30.12.2006. Ася

 «У меня на удивление неплохое настроение. Я даже начинаю думать, что все, что ни делается, к лучшему. Неужели я наконец восстановила мир с самой собой? Или откуда чувство, будто кто-то мудрый и понимающий галантно ведет меня правильной дорогой? Может, дело еще в музыке: все ведь пишут, будто творчество помогает взбодриться, а я в последнее время снова много занимаюсь. По-прежнему не нашла "свой джаз" (а существует ли он?), зато исполняю то, что любила раньше, или пробую новенькое. При институте есть оркестр. Им не хватало саксофонистки, и я туда пошла, Арсений Викторович посоветовал. И мне там понравилось. Все, правда, почему-то удивляются, откуда в моих легких столько воздуха, но в целом, мы с ребятами вполне сработались.

Я определенно хочу быть не только редактором, но и чуточку музыкантом ― раз уж мама не дала мне просто пойти в музыкальный вуз, пригрозив, что играть я буду в переходе и умру нищей. Может, она даже и права, но любовь-то никуда не делась. Я правда хочу стать хорошей саксафонисткой, и научиться сочинять, и перестать сравнивать себя с другими. Избавиться от комплекса отличницы, который во мне сидит, как в той самой Лизе Симпсон. И просто играть, играть, играть... Не потому, что музыкантами восхищаются, а потому, что музыка всегда что-то несет людям. Грусть, радость или вдохновение, у каждого по-разному, но главное, эти чувства настоящие. А искренности миру как-то недостает.

Вообще я, кстати, часто думаю о Лизе, хотя "Симпсоны" мне даже не нравятся: юмор там грубоват, персонажи слишком мерзкие. В детстве я его и не понимала, отнестись к нему по-новому смогла, только когда подружилась с МартиНикой и Максом. Они вообще смотрели много мультиков, а Марти с умным видом заявляла, что мультипликация давно перестала быть детским жанром. "На одних детях не проживешь, а красивые картинки любят все", ― заявляла она. Я не очень верила, пока однажды, придя к Марти в гости в выходной, не увидела, с каким жадным любопытством ее папа, суровый начальник ОВД, смотрит моего любимого "Бэтмена"... Ну а истории про семейку Симпсонов точно не детские. Возможно, поэтому мне и было сложно ими проникнуться, они вызывали примерно те же ощущения, как тексты Даниила Хармса. Хотя вроде ничего прямо ужасного там не происходило... и всё-таки Лиза как-то крепко поселилась у меня в голове. Мы обе хорошо учились, нас обеих родители считали слишком умными, и нам обеим было немного одиноко. У Лизы еще и нормальных подруг не было, мне в этом смысле повезло... но дома-то все похоже. Мой папа ― так точно Гомер, один в один, разве что вместо пончиков любит беляши и работает за рулем.

Но главное, меня не оставляло ощущение, что в Лизе... чего-то нет. У нее столько замечательных качеств, способностей и знаний, а другого чего-то нет. Постепенно я начала понимать, чего именно ― смелости их использовать. По крайней мере, самой. И... я такая же. Я не нашла бы свой спорт без Макса и сейчас не занимаюсь. И книгу бы не написала без Сашки, даже не попробовала бы. Да даже краситься я бы не начала без Марти и Ники, но это давняя история.

В общем, у меня все время две мысли: либо что ничего не получится, либо что это никому не надо. Иногда мысли сливаются в одну. Так жить ужасно, и я знаю, так живут многие.

Но сегодня Лиза Симпсон во мне немного отступила. Сегодня наш оркестр играл для японских гостей института, в основном, старый добрый джаз. Им очень понравилось, а на меня обратили особенное внимание. На ломаном русском один гость даже сказал, что всегда считал саксофон самым неяпонским инструментом из существующих и рад, что оказался не прав».

Ректор назвал это дипломатическим раутом, но не забыл пригласить «любимчиков» с первого по пятый курс. Не то чтобы тяжелую артиллерию, скорее легкую пехоту: девушки в красивых платьях, нескладные молодые люди в папиных пиджаках. И, разумеется, гвоздь программы ― приветствующий оркестр. Японцы не могли устоять.

Да и обстановка в старинном зале была достойная: его помыли до блеска, вместо парт у стены взгромоздили длинные столы, там разместили бутылки, рюмки и огромные вазы с фруктами, орехами, закусками. Гости тихо гудели: помещение заполняла смесь русского, английского и японского. Многие воодушевленно обсуждали игру оркестра. Глава какой-то из токийских полиграфических компаний сам подошел к помосту и подал Асе руку, помогая спуститься. Это было так учтиво и внезапно, по-европейски, что Ася широко улыбнулась. Темные глаза азиата сузились еще больше от ответной улыбки.

― Анастасия, я покорён! ― Рядом моментально вырулил довольный Володарский с двумя бокалами шампанского. Один он протянул Асе, другой всучил гостю и ловко цапнул для себя с подноса третий. ― Вы прекрасны. ― И быстро добавил шепотом: ― Сто процентов наше сотрудничество будет долгосрочным, может, обмен устроим.

― I'm glad you like it, ― сказала Ася, обращаясь к японцу.

Тот кивнул и отчалил поздравлять Свету, симпатичную скрипачку, игравшую с Асей вместе. Володарский проводил его глазами и отпил из бокала.

― Ну и где «закрытый менталитет»? Розы мои не для него цветут!

― Он очень сдержанный, ― возразила Ася. ― Все они. У них строгие традиции, воспитание, они даже рук обычно не дают...

Володарский продолжал кисло наблюдать за гостем. Ася невольно рассмеялась:

― Да бросьте, он милый. И обижать русских девушек он вовсе не собирается.

― И все-таки я всегда буду волноваться за вас. ― Ректор наконец оставил японца в покое, поправил воротник рубашки и внимательно взглянул Асе в лицо: ― А вы бледная какая-то. Что, плохо спали? Волновались?

― Нет, что вы, ― нахмурилась Ася. ― То есть, спала я плоховато, но не поэтому. Дурной сон. У меня бывает.

«В который раз ловлю себя на мысли, что ректор все-таки неординарный. Поначалу он меня настораживал, но я вообще недоверчива к людям. Арсений Викторович хороший. Я вывела бы целый список его классных качеств.

Он маниакально заботится о студентах, при этом стараясь быть с нами на равных.

Он вежливый.

Он умен, галантен, и у него никаких грязных мыслей. Интеллигентный ловкий papa (да, я сегодня по-французски), который пытается пристроить своих дочек.

И еще он очень наблюдателен. Сразу понял, что я плохо спала, хотя я час красилась для выступления. А дело в том, что мне опять снился кошмар.

Вообще мне не хотелось жаловаться, но они снятся давно. Это очень странные сны: незнакомые места, незнакомые люди, и все всегда черно-белое. Где только я не бывала: в Штатах, в дореволюционной России, один раз ― в средневековой Италии. История про Колодец ведь тоже из кошмара.

Каждый сон одно и то же: я ― путешественница, меня всюду сопровождает серая собака. Я ищу людей. Отдаю им что-то, не знаю, что, эта часть снов стирается из памяти. Потом начинаются разные события. Потом тот, кому я что-то дала, умирает. А потом у меня начинает болеть голова, и я просыпаюсь. Я что, Смерть какая-то? Один мальчик из-за меня даже плакал.

Глупости, конечно. Все из-за того, что я скучаю по Максу. Он вернется, и сны пропадут. Просто они такие жуткие! И всякий раз не оставляет мысль: я не должна ходить к этим людям. Но я ничего не могу поделать. Будто мной... управляют. А кто? Только если мой собственный больной мозг, которому нечем себя занять. Интересно, у Лизы Симпсон были похожие проблемы?».

― В вашем возрасте дурные сны ― это странно, ― мягко сказал Арсений Викторович.

― Знаю. Просто... я замерзла. Очень замерзла.

Ася не знала, почему это вырвалось, и догадывалась, что ее не поймут. Так и вышло: Володарский окинул взглядом ее длинное, но достаточно открытое платье и не нашел ничего лучше, чем посоветовать:

― Выпейте еще шампанского. Оно согреет. Или вон попросите кого-нибудь из сокурсников одолжить пиджак. Свой не дам! ― Он подмигнул. ― Не комильфо мне без пиджака разгуливать, я хозяин вечера.

― Да нет, ― Ася, досадуя на себя, потупилась. ― Тут тепло. Внутри я замерзла. Как большая льдина.

Она знала, что это похоже на нытье, которым не надо грузить взрослого человека, тем более своего ректора. Но, наверное, просто выпитые полбокала шампанского взяли ее под свое пузырьковое покровительство и развязали язык.

― Асенька...

Она подняла голову. Арсений Викторович ласково ей улыбался.

― Льды прекрасны, когда река несет их по течению. Величественны, даже когда разбиваются на осколки. Ну а в конечном счете все ― лёд, и река, и слёзы ― лишь вода.

Изрекая эту истину, ректор покосился куда-то за спину Аси и вдруг расцвел:

― Вон мадемуазель Пушкина идет! Не скучайте! Мне пора занимать гостей!

И он устремился к кучке японцев в белых костюмах. Почти столкнувшись по пути с Сашей, он отечески похлопал ее по плечу, затем обернулся к Асе и подмигнул:

― Не мерзните. Жизнь ― не льдина, она бежит. Скоро станет жарче.