Арка 7. Айсберг в океане. 25.12.2006. Ника

«Веселого Рождества. Знаю, оно католическое, но с Марти мы в детстве праздновали оба. Рождества много не бывает, так мы думали, вешая красные носки на елку или зовя тетю Веронику печь печенье. Теперь никакого нет.

Неделю не было записей. Всем не до того. Кирилл улетел, Дэн и Ася унылые, Сашка бросила дневник, с тех пор как начала шляться в свой загадочный планетарий. А мне вот стало тоскливо. Может, потому что затея Макса постепенно остается единственным, что нас связывает. Может, потому что я разбита. А может, потому что мы в говне. Уже шесть фигур. Семь мертвецов.

Ольга и Татьяна Шапиро (почему-то одна фигурка на двоих?). Петр Нагарин. Фредерик Самойлов. Лариса Минина. Пешки. Антон Навин. Конь. Сергей Флорентийский. Слон. Ужасных фото над рабочим местом Алефа все больше, растут стопки материалов. Он еще и недоволен. Работал ведь не он, а те, за кем крепились разрозненные дела. И кто правда мог проебать что-то важное. А если принять на веру предположение Марти, о том, что маньяк собирает шестнадцать фигур, то где-то ходят еще девять человек, которые ничего не подозревают. Как их найти? Как предупредить?..»

― Или эти люди уже убиты, а ты не знаешь... ― вздохнула Марти.

Они сидели в самом милом месте, где только возможно встретиться лучшим подругам, ― в кафе близ морга, куда Нике потребовалось заехать. Соседство не располагало к уюту, но кофе и пирожки были неплохими за свою цену. Если в начале работы Нику воротило от одной мысли есть здесь, то теперь она уже полюбила безымянную забегаловку с оранжевой мебелью и кучей фикусов. Сюда ее водил то Алеф, то Мандаринка.

― Мне кажется, что все происходит давно, ― задумчиво продолжала Марти.

― Почему? ― поинтересовалась Ника.

Ей не нравилось внимание подруги к «шахматному» делу. Иногда даже казалось, будто Марти что-то знает, но не говорит. Впрочем, однажды, когда Ника озвучила подозрение, подруга понесла чушь о демоне, якобы объявившемся в городе и причастном к убийствам. Ника быстро перевела тему и больше ее не поднимала. Марти она доверяла, но глубоко лезть в ее мистическое видение мира сейчас не хотела. Выросла. Странностей и без демонов хватало.

― Не знаю, ― ожидаемо ответила Марти. ― Поворошите материалы хоть за последние лет десять.

Мысль была здравая, перекликалась с тем, что говорил Алеф. Ника помешала кофе, растворяя оставшийся сахар, и пожаловалась:

― Не можем мы ничего ворошить. Дела-то как такового нет. Есть расследование по художнику, оно в Наро-Фоминске. Есть разбросанные по районам. Есть Нагарин, он уже в «глухарях». Есть Самойлов с двойным гражданством, не пойми, кто вообще им занимается...

― Он вас путает, ― мрачно сказала Марти. ― Грамотно путает.

― Путает, ― подтвердила Ника с тоской.

Она надеялась, что «он» из уст Марти ― все-таки «маньяк», а не «демон».

«Следующим вечером Алеф опять выяснял отношения с Лукиным. Довыяснялся: полетели клочья. Мы только что закрыли серьезный потенциальный висяк, получили благодарность. Наставник решил воспользоваться предлогом: снова поговорить о "шахматном" деле. Идея оказалась так себе».

― Нет и еще раз нет. Только по прямому приказу сверху.

Ника вздохнула и откинулась на спинку стула. Разговор уже полчаса стойко держался на одной теме. Алеф напирал, требуя полномочий. Владимир Петрович упрямился. Ника клевала носом, ничего хорошего не ожидая.

― Опрометчивое решение. ― Алеф буравил Лукина тяжелым взглядом. ― Никто не понимает серьезности. А я... мы, ― он глянул на Нику, зевнувшую и прикрывшую рот рукой, ― имеем некоторые наработки и теории. Мы можем...

― Нет, не можете. ― Лукин отодвинул какую-то папку подальше, потом придвинул назад. ― Это вообще не по нашему профилю.

― При чем тут профиль? ― осмелилась вмешаться Ника. ― Вы сами когда-то говорили, что у нас не гастроном, где все по секциям! Если мы...

Она добилась своеобразного эффекта: Лукина перекосило. Но, как и дочь, он не особо любил орать и просто заткнул Нику властным взмахом руки, а затем, слегка подавшись вперед, заговорил с ней ласково, вкрадчиво, как с умственно отсталой:

― Курсант Белорецкая, мы не в неуловимых мстителей играем. Извольте выполнять приказы и молчать. У вас еще даже погоны не выросли!

Ника не решилась ответить, что погоны не растут. Сухо кивнув, она скрестила на груди руки в ожидании продолжения. Лукин опять напустился на Алефа:

― А теперь слушай ты. Мужика на реке убили не сектанты, и не случайный наркоман финкой махал. Думаешь, легко исполосовать человека, как свинью, да еще изгрызть? И фигура шахматная... Алеф, все убиты так, будто звери их рвали! И эти фигурки, и порезы на запястьях. Чего стоит Навин! Кто мог на него броситься в закрытом хранилище?..

Владимир Петрович замолчал, собираясь для следующей тирады. Ника посмотрела в его усталые глаза и тихо спросила:

― К чему вы ведете?

― Знаю я, к чему он ведет.

Алеф произнес это, не понизив голос, скрипнув зубами, очень желчно. Ника покосилась на него с недоумением: Наставник не зацикливался на субординации, но и так тоже раньше не грубил. Лукина он уважал, и тем более дикой была презрительная интонация:

― Ну, что скажешь? У дочки нахватался? Нелюди? Нелюди вернулись по наши души?

Лукин аж привстал. Его ноздри затрепетали, губы искривились. Ответ прозвучал почти воплем; Ника не сомневалась: коллеги за пределами кабинета подпрыгнули.

― Хоронить я тебя не хочу, Алеф! Девочку ― тем более! Доволен?!

Владимир Петрович осел в кресло. Держась очень прямо, он вцепился в край папки, которую еще недавно двигал по столу. Костяшки узких пальцев побелели, бледность ― нет, серость ― стремительно разливалась и по лицу. И Нику его вид пугал.

― Что ж тебе неймется, Алеф? ― выдохнул он уже ровнее. ― Ну что тебе не сидится? Мало тебе было тогда? Мало Добрынина?

Алеф молчал. Странно, но он не спешил спорить ― только расправил внезапно сгорбившиеся плечи и потер веки.

― Я своих... ― Лукин разжал хватку на картонной обложке. Злой взгляд так и лязгал о тусклый взгляд Алефа. ― Я своих в такое больше не пущу. Бог попросит ― не пущу. Пусть прокуратура ебётся. ФСБ. Кто угодно.

― Владимир Петрович...

Ника ощутила озноб: Алеф произнес это тихо. Очень тихо, очень мягко, да и вообще обычно он обращался к Лукину по званию, либо более фамильярно: «Володя».

― И на дочь мою не пеняй, ― оборвали его. ― Дочь моя, может, фантазерка, да не во всем. Не тебе меня и ее учить. Не просто так она нам ответы подсказывала.

― Пару раз. Пару мест, пару свидетелей...

― Хватит. Давай-ка по делу. Прекрати мотать мне душу, расчисти наконец свое рабочее место от мразотных снимков, не пудри девочке, ― Лукин кивнул на Нику, ― мозги. У вас полно работы. Ее и выполняйте. Свободны.

Ника кивнула и начала вставать; Алеф удержал ее за локоть. Он ничего не сказал, но она послушно села. Наставник слегка подался через стол.

― Вы не можете это оставить просто так.

― Знаешь, сколько неприятностей начинается с того, что кто-то не может что-то «оставить просто так»?

Слова Владимир Петрович сопроводил колючим смешком; Алеф его не поддержал. Глядя исподлобья своими мшистыми глазами, он сказал:

― Это не просто так повторяется. И бросить все тогда было...

Повторяется? Ника недоуменно глянула на наставника и начальника. Лукин матюгнулся и заговорил снова. Он уже перешел на яростное шипение:

― Трусостью? Трусостью, Алеф?! Да я до сих пор не уверен, что существо, которое его убило, было человеком! И это я, который в детстве в деда Мороза не верил! И думаю, тебе не надо напоминать... ― Тут Алеф опустил голову. ― Что на его месте мог оказаться кто угодно. Кто угодно. Помнишь, что было раньше?

Ника ждала очередного витка спора, новых доводов и провокаций. Но Александр Федорович вдруг просто встал с места и, глядя в сторону, сказал:

― Достаточно. Вас понял. Идем.

Зазвонил телефон. Лукин взял трубку и сразу заговорил на повышенных тонах.

Из общего помещения все «выветрились»: видно, испугались и отправились покурить, пока не минует буря. У окна Алеф устало прислонился лбом к стеклу. Ника подошла, замерла рядом, посмотрела на улицу. Вечер был хмурый, поблескивали иногда фары проезжающих автомобилей. Какой-то недекабрьский день, снег сменила грязь. Хотелось домой. А Алеф стоял неподвижно и как никогда напоминал старого печального быка.

― Ваш коллега тогда погиб, да?

― Да, ― коротко ответил он. ― Такие же раны и фигурка, конь.

― Он...

― Я расскажу, Ника, ― мертвым голосом перебил наставник. ― Если что-то сдвинется. Но не сейчас.

Больше они не говорили. Нике было неуютно: раньше ей казалось, они с Алефом в каком-то смысле сблизились. Но сейчас он весь тонул в каком-то собственном, поросшем временем горе, и Ника не могла помочь. Всякие девчачьи жесты ― погладить по руке, по волосам, ― для помощи не годились. Поэтому Ника была даже рада, когда вдруг открылась дверь и на пороге появился Лукин. Алеф обернулся.

Они ― эти двое ― смотрели друг на друга секунд пять. Один более широкоплечий, другой повыше, оба с пристальными взглядами и прямыми спинами. Ника чувствовала между ними разряды молний и была бы не прочь убраться подальше.

― Вышло по-твоему, ― сказал Лукин. ― Не знаю, что там наверху кому в голову пришло, но ты в деле. Начинай собирать документы. Требуй любые материалы.

― Хорошо, Володя. Все сделаю, ― ровно отозвался Алеф. ― Поймаю, обещаю...

«...и отомщу», ― прочла Ника в его глазах. Лукин, возможно, тоже. Не улыбаясь, он напутствовал:

― Осторожнее, оба. Надеюсь, Ника, папа знает, на что тебя отправляют.

Ника промолчала. Ей и самой хотелось знать, на что она идёт.

«На улице мы переглянулись и бесшумно хлопнули друг друга по ладоням. Жест у нас вошел в привычку, несмотря на то, что Алефу сильно за сорок, а мне всего двадцать. Я тут недавно задумалась, как мы выглядим со стороны. Учитель и ученица? Папа и дочка? Дядя и племянница? Гениальный сыщик и влюбленная в него дура с большой грудью, на которой и рубашка-то еле сходится...

Семь трупешников ― не лучший подарок на Рождество для нормального человека. Но мне самое оно, учитывая, что я обещала Дэну и себе. И учитывая, что я по-прежнему схожу с ума по... ну вы поняли. Работать с ним, над любым делом, ― о чем вообще еще мечтать?»

― Ты спишь с ним? ― прямо спросила Марти, когда они, держась под руку, бесцельно наматывали круги вокруг катка. ― И как он?

Ника всполошилась. Алеф был запретной темой ― точнее, все разговоры, не касающиеся работы. Ей казалось, Марти понимает это, иначе почему не лезла с двусмысленными вопросами, почему проявляла такой разительный такт? Как оказалось, просто караулила момент. Вот же пошлячка. Ника потерла краснеющую щеку и сказала:

― Вообще он даже не знает ничего. Ну... мне так кажется.

― Не зна-ает...

Цепкие пальцы Марти сжали ее локоть. Чтобы не видеть эту ехидную физиономию, Ника торопливо уставилась на каток. Саша выписывала довольно сложные фигуры, Ася, пусть тоже на коньках, просто стояла и напоминала печального ослика Иа. Выманить Асю из дома было делом сложным, да к тому же оказалось бессмысленным. Оставалось надеяться, что Сашка все же расшевелит подругу.

― Не знает, ― жестко повторила Ника. ― И, думаю, так все и останется.

Марти разочарованно засопела, но почти сразу сопение сменилось многозначительным мурлыканьем:

― Никусь, он не женат... детей нет... я у папы спросила. Одни фарфоровые пудели.

Ника аж подскочила.

― ЗАЧЕМ?!

― Для тебя, ― бесхитростно отозвалась Марти и опять расплылась в улыбке. ― Но я, конечно, сказала, что просто так, а папа спросил: «Не староват для тебя?». И добавил: «Уши оборву!».

Ника невольно рассмеялась.

― Тебе или ему? Мне нравятся его уши! Такие маленькие, аккуратные...

― А мои?! ― обиделась Марти, но тут же засмеялась.

Они еще немного прошли вдоль катка, а потом Ника, собравшись, все-таки сказала:

― А вообще сложно все. Он такой умный. Сдержанный. Интеллигентный. А я...

― А ты смогла его растрясти, ― серьезно, уже без улыбки произнесла Марти. ― Знаешь, с ним никто никогда не уживался. Ты его первый постоянный напарник. Первый после одной ситуации. Давно это было; тогда один его друг, капитан...

― Не надо, ― лаконично отозвалась Ника.

Она заметила, как Марти мнется, значит, папа, вероятно, не велел ей болтать про ту историю. Да и вообще о секретах Алефа она предпочла бы услышать от самого Алефа. Мартина склонила голову к плечу.

― Сам расскажет. Я уверена. И вообще, Ник, он нудноват, но хороший. Я вижу.

― Я тоже... ― Ника уставилась на свои сапоги.

Хороший. Очень хороший. Был бы еще чуть поближе. Марти неожиданно хихикнула и толкнула ее локтем.

― А вообще хорошо я тебя в детстве покусала, да? Ух, как хорошо! И не думала, что ты полюбишь мужиков за тридцать, ты же всегда была не по этой части!

Ника бросила в нее горсть снега, и они опять захохотали. В голове Ники крутилось: «Не мужиков, а только одного!». Но, в конце концов, Марти и сама это понимала. Просто, как обычно, не выбирала выражения. И даже от этой глупой болтовни Нике становилось уютнее. А на катке Ася наконец улыбнулась и поехала крутить восьмерку.

«Вскоре снова начал падать снег. Его было много, пушистого и белого, блестящего и мягкого. Он кружил совсем по-рождественски, и я подумала, что, хотя наша страна далека от Европы, слабоумный дух католического Рождества решил нас навестить. А в Рождество надо наверстывать упущенное».

― С чего вдруг портрет? ― поинтересовался Дэн.

Ника неловко одернула плюшевое синее платье. Утром она позвонила Дане и, включив в себе девушку, кокетливо пригласила на вечер в гости. Мол, хочет, чтобы Дэн ее нарисовал, вот прямо сейчас, в подарок. Теперь он стоял в дверях и выжидательно на нее смотрел. Серые глаза были потухшими, Нике это очень не нравилось. По-прежнему переживает... кто бы не переживал? Она отошла, пропуская друга в квартиру.

― Я печенье испекла. Пойдем чаю попьем?

Печенье было шоколадное, даже не подгорело, и втайне Ника им гордилась. Дэн все с тем же пустым выражением лица снял куртку, повесил на вешалку.

― Мне казалось, ты хотела, чтобы я тебя нарисовал. ― Он начал рыться в сумке, видимо, в поисках каких-то материалов. Ника вздохнула и выдала:

― У тебя нет настроения рисовать. Я же знаю.

Дэн поднял взгляд и впервые улыбнулся.

― А тебе не нужен портрет. Это я тоже знаю.

Улыбка тут же исчезла; Дэн продолжил механически рыться в вещах, склонив голову и хмуря брови. Ника понятия не имела, что делают в таких случаях. Она действительно позвала Дэна не ради рисунка. Просто беспокоилась. Просто хотела увидеть, справился ли он, пережил ли. Может, и справился. Может, и пережил. По-своему ― закрывшись в раковине.

― Дэн, ― Ника вздохнула. ― Ну, Дэн... ― дернула его за рукав.

С ним она общалась меньше, чем с остальными в восьмерке. Если общалась, получалось вполне душевно: Дэн ей нравился. Более того, как и все существа, умеющие что-то недоступное, Дэн её восхищал. Просто... его мир располагался от Ники дальше всех прочих. Дальше циничной, пропахшей лекарствами планеты Крыса. Дальше Лысой Горы, где колдовала Марти. Дальше сказочного астероида, где оживали герои Сашки. Дальше летучего острова, на котором Левка искал спасение человечества, и дальше солнечных пиков, где играла джаз Ася и писал плохую прозу Макс.

В итоге Ника не придумала ничего лучше, чем просто отнять у Дэна сумку, схватить его за ворот свитера и целеустремленно потянуть за собой на кухню, ворча:

― Ну что ты такой вредный? Нарисуешь в другой раз. Я соскучилась и хотела поболтать. Давай! Пойдем, попробуешь печенье! Что, зря я у плиты плясала? Между прочим, ради тебя выходной взяла, пизды получила.

― Ну, пойдем, ― согласился он и снова чуть заулыбался. ― Я тоже скучал, Ник.

Из коридора вышла Нэна, посмотрела на Дэна и зевнула, распахнув пасть. Медленно, степенно переваливаясь, собака пошла следом за хозяйкой на кухню.

― Помнишь, что сегодня канун Рождества? ― поинтересовалась Ника, снимая с плиты кипящий чайник. Она в последнее время часто пользовалась этим традиционным толстопузом, бока которого были в цветочках, а носик загибался, как хобот слона.

Нэна тяжело запрыгнула на угловой диван, застонавший под ее весом, и разлеглась, подставив Дэну голову. Она любила, когда ей чесали холку, вот и сейчас, сопя, прикрыла глаза и пару раз требовательно вдарила хвостом. Гладя ее, Дэн ответил:

― Да, помню. Время чудес, как врут на рекламных плакатах.

― Чай или кофе? ― Ника положила себе кофе и налила чашку до трети. ― А хочешь, приготовлю чинтаку? Это шоколад такой.

― Обойдусь чаем, ― отказался Данила.

Вскоре Ника поставила перед ним дымящуюся, пахнущую мятой кружку. Потом переложила печенье с противня на тарелку и наконец села за стол напротив. Дэн устало вздохнул. Ника всмотрелась в его лицо и, кое о чем вспомнив, с удивлением произнесла:

― Дежа вю.

― Что?

― Ну... ― Ника задумалась, формулируя фразу. ― Как-то так получается, что у меня много важных разговоров происходит на этой кухне.

― Например? ― заинтересовался Дэн. Он уже тянулся за печеньем.

В сознание Ники тут же вернулись запах спирта, миска с пулей, окровавленные кроссовки и руки Кирилла с длинными бледными пальцами.

― Например, с Крысом, больше года назад.

Дэн надкусил небольшой шоколадный прямоугольничек.

― Ты вела важные разговоры с Крысом? Я думал, это привилегия Марти.

― Важным этот разговор был только для меня. И только потому, что я убедилась: он не такой уж мудак. Ну, как тебе печенье?

― Нет, он не плохой... ― начал было Дэн, но словно бы смутился, не стал развивать мысль. ― Вкусно. Определенно, ты готовишь лучше, чем моя мать.

Он взял чашку и поднес к губам. Такой милый, такой домашний и открытый. Ника, вытянув руку, зачем-то пригладила его светлые вихры и дернула тонкую «падаванскую косичку». Вздохнула:

― Знаешь, ты совсем не поменялся за последний год.

― Это плохо? ― Он ненадолго прикрыл лицо руками. Еще больше смутился.

― Посмотри на меня и поймешь, что это круто, ― усмехнулась Ника и поправила заколку, с трудом удерживающую волосы.

Дэн взял с тарелки еще одно печенье.

― Ты тоже не поменялась. По крайней мере, в худшую сторону. Наоборот, стала вся такая важная, серьезная...

― Знаешь, дело теперь у нас с Алефом, ― выпалила Ника.

Она понимала, что спешит, но ходить вокруг да около больше не могла. Лицо Дэна не дрогнуло; он медленно положил печенье и снова взял кружку. Пальцы чуть сжались.

― Я рад.

― Ты должен это знать, Дэн. Семь человек убито одинаково. У всех фигурки. Ты... ― Она поколебалась, но решила попытать удачу. ― Ты не знаешь никого, кто мог питать неприязнь к твоему преподавателю?

Дэн поставил чашку.

― Допросов с печеньем мне еще не проводили.

Саркастичные нотки в его голосе точно хлестнули Нику по щеке. Она опустила взгляд.

― Извини, я просто...

― Я понимаю. ― Дэн чуть склонил голову, глядя на нее. ― И нет. Не знаю. Он был одинок. Кажется, не женат, детей не было. Уже есть подозреваемые?

― У нас пока даже материалов всех нет. Не отдают.

― А... ― только и сказал он. ― Ясно. Спасибо, Ник. Все равно спасибо, что тебе... не плевать.

Ника хотела пообещать то, что обещала на месте преступления. Что обязательно найдет, что посадит. Но тут же она поняла: это бесполезные слова. Именно те бесполезные слова, за которые милицию многие не любят. Надо не обещать. Надо делать.

Некоторое время они сидели молча. Ника посмотрела в окно, за которым всё валил снег, потом снова перевела взгляд на Дэна. Хотелось извиняться, непонятно за что.

― Не смотри так, ― вдруг попросил он.

― Как? Ты... не сердись, я не собираюсь тебя допрашивать, ― опять стушевалась Ника, нервно начиная разламывать печенье.

Но Дэн покачал головой.

― Я не об этом. У тебя не может быть такого встревоженного взгляда.

Ника потупилась.

― ...По крайней мере, из-за меня. Ты ни в чем не виновата.

Слова явно давались Дэну с трудом. Тему нужно было срочно закрывать.

― Пойдем погуляем? ― предложила Ника и протянула руку. Дэн улыбнулся.

«Мы бродили по пустому двору. Все стало белое и яркое, а тени ― наоборот темнее, контрастнее. И черное небо. Обсидианового цвета.

Перед домом кто-то слепил снеговика. Я остановилась и водрузила ему на голову свою фуражку. Потом подставила ладони снежинкам, надеясь, что хоть парочка упадет именно на них. Мне было грустно, но сейчас ― спокойно, потому что я чувствовала: Дэн на меня не сердится. Дэн верит мне и в меня. И мы обязательно со всем справимся. В следующем году».

― Загадай что-нибудь, ― предложила Ника, когда из-за расползшихся облаков вдруг подмигнула звезда. ― Она не падает, но все-таки.

Дэн поднял голову. Снежинки блестели в его спутавшихся волосах.

― А ты загадала?..

Ника пожала плечами, улыбаясь и чувствуя, как краснеют скулы.

― Я честно загадаю счастье в личной жизни, Дэн. Но ты этого не слышал.