01.09.2006. Марти

«Мне было страшно, что я совсем разучилась жить. Наверное, примерно так возвращаются из "горячих" точек. Наверное, этот термин шире, чем война.

У меня откуда-то дыра в груди. Сквозь нее ветер дует. Слышите? Оммм. Кто-то зовет подобное посттравматическим синдромом, кто-то ― обретенной нирваной, кто-то не зовет никак и наслаждается идущим из дыры протяжным посвистыванием сквозняка. А я ничего не могу. Даже общаться разучилась.

После записи Кирилла я себя поняла, и теперь мне стыдно. Я дикая эгоистка. Мне будто невдомек, что кто-то может меня любить, волноваться, гадать, что там со мной. В чем проблема? Может, в моей поганой школе, где всем на всех было похуй? А может, меня сломало? Или я такая талантливая в области закручивания собственных гаек? Ребята, расскажите, а как их раскрутить назад?

А еще я... мне надо было как-то быть бодрой на сменах. Для этого были разные средства. И я даже не всегда понимала, сплю я или нет. О боже».

Все четыре часа в обнимку с подушкой Марти не оставляли мысли о больнице. В голове мелькали имена, цифры, графики температур. Проснулась разбитой. Дома никого не было. Глянула в окно: небо, затянутое тучами, уже потемнело. Уставилась на часы. 20:15. Черт. Она перестала различать день и ночь. Иногда возвращалась в три утра, а в семь уже уходила. Сегодня предстояло двенадцать часов работы.

Вскоре Марти вышла, запахнула куртку и побрела на остановку: сил идти пешком до больницы не было. По дороге она встретила только одного человека ― высокого мужчину лет сорока. Он стоял у табачного киоска и тянул кофе из картонного стаканчика. Марти от нечего делать попыталась разглядеть его выразительное, неевропейское лицо. Но тут пригрохотал автобус. Когда она села и глянула в окно, улица была пуста.

Откуда ощущение, что человека она уже видела? В отеле? В больнице?..

«Ночь проходила спокойно в сравнении с предыдущими: я даже с больными не работала, заполняла отчет. Пока не позвонил Рей и напряженно не попросил меня задержаться. Отработать еще больше часов. Я почувствовала: что-то не то. Но убедила себя, что он просто устал, а значит, я должна помочь и меньше думать о посторонних вещах. Я согласилась. Он торопливо отсоединился».

Марти подошла к окну. В горшок она вчера посадила несколько лимонных косточек, просто потому, что чувствовала необходимость хоть чему-нибудь отдать накопившийся внутри ад. Она уже решила: когда семена взойдут, попросит Рея за ними поухаживать, у него растения отлично себя чувствуют. Один саженец можно будет взять домой, если она до этого «домой» доживет. Но ведь она доживет?

Она наклонилась и дохнула на землю. С теплотой подумала о Лёве: он недавно писал о препарате, который разрабатывает для L. ― то ли с подачи отца, то ли наоборот неофициально, в нерабочее время, но на рабочих ресурсах. У него были подвижки. Может, спасет? Если бы только смог еще как-то прислать ампулы в город.

Зазвонил телефон. Марти вернулась за стол, подняла трубку и сказала по-французски:

― Больница Святой Моники, дежурный волонтер на проводе.

Ответил ей мужчина ― тихо и вкрадчиво, по-русски:

― Вас очень ждут дома.

― Что? Кто это?

― Дома, слышите? Ваш друг заболел.

― Что? Кто это? Алло?

Гудки. Марти медленно вернула телефон на рычаг.

«Я жила в обнимку со смертью. И не хотела, чтоб она обняла кого-то еще. Даже когда была связь, не звонила ни тебе, Ник, ни тебе, Сашенька, ни тебе, Дэн. И если сначала я тосковала, то в какой-то момент вдруг поняла: все хуже. Хуже, меня уже просто выворачивает при мысли, что кто-то мечется по Москве в поисках средства моего спасения, переживает. Что мама плачет. Что папа психует. Я почти не включала телефон. И просто шла работать, когда желание его включить становилось невыносимым».

В автобусе назад она ехала одна. Водитель, испанец-эмигрант с сериальным именем Педро, был знакомый. Марти часто встречала его во время ночных рейсов ― странных путешествий по обезлюдевшему L., от больницы до дома. Педро обычно включал бодрую музыку, борясь со сном, но сегодня вел почему-то в тишине. Может, голова болела?

Марти села и посмотрела в окно. Мутная прослойка когда-то живого воздуха. Тяжесть. Тишина. Хриплое нашептывание близящейся грозы. Небо хмурилось, прогибаясь под каплями дождя, нависало над дорогой. Клонило в сон.

...Призрак дома Рея выплыл из тумана слишком быстро. Автобусный салон, и улица, и небо расширились и... уплыли. Стало темно. Марти охнула. Она вдруг поняла, что стоит на пороге знакомой квартиры, что зажимает в одной руке ключи, а в другой зонт. Когда успела выйти? А проезд хоть оплатила, талон компостировала? Совсем спятила?.. Она прошла по коридору.

― Эй!

Горло точно забило стеклом: в гостиной лежал Кирилл. На губах у него была кровь. Рей рядом возился с лекарствами. Собирался давать что-то. Руки дрожали.

― Рей, ― прохрипела Марти, вытягивая руку. ― Ох, Рей, это...

― С вами все хорошо? ― Вопрос задали по-русски, прямо над ухом. ― Эй! Девушка!

Приснилось. Просто приснилось. Марти вздрогнула и отпрянула от окна. На сидении напротив развалился мужчина, которого она видела перед сменой: черные волосы зачесаны на косой пробор, синие раскосые глаза смотрят внимательно, на руке дорогие часы на широком кожаном ремешке. И еще Марти заметила значок на лацкане пиджака, два белых лотоса в алом круге. Красивая вещица. Необычная. И... знакомая?

― Вам надо больше спать, Марина. Вам не идут круги под глазами.

Помнит имя. Точно знакомый, наверняка по отелю, по какой-нибудь случайной попойке в баре. Кто-то из застрявших в городе богатых земляков. С кем зацепились языками, а может, даже целовались? Марти расслабилась и с некоторым стыдом кивнула:

― Да, если я даже не заметила, что еду не одна. ― Она попыталась приглядеться к собеседнику получше. Не получилось: отчего-то лицо будто плыло. ― А вы... не среди добровольцев сейчас? Давно вас не видела.

Судя по сладкой улыбке, он умилился. Сцепил пальцы в замок, устроил на них выбритый подбородок, сощурился.

― Что вы, где уж мне мир спасать, дорогая? ― Он помедлил и негромко прибавил: ― Когда я его должен ввергнуть в хаос?

Мартина рассмеялась. Шутка прозвучала забавно ― в её, ведьминском, духе. Мужчина как ни в чем не бывало продолжил:

― Я искал возможности с вами пообщаться давно. И нашел удачную, учитывая, в каком вы положении. ― Он сокрушенно цокнул языком. ― Так замучены, да еще и Кирилл подхватил заразу... Как так вышло?

Крепкая смуглая рука легла на поручень рядом с Марти. Она снова напряглась.

― Откуда вы это взяли? С чего вы решили, что Крыс... он здоров! Вы что-то путаете!

Стоило попросить Педро остановить автобус или хотя бы вразумить этого типа. Вдруг пьяный, вдруг психопат? Что он себе думает? Но внешне Марти пока осталась спокойной. Только совсем чуть-чуть сжалась, подобралась.

― Вы что же, меня не узнаете? ― Лицо вытянулось, незнакомец даже закрыл его ладонями, точно испугавшись. Но тут же он снова вперился в Марти дикими глазами, расцвел довольной улыбкой. ― Я Валаар! Тот самый король, барон, воин Валаар!

И он раскатисто захохотал, похлопав себя по коленке. Марти невольно отстранилась.

― Откуда вы...

― Знаю свою биографию? ― Хохот прекратился. ― Да, это крайне странно, учитывая моря информации, в которых бултыхается ваш мир. Тут не трудно забыть многие вещи, а уж себя-то точно. А меня еще и из памяти стирали. Но...

― Остановите! ― Марти рыкнула это, уже отцепляя от поручня руку незнакомца и пытаясь пройти к двери. Ей не ответили. ― Педро!

Автобус продолжал ехать.

― Да не слышит он вас! И долго еще не будет. ― Мужчина поймал ее за запястье, но не стал усаживать на место. ― О, у вас кожа, как у русалки, хотя вы так много трудитесь...

Губы коснулись пальцев, поцелуй обжег ― в самом прямом смысле, кожа мгновенно покраснела. Марти вырвалась и отскочила в другой конец салона. Уже на ходу она трясущимися руками выдернула из кобуры на поясе пистолет. Пневматику, которую брала в окраинные рейды «скорой», но зачем типу об этом знать?

― Не глупите. В городе неспокойно, полиция спишет на беспорядки, а водитель...

Незнакомец выразительно закатил глаза, затем демонстративно задрал руки кверху. С места он не встал.

― Ма-арти, ― протянул он, продолжая пялиться в потолок. ― Вы же не хотите, чтобы я, уподобившись супермену, поймал пулю глазом? ― Он подергал в воздухе широкими пальцами; они шевелились слишком гибко, будто черви. ― Да сядьте, я не буду вас трогать. Мне нужна от вас сущая мелочь! Ах да, вы же всё еще не понимаете, кто я...

И он подмигнул; на мгновение подмигивающий глаз стал вдруг черной бездной, полыхнул огоньком. Марти посмотрела на мужчину. Она наконец увидела и четко осознала: в оконном стекле отражения незнакомца нет.

― Ошибаетесь. Понимаю.

Марти села на ближайшее сиденье. Она не собиралась приближаться и держала пистолет на коленях. Мужчина удовлетворенно кивнул, опустил руки и, сложив их у груди, закинул ногу на ногу.

― Отрадно слышать.

Демон ― прежде всего, источник информации. Как и любое другое создание. Так говорила мама. И еще мама говорила никогда не бояться таких вещей.

― Ну ладно, ― начала Марти, справляясь с собой. ― Ну и... как вы докатились до такой жизни? Что вам...

Но мужчина не хотел праздной беседы. Он небрежно бросил:

― Это долгая история, а времени мало. Считаные часы.

Он вдруг полез под автобусное сиденье. Марти, не понявшая, что ему там надо, рефлекторно задрала ноги и сжала коленки, хотя сидела далеко. Он едва ли заметил. Когда выпрямился, в руках держал медицинский чемоданчик. Поглаживая плотную темную кожу, на пару секунд даже прислоняясь к ней подбородком, мужчина сказал:

― Ваш славный друг... ну, тот, который «стояли звери...»... так старался!

― Лева? ― прохрипела Марти. В горле стало сухо.

― Жалко будет, если вот это всё разобьется... ужасно жалко. Да?

Формула. В чемодане формула. Препарат.

Откуда-то Марти точно это знала. Плевать, как, плевать, зачем, но это создание ― пялящееся на нее и ухмыляющееся ― перехватило ампулы. Может, выкрало из гуманитарного самолета, может, еще раньше, в Москве... Скорее всего, именно раньше: по самым оптимистичным сведениям, разработку в L. ждали послезавтра.

― Дайте! ― Марти подалась вперед. ― Дайте сейчас же!

Мужчина поднял чемоданчик над головой, как если бы приносил в жертву каким-нибудь божкам, а затем разжал руки. Марти сорвалась с места, помчалась через салон и, когда автобус вильнул, грохнулась на колени. Прямо перед этими начищенными ботинками. Перед безупречными стрелками темных отглаженных брюк. Перед смуглыми руками, снова вцепившимися в чемодан и удерживающими его где-то на уровне ее глаз. Склянки с лекарством жалобно звякнули.

― Хорошая девочка... ― прошептал незнакомец. ― Тут вам самое и место. Как всему вашему поганому роду.

― Отдайте! ― Марти снова потянулась к нему. ― Люди... больные...

Он не слишком сильно, но ощутимо пнул ее в живот. Скорее даже не пнул, а отодвинул назад, как надоевшую кошку.

― Ну-ка, девочка... как меня зовут? ― прошептал он. Голос стал почти ласковым. Марти начала вставать, тут же руки опять ослабили хватку на чемодане. Тот качнулся. ― Посидите. Отдохните. Так как?..

― Мне плевать, ― выдохнула Марти, послушно опускаясь на колени. ― Вы... вы никакой не демон, нет, они не такие! Вы сумасшедший. Дайте чемодан.

Он молчал. Его ноги теперь отстукивали по покрытию автобуса бодрый, смутно знакомый ритм. Боковым зрением Марти видела: за окнами не город. И даже не небо. Темная полоса с голубыми огнями. Редкие молочно-белые просветы. И что-то вроде паутины липнет иногда к стеклу, тут же отваливаясь.

― Я сообщу в полицию! ― громче, настойчивее сказала она. ― В русское посольство! В Интерпол! В...

― В ласковые понимающие уши священника-экзорциста? ― пропел он и тоже повысил голос: ― Хватит терять время! Как меня зовут? Говорите!

Автобус резко, как вкопанный, остановился. Мужчина комично охнул, вновь воздел к небу руки и с силой швырнул чемодан вперед. Тот полетел под потолком. Мартина понимала: мчится он стремительно, но видела полет как в замедленной съемке. Слышала рассекающий воздух острый свист, отчаянный стеклянный стук, всплески. Через автобус летела, чтобы разбиться, чужая жизнь. Десятки жизней. Сотни. Тысячи. Марти дернулась вбок; она прекрасно понимала, что смысла в броске нет, но...

― Валаар! ― Вместо собственного голоса она услышала истошный визг. ― Вас зовут Валаар! Вы древний король, нет, нет, вы барон, а потом вас взяли в демоны и...

Она упала. В салоне погас свет. Когда через несколько секунд он загорелся, Марти поняла, что сидит на прежнем месте, на сидении, лицом к лицу с незнакомцем. И чемодан на коленях держит она, а не он. В чемодане при малейшем движении что-то дребезжало, булькало...

― Видите, как славно? ― Мужчина снова подмигнул ей своим раскосым глазом. ― Раз ― и я окончательно свободен. Раз ― и вы живы... и друг ваш... ну, ну, не плачьте!

Он говорил с ней, как с душевнобольной. Своей интонацией точно вшивал в нее убеждение: «Все будет хорошо. Все будет очень хорошо. Отлично». Но Марти, даже полуоглушенная, сбитая с толку и ощущающая в разбитых коленках слабую боль, уже знала: хорошо не будет. Скорее всего, будет очень, очень скверно, вот только... почему? На миг она отвернулась. За окном виднелся город L. А никакая не тьма.

― Что я сделала?..

Марти прошептала это, едва дыша. Пальцы стиснули чемоданную ручку до судороги. Мужчина слегка повел плечами и поправил значок на пиджаке.

― Моя история. Кстати... расскажите ее, девочка. Обидно, что ее никто не знает, правда?.. В своем время об этом здорово позаботились... хорошо, что чародеям это не указ, да? Вы-то вспомнили, все вспомнили. И вашим друзьям...

― Крыс здоров! ― Марти прижала к себе чемодан. ― Вы врете!

Он вытянул руку, потрепал ее по щеке, печально покачал головой. Марти отдернулась, вновь ощутив ожог. Озноб, от которого она тряслась, с ожогом совсем не вязался.

― Я расскажу, ― забормотала она. ― Всем расскажу. Вы просто вор. Вор и психопат, вы террорист, и никакой вы...

Она слышала свой дрожащий голос, голос истерички. Понимала, что, заговори кто-нибудь так с ней, да тем более попытайся угрожать, она бы только фыркнула. Фыркнул и незнакомец, оборвал ее:

― Лучше поспешите. Насладитесь вашим адом, Марти. Насладитесь, пока я не подарил вам свой. ― Он поднял руку и с довольной улыбкой пошевелил пальцами. Они, ухоженные и смуглые, все равно напоминали жирных червей. Автобус остановился. Двери распахнулись. ― Ариви-дерчи, моя девочка. Ещё встретимся.

Он не вышел ― просто исчез. Но тишина не продержалась и пяти секунд: Педро, будто проснувшись, рванул с места и бодро рявкнул на весь салон по-английски:

― Some music for my heroic doctor?

― Включи... ― прошептала Марти и, спохватившись, повторила громче: ― Да! Давай!

Из приемника полилось зажигательное латино. А впрочем, нет. Не латино. То, что там играло, лишь прикидывалось композицией этого жанра. И Марти ее отлично знала.

Shake, shake, shake, senora, shake your body line

Shake, shake, shake, senora, shake it all the time

Work, work, work, senora, work your body line

Work, work, work, senora, work it all the time.

Песенка из «Битлджюса». Именно под нее дергалась одержимая призраками девочка Лидия. Марти закрыла глаза. Ублюдок.

Он прав. Она обязательно еще с ним встретится. А перед этим поговорит с мамой, почитает дедушкин дневник, может, даже посоветуется с хорошим священником...

Все эти мысли Марти баюкала в себе, постепенно успокаиваясь. А потом она вернулась в дом Рея. И мысли были забыты очень надолго.

«Хотите сломать кого-нибудь? Отберите его бесценное. Не просто отберите. Дайте посмотреть, как это что-то умирает, сгорает, сворачивается наподобие горелой бумаги: в серединке еще искорки жизни, по краям уже пепел. Попробуйте выдернуть кусок горелой бумаги из камина ― получите ожоги. Если у вашей жертвы есть хотя бы одно сердце, она сдастся быстро. Так быстро, что даже станет смешно: что же вы так долго с ней возились?

Вот у меня было два сердца ― как у той свиньи из страшилки.

Одно живое и одно мертвое. И мне это не помогло».

Крыс заснул, волны температурного бреда схлынули. Рей облегченно вздохнул, перевел взгляд на окно. Марти посмотрела туда же. Стекло покрывали капли, с улицы не доносилось ни звука. Матовое пятно фонаря маячило на фоне темного неба.

Марти уже не спрашивала про шансы ― просто ждала. Отпустила ладонь Кирилла, положила ее поверх одеяла. Они с Реем молча сидели на краю кровати, не глядя друг на друга. Марти начала покачивать головой. Она вдруг вспомнила:

«Папа свыше,

подумай о мыши

в кошачьих лапах.

Найди на свете

Приют ей, Папа!»

Марти редко молилась; чувствовала, что Бог предпочитает другой язык. Ему нравятся те слова, которые идут из самой глубины. Мама звала это «языком сердца» и еще в детстве объяснила: это нормально, что он свой у каждого ― как немного свой и облик Бога. «Языком сердца» Марти были стихи Эмили Дикинсон.

― За что?.. ― прошептала наконец она. ― Чем он... мы... заслужили это?

― Это не наказание, скорее проверка. Как и большинство бед.

Едва ли Рей верил сам себе. Он вымотался, отчаялся и, казалось, не орет проклятий только потому, что Крыс наконец смог задремать. Но он даже не ссутулил плечи. И Марти это добило.

― Знаешь... ― Она быстро, хрипло заговорила по-русски, ненавидя себя за этот скулеж. ― Я очень хотела бы быть как ты. Крыс тоже, он говорил. Но так сложно...

― Не надо. ― Он, держа руку Кирилла и отсчитывая пульс, повернулся к Марти.

― Да. ― Она натянуто усмехнулась и закусила губу. ― Я придаю жизни оттенок фильма-катастрофы гнилым пафосом, да? Я... ― В глазах защипало. ― Рей, ты же просто меня не знаешь, не привык. Я дура... я кукла.

Кажется, он встревожился. Решил, что она сейчас устроит истерику, мягко начал:

― Марти, вовсе ты не...

― Рей, мне восемнадцать, и я не актриса. Но спектакли у меня каждый день. Хорошая девочка, Плохая девочка, Ментовский волчонок, Ведьма, Подруга-Развратница, теперь еще и Врач Без Границ... Я не понимаю, что из этого я. Иногда кажется, что вся насквозь фальшивая, а когда видишь так себя, потихоньку начинаешь видеть так и других. Все такие, Рей, все! А вот ты... ты настоящий, очень, хотя внешне как долбанный киногерой: сексуальный, с мозгами, интересным хобби, огромным сердцем. Почему? Как? Нет, не отвечай.

Он ждал. Тер глаза. Наверное, сейчас просто пошлет ее к черту.

― А помнишь мою историю? Валаар ― просто какая-то кладезь мирового дерьма: гордыни, жадности, жестокости, эгоизма и... актерства, да, наверняка актерства. Я... представляешь, не нашла про него ничего в интернете. Наверное, придумала его так же, как себя и свою жизнь. Я все-все придумываю, я...

― Марти, ― снова тихо позвал Рей. ― Может, успокоительного?

Она предпочла бы что-нибудь, что успокоит ее навечно. Но доктору-байкеру с карими глазами она об этом говорить не собиралась.

― Удивлен? Отстал от жизни. Целое поколение таких выросло ― калечных клоунов, калечных умников, калечных снежных королев... Рей, а здесь бывает снег?

Она испугалась собственного вопроса: совсем поехала, в огороде бузина, а в Киеве дядька. Пытаясь прийти в себя, выдохнула. Наклонилась, осторожно уткнулась лбом в недвижную руку Крыса. Сказала:

― Забей. Забудь. И знай, что я ничего не принимала. Я такая сама по себе.

Ответом была тишина. Если бы Рей пошел звонить в психушку, Марти бы не удивилась. Секунды тянулись, а она все сидела согнутая и вдыхала запах медикаментов и крови. Запах смерти.

― Кирилл недавно спас меня, ― произнес вдруг Рей. ― Вытащил из-под колес.

― Знал, кого спасать. Я бы вообще за тебя умерла, Рей. Пафос опять, но правда.

Она подняла голову и посмотрела на себя в зеркало, висящее у стены в углу. Машинально. На лице не было обычного мягко-насмешливого выражения, от этого оно потеряло все краски жизни, стало будто небрежно нарисованным. Марти закусила губы. Она думала об этом даже сейчас. Будто надеется получить «Оскар». Зачем? За что?

― Лучше живи, ― произнес Рей. ― И вряд ли я удивлю тебя, но все носят маски. Кирилл спас меня ― а я перед этим ему врезал. Я видел в нем кого-то очень холодного ― но когда недавно мне хотелось выйти в окно, он меня обнял. Люди умеют удивлять, Марти. Но им всем нужно как-то защищаться. У животных есть шкуры и чешуя. У нас ― только наши маски. И твои ― очень красивые. И добрые. Я не прав?

Он был прав. И... от этой взрослой правды больше не хотелось прятаться.

― Все будет так, как надо, ― проговорил Рей, поймав ее взгляд. ― Веришь?

Вот так просто. Без морализаторства, без «Подрастешь ― сама будешь смеяться». Интересно все-таки, это потому, что он мужчина, потому что байкер, потому что врач или потому что старше?.. Марти не стала задумываться. Она просто придвинулась поближе и поцеловала Рея в губы. Коротко. Благодарно. А потом положила голову на плечо.

― Спасибо, что... не разубеждаешь меня.

― Не разубеждаю, ― кивнул он. Рука ― тяжелая, горячая ― обняла плечи. ― Ты делаешь слишком много взрослых правильных вещей, чтобы я мог тебя воспитывать. Ты нужна мне такой, какая есть. А ты ведь правда мне нужна. Вы оба.

― Спасибо, ― прошептала Марти. ― Наверное, какую-то часть из всего этого понимают и мои девочки, но... они любят меня. И, если даже я говорю, что я мразь, они смеются, вспоминают мои хорошие поступки ― не знаю, откуда они их столько находят. А от этого чувствуешь себя еще хуже и грязнее.

― Я... знаю. У меня что-то такое было после развода.

Марти ничего не спросила. Не лезть в душу оказалось именно той благодарностью, на которую она все еще была способна. Поэтому, выпрямившись, погладила Рея по щеке и предложила:

― Идите, поспите. Я позову если что. ― Снова почему-то захотелось говорить по-английски, и различие между «ты» и «вы» стерлось. ― Приятных снов, Рей.

― Приятных снов.

Он не ушел ― просто опустился на пол и пристроил голову на край подушки. Не боялся заразиться, не думал о том, что завтра спина будет болеть, да и задница тоже, на таком-то жестком полу... Рей быстро задремал. Марти накрыла его пледом, посидела немного рядом и в конце концов забралась под бок к Крысу.

Возможно, завтра ― или послезавтра, ведь все вечно заняты, ― в этой квартире найдут три очень странно устроившихся трупа. Будут гадать, что произошло. И почему.

Ну и плевать. Не догадаются.

«Я часто думала, что не смогу очередным утром просто посмотреть на себя в зеркало и сказать: "Проживи этот день". Меня бросало из крайности в крайность: иногда хотелось уткнуться в чье-то тёплое плечо и так сидеть часами, а иногда от самой мысли, что кто-то может быть рядом, тошнило и голова начинала кружиться. Вместо бабочек в животе ― липкие черви-паразиты по всему нутру. Казалось, я разлагаюсь заживо. А иногда ― что я правда кукла, гофмановская недоделка из "Песочного человека". У меня кончается завод. И я сейчас упаду.

Так и произошло, когда все стабилизировалось. Мы вернулись в отель передохнуть несколько дней до вылета. Мы были свободны и почти счастливы. Нас отпускало. И мне вдруг захотелось отпустить себя совсем-совсем».

Она проснулась. Встала. Включила воду в ванной. У нее была шикарная ванная комната с несколькими кранами: из двух текла вода, а из одного ― ароматная радужная пена. Вода шумела: щщщщ...

Она положила на стойку возле ванны лезвие и оставила ее наполняться. Вернулась в комнату и легла на кровать, раскинув руки. Уставилась в потолок: белая лепнина извивалась, превращаясь в морских чудовищ, взгляд мгновенно заблудился в ней.

«Как меня зовут? Как?»

Вопрос человека в начищенных ботинках, человека со странным именем и странным титулом, стрельнул в висках. Марти сглотнула. Этого еще не хватало. Она уже все себе объяснила. Всё-всё.

...Чемодан Левы ей передали в больнице, о поступлении груза есть запись в соответствующей ведомости и есть личная ее, координатора Марины Лукиной, подпись. Она повезла чемодан домой по случайности, потому что ничего не соображала от переутомления, и поэтому же ей что-то померещилось в автобусе... кто-то померещился.

Не вязалось одно.

Её разбитые коленки и незаживающий ожог на руке, след поцелуя.

Как, когда она ухитрилась сойти с ума?

«Я мучилась-мучилась, пыталась состыковать разбитую реальность. А потом голова вдруг стала пустая и гулкая. Все равно, подумала я. И представлялась огромная гнилая рана, рассекающая меня надвое. Она не заживает с момента, как я отстригла себе волосы ― а было это на второй неделе эпидемии.

Я поняла, что увязла. И не могу выбраться. Значит, я все решила правильно».

― Марти! ― в дверь постучали. ― На пляж идешь?

Она промолчала. Голос Крыса звучал как через подушку.

― Я слышу, у тебя вода шумит. Открой!

― Нет, я не иду, ― прошептала она и поняла, что Кирилл едва ли ее услышит. ― Нет! Не пойду! ― Она закашлялась.

За дверью некоторое время молчали, потом Крыс спросил:

― У тебя все нормально?

― Нормально, ― ответила Марти, не отрывая взгляда от потолка. ― Не пойду никуда, отстань.

― Окей. ― Крыс не стал докапываться. Раздались удаляющиеся шаги.

Марти лежала еще минут пять. Город спал. Ни машин, ни голосов; безмятежность опустилась на L. и баюкала его после недель лихорадки, надеясь загладить вину. И среди этой безмятежности пустоту в голове Марти внезапно сменила глухая, бессильная злоба. Все воскресли. А она нет.

Она вскочила, заметалась. Ринулась к стене и с воплем ударила в нее кулаками. Разорвала каталог услуг, лежавший у зеркала. Вытащила из сумки нож и метнула в подушку, вспоров ее и выпустив облако перьев, затем швырнула этот нож в дверь, вонзив по самую рукоять. После этого, шатко приблизившись к окну, Марти раздвинула занавески. Это ― последнее ― было по какому-то наитию. И свет ее ослепил.

Ей открылся мир, сияющий и пульсирующий красками. Прошелестела невидимая машина; прочирикала птица. С пляжа шли, болтая и смеясь, люди с пестрыми полотенцами. Крутой лестничный спуск тонул в соснах, а над соснами выступала башенка костела. Спуск вел к набережной, рынку и порту; туда, где улочки продолжались. Плескалось море с призраком лайнера на горизонте. Марти выдохнула. И разревелась.

«...Это не был самый красивый пейзаж в моей жизни. Но это было все, за что мы сражались и победили. Я была здесь нужна».

Марти открыла балкон и вдохнула запахи моря и хвои. На плеск за спиной она обернулась и увидела: вода из ванной вовсю разливается по коридору. В ней плавало лезвие. В это мгновение Марти поняла, что только что чуть не сделала. В дверь снова забарабанили, и она, уверенная, что залила кого-то, пошла открывать. Через порог ей навстречу шагнул Кирилл.

«Не надо меня жалеть. Есть у меня одно особенное качество. Я живуча. Как гадюка. Что бы со мной ни произошло, я буду снова и снова улыбаться вам в лицо, и не важно, что я буду делать параллельно ― застегивать лифчик или оттирать кровь с разбитой губы. Никто никогда не спасет тебя в беде лучше, чем ты сам. Никто не вытащит тебя из болота за волосы, как Мюнгхаузена, не содрав твой скальп. Лучше не забывать, что единственный, кто всегда, что бы ни случилось, будет с тобой рядом, ― ты. Хотя другие тоже нужны».

Солнце пьяно улыбалось, краснея и склоняясь к горизонту. Марти, набросив рубашку Кирилла, бродила по номеру и пыталась отыскать раскиданную одежду.

― Где второй? ― мрачно поинтересовалась она, снимая чулок с бра.

― Я-то откуда знаю? ― Крыс, не предпринимая попыток помочь, любовался. Марти знала: ему нравится ее стрижка, то, как обнажена теперь шея. ― А ты на балкон выйди.

― Сам выйди. Я голая.

Она бросила в Кирилла его джинсами и увидела наконец платье ― на шкафу. Вот почему вечно у них так? Всего-то немного безобидного секса, а комната выглядит так, будто милиция искала тут героин.

Крыс все-таки встал и прошел на балкон. Он сразу обнаружил чулок на перилах, помахал наблюдавшей за ним из соседнего корпуса пожилой паре и вошел обратно. Марти, полулежа на кровати и задрав ногу, натягивала тот чулок, который нашла сама.

― Странные вы, женщины. ― Находка полетела в нее через комнату.

Марти недовольно дрыгнула ногой. Кирилл сел рядом и отобрал свою рубашку.

― Давай быстрее.

― Ты спешишь?

― Нет.

― Тогда могу одеваться хоть час. ― Марти уже расправляла тонкую сетку. ― Не говори, что тебе не нравится на это смотреть.

Она села, положив руки на колени, и уставилась в какую-то точку перед собой: задумалась, сама не поняла, о чем, просто куда-то провалилась. Ладонь Крыса коснулась ее спины, провела по выступающему позвоночнику.

― Нравится, ― уверил он. ― Независимо от освещения, настроения и количества одежды.

― Да ты учишься говорить приятные вещи! ― Марти подняла брови. ― С чего это?

Крыс не ответил. Марти прислонилась к нему; голым плечом ― к ткани рубашки. Глаза сами умиротворенно закрылись, а тишина стала пронзительнее. Марти разве что не замурлыкала.

― О чем думаешь? ― тихо спросил Крыс, продолжая водить пальцами по ее спине.

― Да нет, ни о чем, ― ответила Марти.

― Ммм...

Вслушавшись в интонацию этого «ммм», Марти подняла взгляд. Крыс хмурился.

― Только не спрашивай, какого черта я не выходила из номера, ладно? ― чуть резче, чем хотела, попросила Марти.

Они с одинаковым вызовом посмотрели друг другу в глаза, но наконец Кирилл сдался, придвинулся, обняв ее за пояс.

― Ладно. Я и не собирался. ― Носом он прижался к ее волосам. ― Сама придумаешь, а потом и забудешь.

У Марти защипало в глазах, и одновременно стало смешно. Правда ведь. Придумает. Вяло попытавшись освободиться, она возмутилась:

― Дурак ты, Крыси!

Он пропустил это мимо ушей. Его внимание что-то привлекло.

― Что у тебя за след на шее? ― Губы разъехались в ухмылке. ― С кем это ты успела развлечься? Только не говори, что... ― Глаза сверкнули. ― Эй, у тебя что, с Реем что-то было? И давно? То-то он так нежно тебя приобнимает за плечики!

Серьёзен? Нет, придуривается, вон как грозно сдвинул брови. Марти расхохоталась и попыталась уже более деятельно избавиться от его объятий.

― Пусти меня! ― Она спихнула руку Крыса с пояса. ― Это комары. С Реем? Слышал бы он! Хотя... ― Подтянув к себе платье, Марти принялась его разглаживать. ― Может, я и сообразила бы что-нибудь на троих.

Эффекта она добилась: Кирилл с любопытством на нее уставился. Склонил голову к плечу, задумался и наконец назидательно поднял палец.

― О жадная девчонка Марти! Пожалуйста, не забывай главный принцип жизни! Любовь ― как и танго ― прерогатива двоих. Третий всегда будет лишним, так что в полиаморию я не верю. Хотя разовые эксперименты бывают ничего.

Озвучив великую истину, Кирилл встал и начал потягиваться. Марти улыбнулась.

― Ты просто меня ревнуешь, ― подколола она. ― Или его? Он же тебе нравится.

― Обоих, ― серьезно заявил Крыс. ― И убью тоже обоих.

Марти только показала ему язык. А потом засмеялась. И кто еще жадный?

«Моя жизнь вечно колеблется между противоположностями: комедия и ужастик. Сначала это пугало, но потом я вспомнила о жанре "комедия ужасов", в котором снят тот же "Битлджюс", и стало плевать. Мне на многое теперь плевать.

Еще читаете наши откровения? Черт, у Романова хоть почерк корявый врачебный, а мою запись можно разобрать! Бедняги. Вы рехнетесь, узнав все эти подробности. Но вы так долго заглядывали нам в глаза и допытывались, как мы провели лето... Так и провели. Считайте, что мы в американской школе, где писать такие вещи к началу учебного года нормально. "Меня зовут Мэри. Летом меня укусил за задницу дикобраз. И я многое поняла в жизни".

P.S. Мне не хватает Макса. Очень-очень, потому что он понял бы все. Или сказал бы, что мы окончательно слетели с катушек, и, может, тоже был бы прав».

― Алло. Да, Рей, уже спускаемся. ― Крыс убрал мобильный и посмотрел на Марти. ― Пошевеливайся, курица.

«Курица». Забавно, насколько иначе это звучало у Макса. Максик... кого он зовет курочками теперь? Пишет ли Аське? Марти прикусила губу, но тут же гордо задрала нос.

― Курице надо накраситься. Подождете.

― Рей нас ждет, пошли, ты и так красивая!

Пришлось сдаться. Они вышли в коридор, Кирилл стал запирать дверь. Марти смотрела на его спину и отчетливо понимала: этот вечер в общей жизни был в каком-то смысле прощальным. Многих вещей они делать больше не будут. Выросли.

Крыс спрятал ключ от номера в карман и вопросительно взглянул на нее. Марти только пожала плечами и первой зашагала к лифту.