала она и сразу опустила глаза.

— Что именно? — я сделал шаг ближе, непонимающе нахмурился. — Тебе плохо?

— Нет, — перебила она быстро. — Просто... — вдохнула глубже, словно собираясь прыгнуть в холодную воду. — У меня... пошли месячные, — выдохнула почти неслышно, краснея сильнее. — И мне неловко просить, но... мне нужны тампоны. Прямо сейчас.

Мир замер. Я, человек, прошедший десятки операций, привыкший реагировать за секунды — просто, бл*ть, стоял, как идиот. Мозг будто завис, показыва перед глазами «Ошибка 404». Она стоит передо мной, смущённая, голая и соблазнительная, и всё, что только что кипело в моей крови, мгновенно сменилось чем-то другим, странным, тёплым и абсолютно нормальным.

Дверь снова мягко закрылась, почти извиняюще. Несколько секунд я смотрел на неё, как на что-то невероятное, потом медленно провёл ладонью по лицу.

— Хорошо, — хрипло выдохнул я наконец. — Скоро буду.

Привычным движением провел рукой по волосам и лицу, стряхивая остатки жара, потом быстро натянул штаны, толстовку, застегнул ремень. Пальцы всё ещё дрожали, но теперь не от желания, а от странного, почти комичного облегчения.

— Только ты, — пробормотал я себе под нос, усмехаясь. — Могла довести меня до такого состояния... и потом отправить за тампонами.

Я бросил последний взгляд на дверь, за которой журчала вода. На секунду мне показалось, что я слышу её тихий смех. Уголки губ сами собой приподнялись. Я покачал головой, сдерживая улыбку, сунул ключ в карман и вышел из номера.

Воздух в коридоре был прохладный, обжигающе реальный. И я поймал себя на мысли, что жизнь, со всей своей непредсказуемостью и абсурдом, вдруг стала по-настоящему живой. И, чёрт побери, именно это в ней прекрасно.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я вышел на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, будто хотел вернуть меня к реальности. Город был далеко, вокруг тишина, лишь редкие звуки шоссе и крики птиц, что не успели укрыться в наступающей темноте. Я огляделся: ни одной аптеки поблизости. Лишь старая вывеска мотеля, маленький магазинчик, да пара тусклых фонарей, под которыми кружили насекомые.

Вздохнув, я обернулся к припаркованной у старенькой машине, той самой, на которой, по словам хозяйки, «можно доехать хоть до рая, если знать дорогу». Ключи всё ещё были у меня в кармане толстовки, и я не стал раздумывать. Сел за руль, привычным движением откинул сиденье, повернул ключ и двигатель заурчал, будто старый пёс, которого разбудили посреди ночи.

Дорога до города заняла минут двадцать, но мысли тлели в голове гораздо дольше. Я не мог выбросить из головы образ Эвелин: как она стояла, прижимаясь к двери, с румянцем на щеках, с этой неловкостью в голосе, такой настоящей, без привычной маски иронии. И я поймал себя на том, что улыбаюсь. Просто так, без причины и это было... странно, почти чуждо мне.

Аптека оказалась небольшой, с зеленой вывеской в виде креста, которая светилась мягким неоном. Я натянул кепку и накинул капюшон, что бы лишний раз не светить своим лицом. Внутри пахло мятой, спиртом и чем-то холодным.

Сначала я взял обезболивающие, с этим проблем не было. Потом подошёл к нужной секции... и застыл. Ряды, коробки, надписи, миллионы слов, всё это вдруг показалось мне минным полем на вражеской территории. «С крылышками», «ультратонкие», «ультравпитываюшие», «супер плюс», «на ночь», «комфорт макси»  — я не знал, куда смотреть, что брать, и, чёрт возьми, зачем всё это так сложно.

Минут десять я стоял, как идиот, вглядываясь в упаковки, пока наконец не решил: проще взять всё. Сразу. И пусть уж потом она выберет сама. В тележку полетели пачки разных видов от самых маленьких до тех, что выглядели как туристические спальники. Потом прокладки, а уже потом неведомая мне штука с надписью «менструальная чаша». Я даже не стал разбираться, что это, просто добавил к остальному, решив, что хуже не будет.

Я вспомнил свою бывшую жену, то как она однажды, смеясь, сунула мне список и отправила за покупками. Тогда я впервые узнал, как выглядит настоящий мужской страх. Но с тех пор усвоил главное: в эти дни женщинам нужно не сочувствие, а покой, чай, шоколад и тепло. И если ты можешь хоть немного этого дать, то просто делай, не задавай лишних вопросов.

Кассиршей была молодая женщина с усталым, но доброжелательным лицом, она молча пробила покупки. Лишь в конце, глянув на меня поверх очков, улыбнулась как-то по-человечески, с тем редким выражением, в котором было уважение, не осуждение. Я лишь кивнул.

Выходя, я заметил небольшой магазинчик напротив, витрина с тёплым светом, запах жареного сахара и кофе. Ноги сами понесли туда. Не долго думая, я взял молочный шоколад с орехами. Потом пончики, чипсы, пару банок газировки — всё то, что, как я знал, способно ненадолго вернуть женщину в состояние примирённого счастья с миром.

Когда я вернулся к машине, небо покрылось россыпью звезд. На обочине гудели цикады, свет фар выхватывал из темноты силуэты деревьев. Я положил пакеты на соседнее сиденье, завел мотор и на секунду прикрыл глаза.

Мысль о том, что несколько часов назад я держал её в руках, а теперь еду за тампонами, вызвала во мне тихий, глухой смех, абсурдный и почти детский. Но под ним крылось что-то другое, глубже. Какое-то странное чувство правильности.

Мир, в котором я привык жить, был сложен и суров, прямолинеен, без полутонов. А рядом с ней всё вдруг становилось легче, мягче... человечнее.

Я выехал на трассу, глядя вперёд, на тонкую линию света от фар, и подумал, что, возможно, именно так и выглядит нормальная жизнь, где-то нелепая, теплая, полная неожиданных поворотов и тёплого смеха прекрасной девушки посреди ночи.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Я тихо открыл дверь, стараясь, чтобы она не скрипнула, и шагнул внутрь, затаив дыхание, словно боялся спугнуть покой, который, наконец, опустился на эту комнату. Воздух здесь был густой, тёплый, пропитанный еле уловимым ароматом её аромата и чем-то домашним, смесью тепла и уюта, которого я не чувствовал, кажется, целую вечность. В одной руке я держал пакет с покупками, а за спиной прятал небольшой букет, такой неловкий, неуклюжий, но, чёрт возьми, настоящий.

Когда я выезжал из города, старенький цветочный магазин уже собирался закрываться. Пожилая хозяйка гасила свет, и я едва успел остановить её у прилавка. Она подняла свои усталые, но добрые глаза, и, кажется, всё поняла без слов. Я не знал, какие цветы выбрать. Просто взял первые, что бросились в глаза, голубоватые, с тонкими лепестками. Я не знал их названия, но подумал, что они напомнят мне её.

Я вошёл в темноту комнаты, и прислушался. Где-то под простынёй послышалось тихое, размеренное дыхание. Щёлкнул выключателем, и мягкий, приглушённый свет разлил по комнате. Эвелин лежала на кровати, свернувшись клубком, в белой футболке, большой ей на два размера, и чёрных лосинах. На лице была тень усталости, но взгляд, когда она приоткрыла глаза, был тёплый.

— Ты уже вернулся... — прошептала она, слабо улыбнувшись, и попыталась сесть, проведя рукой животу.

Я кивнул, подошёл ближе и сел рядом на край кровати. Половицы тихо скрипнули под моим весом. Я поставил пакет на колени и сказал просто:

— Я принёс всё, что нужно.

Она взяла его, благодарно кивнула, собираясь уйти в ванную, но, заглянув внутрь, замерла. Несколько секунд тишины, а потом её взгляд резко поднялся на меня, и уголки её губ дрогнули.

— Себастьян... — начала она, и в этом тоне было что-то между смехом и полным недоумением. — Ты что, ограбил аптеку в отделе женской гигиены?

Я моргнул, чуть растерявшись, потом перевёл взгляд на содержимое пакета. Да, картина, мягко говоря, была впечатляющая: десяток разных упаковок, все цветов радуги, от «супер плюс» до «невесомых» и  «хорошо впитывающих ночных», плюс прокладки всех возможных форм и размеров, и, на самом дне, менструальная чаша, которую я, честно говоря, купил просто на всякий случай.

— Я... — начал я, чувствуя, как тепло поднимается к ушам, и провел рукой по затылку. — Не знал, какие тебе нужны. Поэтому... взял все, на всякий случай.

Она фыркнула, прикрыв рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух, и тут же заметила вторую половину содержимого пакета — шоколад, пончики, чипсы, колу. Её глаза округлились, а в уголках вспыхнули смешинки:

— И это что? — она кивнула на сладости. — Подкуп? Или ты решил, что я ем, за троих в эти дни?

Я развёл руками, пытаясь сохранить серьёзность, но губы всё равно предательски дрогнули.

— Я подумал, что это может помочь... пережить трудные времена, — сказал я, стараясь не выдать улыбку, которая всё равно прорывалась. — Обезболивающее, сладкое и... немного внимания. Работает безотказно.

Эвелин смотрела на меня с выражением, в котором удивление постепенно сменялось чем-то другим, таким тихим и тёплым, почти нежным. Она шагнула ближе, и я заметил, как мягко качнулись пряди её волос, задевая плечо.

— Ты... чертовски милый, Себастьян, — сказала она, не сдержав смеха. — Это приятно.

Я пожал плечами, глядя на неё так, будто хотел запомнить этот лёгкий, почти домашний момент, в котором не было ни нашего с ней побега, ни страха, ни смертей. Только она, с этими чертовски красивыми глазами, где смешались усталость, смех и благодарность.

— Если это заставит тебя улыбнуться и почувствовать себя лучше, — тихо сказал я. — Тогда пусть так.

Она долго смотрела на меня пару секунд, слишком долго, чтобы это было просто взглядом. А потом взяла пакет, покачала головой, но улыбка не сходила с её лица.

Затем она коснулась моих губ так внезапно, что я даже не успел вдохнуть. Её губы были мягкие, язык на секунду столкнулся с моим. В этом поцелуе была и страсть и благодарность одновременно. Я захватил её губы своими и ответил на поцелуй с бóльшим напором и уже хотел двинуться ей навстречу, поддавшись соблазну, но она отпрянула, оставив после себя свой собственный аромат и дрожь, осевшую в груди, будто кто-то положил туда искру, которую не затушить.

— Спасибо, — прошептала она, закусив нижнюю губу.

Когда она скрылась за дверью ванной, я остался сидеть на краю кровати, затем провел ладонью по лицу, потом по губам, пытаясь стереть ощущение, но оно не уходило. Наоборот, становилось глубже, как след от ожога. И с этим ощущением пришло осознание: мне понравилась её смелость. Та самая, которую она проявила в момент нашей недавней страсти, и сейчас. Что под этой внешней замкнутостью живёт женщина, умеющая чувствовать так остро, так искренне, без прикрас, предрассудков и принципов.

— Bitte schön, Эви, — выдохнул я, не для неё, а чтобы не остаться совсем без звука в этой тишине.

Я откинулся на кровать, глядя в потолок и держа в руках цветы, так и не решившись их отдать. И только потом, глядя на их голубоватые лепестки, я понял, что, возможно, и не нужно было ждать момента. Момент уже был.