Глава 46

*Мирелла*

Пока мужчины скрылись за тяжелой дверью кабинета, погрузившись в мир цифр, договорённостей и скрытых угроз, на кухне воцарилась совсем иная атмосфера. Мы с мамой, невестками и служанками превратились в слаженный конвейер по очистке поля битвы после пиршества.

Тарелки с остатками трапезы передавались из рук в руки с тихим звоном фарфора. Воздух был наполнен запахом моющего средства, тёплой воды и... сдерживаемого любопытства.

Моя невестка, Энрика, первой не выдержала. Осторожно, будто проверяя лёд на прочность, она спросила, промокая блестящую тарелку:

- Ну, и как... всё? С ним? - Она кивнула в сторону кабинета.

Я взяла у неё следующую тарелку, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало.

- Всё нормально, - ответила я, голосом, который должен был звучать лёгко и беззаботно.

И я улыбнулась. Нешироко, нерадостно. Скорее, это было быстрое, вежливое прикосновение губ, которое должно было поставить точку в разговоре.

Но этого оказалось достаточно. Их глаза встретились через мою голову, и в воздухе запорхали немые вопросы. Они увидели не просто слова. Они увидели эту улыбку - сдержанную, но самую искреннюю за весь вечер. Улыбку, которая говорила сама за себя.

Мама открыла рот, чтобы задать следующий, неизбежный вопрос, но я опередила её.

- Девочки, пожалуйста, - сказала я мягко, но твёрдо, глядя по очереди на каждую. - Не сейчас. Не трогайте эту тему.

Я взяла полотенце и принялась насухо вытирать бокал, вкладывая в это движение всю свою решимость. Они переглянулись, и на их лицах читалось понимание, смешанное с разочарованием. Они отступили, оставив меня в кругу света над раковиной, но их взгляды, полные догадок и намёков, всё ещё тяготели ко мне.

Мама положила свою тёплую, чуть влажную от мыльной воды руку мне на запястье, заставляя меня остановиться.

- Amore, не думай об этом, - прошептала она, глядя на меня с безграничной тревогой. -  Мы все будем рядом. Никто не посмеет...

Сильвия с другой стороны тихо кивнула, её глаза тоже были полны беспокойства.

- Да, Мирелла, это просто формальность. Мы поможем тебе подготовиться, выберем платье, которое...

Я выдернула руку, чувствуя, как паника, сжатая в тугой комок, снова начинает расползаться по всему телу. Мне нужно было сменить тему. Любой ценой.

- Вы уже слышали новости про семью Росси? -  перебила я их, мой голос прозвучал неестественно громко и высоко. Я с энтузиазмом принялась вытирать уже сияющий чистотой бокал. -  Про их старшую дочь, Джулию?

На кухне наступила тишина. Мама и невестки переглянулись, понимая мой манёвр. Они знали, что я пытаюсь убежать от разговора.

- Нет... — медленно, с лёгким упрёком в голосе протянула мама. - Что случилось с Джулией?

- Говорят, - продолжила я с наигранной живостью, - она тайком встречается с кем-то из семьи Мори. Вы представляете? После всей той истории с их дедовщиной из-за рыболовных угодий!

Я смотрела на них, пытаясь прочитать на их лицах хоть каплю интереса к этим  сплетням. Мама вздохнула, покачала головой, но подыграла мне, видя моё отчаянное желание убежать от реальности.

- Madonna mia, - с притворным ужасом прошептала она. - Её отец с ума сойдёт.

И разговор на время переключился на гипотетический скандал соседей. Но тревога в воздухе не рассеялась. Она висела между нами, тихая и навязчивая, как запах остывшего масла. Они позволили мне убежать, но все мы понимали -  это лишь временная передышка. Тень Ладро всё ещё лежала на всём доме.

***

Я уже гасила прикроватную лампу, когда в дверь постучали. Три чётких, уверенных удара, которые могли принадлежать только одному человеку. Сердце неприятно ёкнуло.

- Войди, - выдавила я, снова включая свет.

Дверь открылась, и в проёме возник Массимо. Он стоял, заложив одну руку в карман, вторая всё ещё сжимала край двери. Весь его вид - чуть растрёпанные волосы, расстёгнутый воротник рубашки, тень усталости вокруг глаз - кричал о том, что переговоры с отцом и братьями были долгими и непростыми. От него пахло дорогим виски, древесной нотой парфюма и едва уловимым, горьковатым дымом сигары.

- Я не помешал? - спросил он. Его голос, низкий и немного хриплый, казалось, вибрировал в тишине комнаты.

- Нет, - ответила я, сжимая край одеяла. - Я как раз... собиралась спать.

Он кивнул, его взгляд скользнул по моей фигуре, скрытой пижамой, по волосам, рассыпавшимся по плечам. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, мгновенно погасшее, но успевшее заставить меня внутренне сжаться.

- Мне выделили комнату в восточном крыле, - сообщил он ровным тоном, без эмоций. - Сообщили, что пока мы не муж и жена, правила приличия важнее твоего комфорта.

В его голосе не было упрёка, лишь сухая констатация абсурдности ситуации. Мы оба понимали всю её нелепость.

- Это... временно, - неуверенно сказала я, чувствуя, как краснею. Глупо. Совершенно глупо.

- Всё временно, пока не станет постоянным, - парировал он. Он сделал шаг вперёд, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. - Я пришёл спросить... Завтра. У тебя есть час, чтобы показать мне город? Не как гиду, а... - он сделал паузу, подбирая слова, - как человеку, который хочет понять место, где ты выросла.

В его просьбе не было привычного приказа. Скорее, редкая, почти неуловимая нотка чего-то настоящего. И это было опаснее.

- Я... не могу, - выдохнула я, глядя в сторону. - У меня другие планы.

Он замер. Тишина повисла густая и тяжёлая.

- Другие планы, - медленно повторил он. Не как эхо, а как утверждение, за которым стоял целый ворох вопросов. Важнее, чем это? Важнее, чем мы? - Понятно, -  его голос стал ровным, отстранённым. Он уже поворачивался к двери, когда я, внезапно для себя, произнесла:- Подожди.

Он замер, не оборачиваясь.

- Спроси меня, - тихо сказала я. -  Спроси, куда я собираюсь.

Он медленно повернулся. Его лицо было маской, но в глазах плескалось тёмное, бурлящее нечто - разочарование, любопытство, усталость от этой игры.

- Хорошо, - он скрестил руки на груди. - Куда ты собираешься, Мирелла?

Его вопрос повис в воздухе, прямой и неумолимый. Я сглотнула, чувствуя, как подступает ком к горлу.

- Я еду к бабушке, — начала я. — В её квартиру. А потом... мы поедем в наш летний домик. В горы.

Он молчал, и это молчание давило сильнее любых слов.

- И? - наконец произнёс он. - Что там такого срочного? Она больна? Ей нужна помощь?

- Нет. — я покачала головой, сжимая одеяло так, что костяшки побелели. - Она... она хочет встретиться с тобой. Показать тебе, - я сделала глубокий вдох, - ...настоящую Италию. Не туристическую. Ту, что остаётся, когда все уезжают. Зимнюю. Пустую. Настоящую.

Я замолчала, переводя дух. Сказать это вслух было и страшно, и освобождающе.

- И ты, - его голос был тихим, но ядовитым, - ты не могла сказать этого сразу? Ты предпочла устроить этот... спектакль? Заставить меня гадать, что для тебя важнее - какие-то таинственные «дела» или...

Он не договорил, но я закончила за него мысленно. Или мы.

- Я испугалась, что ты откажешься. Что тебе будет скучно. Что ты не захочешь тратить день на меня и бабушку.

Он несколько секунд молча смотрел на меня. Затем медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнёс:

- А ты спросила бы меня. Прямо. - Он сделал шаг вперёд. - Спроси сейчас.

Я подняла на него взгляд. В его глазах уже не было гнева. Была усталость. И что-то ещё... надежда?

- Массимо, - голос не дрогнул. - Ты... поедешь с нами? Со мной и бабушкой? Завтра?

Он не ответил сразу. Подошёл к кровати, сел на край, так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло.

- Во сколько? - спросил он просто.

- В семь утра, - выдохнула я.

- Я буду готов, - он кивнул. Потом его взгляд стал пристальным. - А теперь ты. Спроси.

- О чём? - не поняла я.

- Ты хотела о чём-то спросить меня. Я это видел. Спрашивай.

Я сглотнула, собираясь с духом. Мой вопрос казался таким глупым после всего.

- Ты... ты действительно хочешь это увидеть? Места моего детства? Или ты просто делаешь вид?

Он внимательно посмотрел на меня, и в уголках его глаз обозначились лучики морщинок - следы редкой, настоящей улыбки.

- Мирелла, - произнёс он мягко. - Я просил тебя показать мне город, где ты выросла. Ты предлагаешь мне не парадный фасад, а то, что скрыто за ним. Твои настоящие места. Твою семью. - Он наклонился чуть ближе. - Как ты думаешь, что для меня ценнее?

Ответ был написан в его глазах. Я медленно кивнула, чувствуя, как камень наконец скатывается с души.

- Одевайся завтра теплее. Бабушка терпеть не может, когда мёрзнут. Особенно гости.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке.

- Не сомневаюсь, - сказал он. - Спокойной ночи, Мирелла.

- Массимо, подожди.

Он обернулся на пороге, вопросительно подняв бровь. В его глазах всё ещё читалась лёгкая усталость, но теперь к ней примешивалось недоумение.

Я подошла к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Слова казались ненужными и неуклюжими. Вместо них я просто обняла его. Мой живот, уже заметно округлившийся, аккуратно упёрся в него, создавая новую, незнакомую дистанцию между нашими телами. Но это не было неудобно. Это было... правильно.

На секунду он замер, его тело осталось напряжённым, непривыкшим к таким проявлениям. Но затем его руки медленно, почти нерешительно, легли мне на спину. Одна - между лопаток, другая - чуть ниже, на талии. Его ладони были тёплыми даже через ткань пижамы.

Я прижалась щекой к его груди, вдыхая знакомый запах - дорогого мыла, виски и чего-то неуловимого, что было просто им. И тогда я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки. Лёгкое, почти воздушное прикосновение, длившееся всего мгновение, но от которого по всему телу разлилась волна тепла.

- Спокойной ночи, Мирелла, - прошептал он, и его голос прозвучал прямо над моей головой, тихий и какой-то... другой. Без привычной стальной брони.

- Спокойной ночи, - так же тихо ответила я, не отпуская его ещё пару секунд.

Затем я сделала шаг назад. Его руки медленно соскользнули с меня, и он вышел, на этот раз закрыв дверь беззвучно.

Я осталась стоять посреди комнаты, прикасаясь пальцами к тому месту на макушке, где ещё горело прикосновение его губ. В воздухе витало нечто хрупкое и новое - не страсть и не расчёт, а простая, тихая нежность.

***

Я лежала в своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла домашним стиральным порошком и солнцем - точно так же, как и десять лет назад. Но покоя не было. Тело помнило другую тяжесть.

Воспоминание накатило внезапно и ярко: его рука, тяжёлая и тёплая, на моей талии. Моё лицо, прижатое к его плечу. Ровный звук его дыхания, заменявший колыбельную. И главное - полное, абсолютное отсутствие страха. Впервые за долгие годы я не видела во сне ни падающих самолётов, ни чужих рук, хватающих меня из темноты. Я просто тонула в глубоком, чёрном, безмятежном сне.

А здесь... Здесь было всё «правильно». Родные стены. Знакомый скрип половиц. Безопасность. Но это была безопасность клетки. Одиночество здесь было звенящим, абсолютным. Простыни казались холодными, подушка - чересчур мягкой и пустой, а тишина - не умиротворяющей, а давящей.

Я перевернулась на спину, уставившись в потолок, по которому когда-то в детстве разглядывала воображаемые созвездия. Сейчас он был просто потолком.

«В чём дело?» - спрашивала я себя, уже зная ответ. Всё было не то, потому что не было его. Не его запаха, не его тепла, не его молчаливого, непоколебимого присутствия, которое, оказывается, стало для меня якорем. Той самой стеной, о которую разбивались все мои ночные кошмары.

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как телефон становится обжигающе горячим в моей руке. Палец сам собой скользил по экрану, снова и снова открывая наш с ним чат. Последнее сообщение было от него, вежливое и холодное: «Спокойной ночи».

Раз. Открыла. Прочла. Закрыла. Ничего не изменилось.

Два. Может, он ещё не спит?

Три. Это отчаяние. Нельзя.

Четыре. А вдруг он тоже не может уснуть?

Пять. Он подумает, что я слабая.

Шесть. А я и есть слабая. Потому что не могу уснуть одна.

Семь. Это унизительно.

Восемь. Чёрт с ним, с унижением.

На девятый раз пальцы сами вывели сообщение, короткое и дурацкое:

Мирелла: Ты не спишь?

Я отшвырнула телефон на одеяло, как раскалённый уголь, и зажмурилась, слушая, как сердце колотится где-то в горле. Ответ пришёл не сразу. Прошло, наверное, минуты три - вечность. Телефон завибрировал, заставив меня вздрогнуть.

Массимо: Только лёг.

Я схватила телефон, чувствуя, как по телу разливается странное облегчение. Он не спит. Значит, я не одна в этой ночи. Я снова утопилась в написании сообщения, пытаясь казаться небрежной.

Мирелла: Всё нормально? Комната удобная? Если что-то не так, можно сказать...

Опять эта дурацкая формальность. Я чуть не застонала от собственной неуклюжести. На этот раз он ответил почти мгновенно, пронзив тишину прямым, как удар клинка, вопросом:

Массимо: Мирелла. Что случилось?

Вот так. Без церемоний. Без наших привычных танцев вокруг сути. Он вырвал её наружу одним предложением. И от этой простоты у меня внутри всё обрушилось. Я больше не могла притворяться. Я не хотела. В темноте, в тишине, в одиночестве своей комнаты, правда казалась единственным, что имело значение.

Палец дрогнул, и сообщение улетело, прежде чем мозг успел его отфильтровать.

Мирелла: Не хочешь ли ты помочь мне заснуть?

Секунда осознания. Жаркая, стремительная волна стыда. Помочь заснуть. В нашем контексте, с нашим напряжением... это звучало так...

Блять.

Я выдохнула это слово в подушку, сжимая телефон так, что стекло затрещало под пальцами. Всё. Игра в кошки-мышки, в недоговорённости, в притворство - всё это рухнуло в один миг. Не было сил продолжать этот балет.

Я снова подняла телефон. Пальцы летали по экрану, выводя слова, которые были чистой, обнажённой правдой, без намёков и прикрас.

Мирелла: Приди ко мне в комнату. Я хочу засыпать рядом с тобой.

Никаких «если ты не против». Никаких «извини за беспокойство». Просто приказ, рождённый отчаянием. Просьба, вывернутая наизнанку.

Я бросила телефон на кровать и закрыла глаза. Ответ пришёл так быстро, что я вздрогнула от вибрации.

Массимо: Ты хочешь, чтобы я пришёл к тебе, или ты сама придёшь ко мне?

Вопрос был практичным, но за ним стояло нечто большее - уважение к моему пространству, к моим границам, даже сейчас, когда я сама их разрушила. Я посмотрела на свою комнату, на знакомые тени, которые вдруг стали казаться такими враждебными.

Мирелла: Я хочу спать в своей комнате.

Признаться в этом было проще, чем ждать его в чужой, пусть и предназначенной для него, комнате. Здесь были мои вещи, мои запахи, моя история. И сейчас мне нужно было, чтобы он стал частью этого, а не наоборот.

Массимо: Хорошо.

Больше ничего. Ни вопросов, ни комментариев. Просто - «хорошо».

И вот, спустя несколько минут, которые показались вечностью, дверь в мою спальню тихо, без стука, приоткрылась. В проёме возникла его высокая, узнаваемая фигура. Он не спешил, давая мне время передумать, отменить своё приглашение.

В одной руке он держал свою книгу - тот самый том о синдроме Котара. В другой - телефон. Ни пижамы, ни подушки. Он не собирался здесь обустраиваться надолго. Он просто... пришёл. По первому зову.

Он вошёл, мягко закрыв за собой дверь. Его взгляд скользнул по мне, сжавшейся под одеялом, по моему, наверное, паникующему лицу, но он ничего не сказал. Просто подошёл к свободной стороне кровати, откинул край одеяла и сел, прислонившись спиной к изголовью.

- Ложись, - тихо сказал он, уже открывая свою книгу. - Я посижу.

Он не пытался меня обнять, не задавал лишних вопросов. Он просто был там. Его молчаливое присутствие, звук переворачиваемой страницы, его тепло - всё это было ответом на мою неловкую, отчаянную просьбу. И этого было более чем достаточно, чтобы тишина в комнате перестала давить, а воздух снова стал пригодным для дыхания.

Я лежала с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно, но его присутствие было не успокаивающим, а мучительным. Он был здесь, в сантиметрах от меня, но между нами лежала пропасть вежливости и его чёртовой книги. Звук переворачиваемой страницы резал слух, каждое шевеление его тела под одеялом отзывалось во мне новым витком напряжения. Этого было недостаточно. Катастрофически мало.

Терпение лопнуло внезапно и безвозвратно. Я резко села, сорвав с себя одеяло, и, не дав ему опомниться, выхватила книгу из его рук. Том с глухим стуком приземлился на ковёр.

- Хватит, - мой голос прозвучал хрипло и резко, почти как у незнакомки. - Ложись. Рядом. Сейчас же.

Я смотрела на него, сверкая глазами, вся дрожа от адреналина и стыда за свою несдержанность. Массимо медленно поднял на меня взгляд. Не удивлённый, не возмущённый. Скорее... оценивающий. Одна его бровь поползла вверх, и в его глазах мелькнула та самая опасная, хищная усмешка, которую я так боялась и от которой по телу разливалось предательское тепло.

Он не сказал ни слова. Медленно, с какой-то обволакивающей грацией, он откинул одеяло с своей стороны, опустился на подушку и лёг, повернувшись на бок, чтобы смотреть на меня. Его молчаливое повиновение было мощнее любого протеста.

Я задержала дыхание, глядя на него, на эту внезапную близость. А потом, словно во сне, я потянулась к его руке, лежавшей между нами. Я взяла его ладонь - тёплую, тяжёлую, с шершавыми мозолями на пальцах - и аккуратно подложила её себе под голову вместо подушки.

Он не дёрнулся. Не убрал руку. Просто наблюдал.

Затем, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках, я перекинула ногу через его голень, зацепившись ступнёй за его лодыжку. Жест был одновременно детским и невероятно интимным, закрепляющим его на месте, привязывающим его ко мне.

Я снова закрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони, чувствуя под коленом твёрдую мышцу его ноги. Теперь он был здесь. По-настоящему. И тишина, наконец, перестала звенеть. Она стала тёплой, густой и безопасной. А его палец, медленно проводящий по моему виску, стёр последние следы страха.

Он лежал неподвижно, позволив мне устроиться, и несколько минут в комнате царила блаженная тишина. Но затем его голос, низкий и нарочито спокойный, нарушил покой.

- Знаешь, - начал он, и я почувствовала, как его грудь под моей щекой вибрирует от звука, - я не думал, что твой фирменный способ укладывать спать включает в себя грабёж и нападение. Довольно... оригинально.

Я промолчала, надеясь, что он успокоится. Но он продолжил, и в его тоне появилась та самая опасная, игривая нотка, которая заставляла меня краснеть.

- Хотя, если подумать, это куда интереснее, чем считать овец. Сначала приказ, потом конфискация имущества, а затем... - он слегка пошевелил пальцами у меня в волосах, - взятие заложника. Надо запомнить.

Стыд, жаркий и колючий, пополз по моей шее. Он наслаждался этим. Наслаждался моей уязвимостью и тем, как я пыталась её скрыть за вспышкой грубости.

- И ведь сработало, - его голос притих, став почти шёпотом прямо у моего уха. - Ты почти спишь. Значит, мой метод...

Я не дала ему договорить. Раздражённая, смущённая и до смерти уставшая от его слов, я наклонила голову и впилась зубами в его запястье. Не сильно, не до боли. Но достаточно ощутимо, чтобы он замолчал от неожиданности.

Я почувствовала, как его мышцы напряглись, и услышала короткий, тихий выдох. Я отпустила его руку, оставив на коже лёгкий, влажный след от укуса.

- Спи, - прошипела я в его кожу, не открывая глаз, всё ещё прижимаясь губами к тому месту, которое только что укусила. - И молчи.

На секунду воцарилась тишина. А затем я почувствовала, как его тело сотрясает беззвучный смех. Он не произнёс больше ни слова. Его пальцы снова зашевелились в моих волосах, но на этот раз движение было медленным, убаюкивающим. Он понял. Игра была окончена. И в его молчаливом повиновении было больше нежности, чем во всех его двусмысленных комплиментах.

Сначала это было почти незаметно - лёгкое движение его ноги под моей. Он просто поправил положение, но в результате его бедро оказалось чуть ближе, создавая новый, более тесный контакт. Я попыталась не обращать внимания, устроиться поудобнее, но моё тело начало затекать в неестественной позе, а невысказанное напряжение снова стало нарастать в тишине.

Он почувствовал это. Всегда чувствовал.

- Могу я помочь? - его голос прозвучал тихо, без намёка на насмешку. Просто предложение.

Я, не открывая глаз, просто кивнула, уткнувшись лицом в подушку, на которой всё ещё лежала его рука.

Его пальцы осторожно обхватили моё колено. Движение было медленным, дающим мне время отпрянуть, если я захочу. Но я не стала. Он мягко приподнял мою ногу и перекинул её через своё туловище, уложив своё бедро поверх его живота.

И вот я оказалась в новой, куда более откровенной позе. Моя нога теперь лежала на нём всем весом, а самое сокровенное, самое уязвимое место моего тела оказалось прижатым к твёрдой мускулатуре его бока, отделённое лишь тонким слоом ткани его боксёров и моей пижамы.

Я замерла, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Это было не просто близко. Это было... присвоение. Жест, который стирал последние остатки дистанции. Его ладонь легла на моё бедро, не двигаясь, просто закрепляя её на месте, и его большой палец начал медленно, ритмично водить по коже чуть выше колена.

Никто не сказал ни слова. Но в этом молчании, в этом новом, глубоко интимном соприкосновении, было больше доверия и отдачи, чем во всех наших предыдущих разговорах, вместе взятых.

Я лежала, прислушиваясь к ровному звуку его дыхания и ощущая под своей щекой спокойный, мощный ритм его сердца. Тепло его тела проникало сквозь ткань, растворяя остатки напряжения. И в этой тишине, на грани сна, слова вырвались сами, тихие и обдуманные.

- Мы слишком быстро стираем границы, - прошептала я в полумрак. - После того, как я сама их предложила... теперь они просто исчезают.

Его рука, лежащая на моём бедре, на мгновение замерла. Он не стал отрицать или спорить.

- Тебя это смущает? - его голос был низким и спокойным, без намёка на осуждение. Просто вопрос.

Я глубоко вздохнула, чувствуя странное облегчение от того, что могу сказать правду.

- В этом и проблема. Что нет.

Тишина снова повисла между нами, но на этот раз она была не неловкой, а тягучей, полной смысла.

- Границы, - начал он медленно, его пальцы снова пришли в движение, лениво чертя круги на моей коже, - они как тренировочные колёса. Они нужны, чтобы научиться балансу. Чтобы не упасть и не разбиться в самом начале.

Его голос притих, и он повернул голову, его губы оказались так близко к моему виску, что я чувствовала его дыхание на своей коже.

- Но когда ты уже едешь, - продолжил он шёпотом, - когда чувствуешь ветер и дорогу под колёсами... зачем они тогда? Они только мешают. - Он сделал паузу, давая мне прочувствовать его слова. - Мы не падаем, Мирелла. Мы едем. И, кажется, довольно уверенно.

Его слова не были ни оправданием, ни приказом. Они были просто... констатацией факта. Признанием того, что происходило между нами помимо наших планов и договорённостей.

- Так что, может, - его шёпот стал ещё тише, почти сливаясь с шелестом листьев за окном, - хватит уже смотреть на эти воображаемые линии на асфальте? И просто... ехать. Туда, куда нас несёт.

Он не ждал ответа. Его рука снова обрела неподвижность, а дыхание выровнялось, словно он и правда собирался спать. Но в его словах не было окончательности. Было предложение. Вызов. Приглашение перестать бороться с тем, что было сильнее нас обоих. И в глубине души я уже знала, что приму его.

Его слова повисли в воздухе — не требующие ответа, но дающие разрешение. Разрешение не чувствовать вины за это стремительное падение в нечто настоящее.

- Для меня это... комфортно, - выдохнула я, наконец признаваясь в этом вслух. Слова прозвучали тихо, но в тишине комнаты они были оглушительными. - Вот так. Быстро. Без границ.

Я почувствовала, как его грудь расширилась от глубокого вдоха. Он не ответил сразу, и я уже готовилась к какой-нибудь его колкости, к защитной насмешке.

- Я, - начал он, и его голос был непривычно тихим, почти размышляющим, - за свою жизнь делал много вещей. Заключал сделки, строил альянсы, брал то, что хотел. Всё это было... логично. Правильно с точки зрения расчёта.

Он замолчал, и его пальцы непроизвольно сжали моё бедро.

- Но я никогда не чувствовал, что что-то именно правильно. Не в голове. А... здесь. - Он провёл своей свободной рукой, лежавшей под моей головой, по моей щеке, едва касаясь кожи. - Пока не лёг рядом с тобой.

Это признание, такое же простое и обнажённое, как моё, обожгло меня изнутри. Оно было лишено его привычной брони, его цинизма. Это была просто правда.

Волна такой сильной, такой всепоглощающей нежности нахлынула на меня, что у меня перехватило дыхание. Инстинктивно, сама не осознавая этого движения, я повернула голову и потерелась щекой о его ладонь. Это был не сексуальный жест, не требование. Это было безмолвное, почти кошачье выражение благодарности. Признание того, что его слова коснулись чего-то глубокого и ранимого внутри меня.

Его пальцы замерли на мгновение, а затем ответили на это движение - он провёл большим пальцем по моей скуле, стирая воображаемую слезу, которой не было. Никто из нас больше ничего не сказал. Не нужно было. В этом прикосновении, в этой тишине, в нашем взаимном признании был целый мир, который мы наконец-то начали строить. Не по расчёту, а по зову того, что было правильно.

- Моему отцу, - начала я, и мой голос прозвучал приглушенно в складках одеяла, - лучше не видеть, что ты провел ночь вместе со мной.

Слова повисли в воздухе, грубые и практичные, разрушая хрупкую идиллию, что мы только что создали.

Массимо не ответил сразу. Его пальцы все так же медленно перебирали мои волосы, но я почувствовала, как его тело на мгновение напряглось.

- Он что, стоит за дверью с ружьём? - спросил он наконец, и в его голосе снова зазвучала знакомая, сдержанная усмешка.

- Хуже, - я вздохнула, прижимаясь к нему чуть сильнее, как будто пытаясь спрятаться. - С тем самым взглядом разочарования, от которого хочется провалиться сквозь землю. И с бесконечной лекцией о приличиях.

Он тихо фыркнул, и его грудь под моей щекой вздрогнула.

- Я думаю, я смогу пережить взгляд разочарования. А вот лекцию... - он сделал паузу, - возможно, нет.

В его тоне не было страха. Скорее, усталое принятие правил игры. Он понимал. Понимал, что в этом мире, в этой семье, некоторые стены всё еще были неприкосновенны, какими бы глупыми они ни казались.

- Тогда мне стоит уйти до рассвета. Чтобы сохранить мир и твою репутацию безупречной дочери.

- Это не значит, что я хочу, чтобы ты ушёл, - прошептала я.

Он наклонился и на секунду прикоснулся губами к моему лбу.

- Я знаю. Но иногда, чтобы стереть границы навсегда, нужно сначала сделать вид, что они всё ещё существуют. А пока спи, я же всё ещё здесь, с тобой.

***

Мы поднялись по старой мраморной лестнице, пахнущей воском и временем, и постучали в массивную дубовую дверь. Почти сразу же она распахнулась, и нас окутал волнующий, сложный аромат - смесь фиалки, кожи и чего-то неуловимого, дорогого и неизменно элегантного. Духи «Мисс Диор» и эфирные масла. Визитная карточка Розалии Коррадо.

Сама она стояла на пороге, безупречная, несмотря на ранний час. Шелковый жакет, жемчужное ожерелье, седые волосы уложены в строгую, но безупречную прическу.

- Nipotina mia! - её лицо озарилось широкой, сияющей улыбкой, когда она увидела меня. Она тут же раскрыла объятия, притянула меня к себе и принялась осыпать щеки быстрыми, громкими поцелуями. - Come stai, tesoro? Дайте посмотреть на вас! - Она отстранилась, чтобы полюбоваться мной, её руки нежно обхватили мой живот. - О, как ты похорошела! Малыш явно тебе идёт на пользу!

Затем её взгляд, быстрый и острый, как у птицы, переключился на Массимо. Улыбка на её лице никуда не делась, но в её глазах появилась оценивающая, проницательная глубина. Она окинула его с ног до головы - один беглый, но невероятно ёмкий взгляд, впитывающий всё: от покроя его дорогого, но неброского пальто до уверенной, но не агрессивной позы.

- Benvenuto, - произнесла она, кивнув ему, и её тон был вежливым, но сдержанным, без той бурной нежности, что была обращена ко мне. - Avanti, avanti. Проходите внутрь, не стойте в дверях.

И, повернувшись спиной, она пошла вглубь квартиры, полная достоинства, оставляя ему следовать за нами. Это был не холодный приём. Это был чёткий сигнал: ты входишь в мой дом, и я принимаю тебя, потому что ты важен для моей внучки. Но твоё место в этой иерархии ещё предстоит определить. И она, Розалия Коррадо, будет тем, кто его определит.

***

- Рынок? - фыркнула она, когда я начала объяснять план. - Зачем нам рынок? Поедем к Джузеппине и Кармеле. Мои подружки. - Её глаза хитро блеснули. - У Джузеппины лучшая в городе моцарелла, а у Кармелы — самые свежие сплетни. Покажешь им своего жениха, и к полудню весь город будет знать, что Коррадо привезли породнившегося Фальконе. И что ты, моя девочка, просто цветёшь.

Она говорила это с таким простым, бесхитростным расчётом, что против него невозможно было спорить. Это была не просто покупка продуктов. Это была стратегия. Старая как мир: завоевать общественное мнение через желудок и слухи.

Когда Массимо вернулся, бабушка взяла его под руку с таким видом, будто он был её личным шофёром и телохранителем в одном лице.

- Поехали, мальчик мой, - сказала она, уверенно направляя его к машине. - Покажу тебе, где в этом городе делают самый честный кофе и самые громкие истории. Приготовься, тебя будут разглядывать как редкого зверя.

И, бросив на меня через плечо многозначительный взгляд, она добавила уже для нас обоих:

- И улыбайтесь. Для сплетен важен не только факт, но и красивая картинка.

***

Машина остановилась на узкой, солнечной улочке, где воздух был густ от запахов свежего хлеба, вяленого мяса и спелых фруктов. Розалия, не теряя ни секунды, развернулась ко мне на сиденье, её глаза сузились с материнской строгостью.

- Ты, carina, остаёшься здесь, - заявила она тоном, не допускающим возражений. - Отдыхай. Нам не нужно, чтобы ты толкалась в этой суматохе. - Её взгляд скользнул по моему животу, и в нём читалась забота, завёрнутая в железную волю.

Затем она повернулась к Массимо, который уже выходил из машины.

- Andiamo, giovanotto. Покажу тебе, где в этом городе покупают настоящую еду, а не тот пластик, что вам впаривают в больших магазинах.

Массимо, встретив мой взгляд через стекло, едва заметно поднял бровь. В его глазах читался немой вопрос: «Ты уверена, что хочешь оставить меня наедине с этим ураганом?»

Я не смогла сдержать улыбки. Всё это было одновременно и смешно, и трогательно. Я ободряюще кивнула ему, словно говоря: «Всё в порядке. Выдержишь. Это испытание».

Он ответил коротким, почти незаметным кивком, его собственные губы дрогнули в сдержанной усмешке. Затем он галантно предложил руку бабушке, которая с достоинством оперлась на него, и они направились к первой лавке - две совершенно разные, но в равной степени сильные фигуры, объединённые странной судьбой и покупкой провизии для моего же блага.

Я осталась в машине, наблюдая, как они удаляются. Бабушка что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя свободной рукой, а Массимо слушал с невозмутимым видом, но я заметила, как он наклонился к ней, чтобы лучше рассмотреть какой-то сыр, который она ему показывала. Это было зрелище, от которого на душе становилось и тепло, и тревожно. Розалия запускала свой план. И очень скоро весь город узнает, что Массимо Фальконе не просто жених по расчёту. Он тот, с кем главная Коррадо выбирает лучшую моцареллу. А в нашем мире это значило куда больше, чем любая официальная помолвка.

*Массимо*

Третий прилавок встретил нас ароматом спелых оливок и вяленых томатов. Мои пальцы онемели под тяжестью уже пяти пакетов, набитых сырами, колбасами и овощами. Розалия, неутомимая, с огнём в глазах, уже выбирала очередную связку артишоков, безжалостно ощупывая каждый.

Всё это время я старался быть полезным, но первый же опыт закончился фиаско. У самого первого прилавка, с сырами, я просто достал кошелёк, чтобы расплатиться. Реакция была мгновенной и оглушительной.

- Che fai?! - её голос, громкий и пронзительный, заставил смолкнуть весь рыночный гомон. Она выхватила у меня из рук деньги и сунула их обратно в карман, её глаза сверкали возмущённой яростью. - Я что, по-твоему, нищая? Я самостоятельная женщина, giovanotto! Я сама плачу за свою еду! Ты что, хочешь, чтобы все подумали, что я не могу себе позволить кусок пекорино?!

Она отчитала меня так, будто я был пятилетним ребёнком, сунувшим пальцы в розетку. Пришлось отступить, подняв руки в знак капитуляции.

С тех пор я покорно таскал сумки, выполняя роль вьючного животного. А вокруг, из-за каждого прилавка, на меня смотрели пары любопытных, хихикающих глаз. Её подруги, такие же в возрасте и энергичные, как она, перешёптывались, не скрывая интереса.

- Guarda, Rosalia! Dove l'ha trovato questo stallone? - «Смотри, Розалия! Где она нашла этого жеребца?»

- È molto bello, ma sembra serioso... - «Очень красивый, но кажется таким серьёзным...»

- E le ha permesso di pagare? Madonna, che coraggio! - «И он позволил ей заплатить? Боже, какая смелость!»

Я слышал каждое слово. Моё пассивное знание итальянского, полученное ещё в детстве от отца, теперь было и благословением, и проклятием. Но я делал вид, что абсолютно ничего не понимаю, сохраняя на лице маску вежливого, слегка отстранённого интереса. Проще было притворяться глупым американцем, чем реагировать на эти комментарии. Это была её территория, её правила. И моя роль здесь заключалась в том, чтобы быть молчаливым, послушным спутником, которого Розалия Коррадо с гордостью выставляла напоказ.

Мы подошли к прилавку с вяленым мясом. Воздух был густым от аромата специй и копчёностей.

- Questo prosciutto! Этот, с краю. Видишь, как жирок мрамором лежит? Это нам. Килограмм.

- Синьора, может, хватит? У вас уже пять пакетов. Мы не сможем всё съесть.

- Мальчик, ты в Италии всего несколько дней и уже учишь меня, сколько еды должно быть в доме? - Она качает головой, но в её глазах читается не раздражение, а скорее азарт. - В моём доме еды должно быть столько, чтобы можно было накормить всю улицу, если придёт потоп. Это уважение к гостю. А раз уж ты здесь... - она многозначительно поднимает бровь.

- Значит, я теперь и гость, и вьючное животное.

- Ты сдаёшь тест. - Она говорит это просто, как констатацию факта. - Мужчина, который не может вынести похода на рынок с тёщей или бабушкой, не вынесет и жизни с её дочерью. Это закон.

- И как я справляюсь?

Розалия принимает от продавца завёрнутый свёрток и с размахом суёт его мне в очередной пакет.

- Пока терпимо. Не ноешь. Деньги больше не достаёшь. -Она прищуривается. - Но главный тест ещё впереди.

- И какой же?

- Моя подруга, Донателла. У неё дочь незамужняя, очень... энергичная. Если ты переживёшь её взгляды и намёки, не сбежишь и не начнёшь строить глазки, тогда, может быть, я решу, что ты и правда чего-то стоишь.

Она говорит это с лёгкой ухмылкой, но в её тоне нет шутки. Это действительно проверка. Испытание огнём, итальянской бабушкой и её ненасытной подругой с незамужней дочерью.

Наклоняюсь к ней, чтобы меня не услышали посторонние, голос становится тихим и твёрдым.

- Синьора Розалия, вы можете не беспокоиться. Я здесь из-за вашей внучки. И ничьи намёки, ничьи дочери и ни один килограмм прошутто не заставят меня об этом забыть.

Розалия на секунду замирает, изучая его лицо. Затем углы её губ ползут вверх в едва заметной, но одобрительной улыбке.

- Bene. Очень хорошо. Тогда пошли, giovanotto. Донателла ждёт. И запомни - улыбайся. Но не слишком широко.

Мы двинулись дальше, к небольшому прилавку, заваленному банками с оливками и вялеными томатами. За ним стояла дородная женщина с ярко-рыжими волосами и пронзительным взглядом - та самая Донателла.

- Rosalia, cara! Кого ты привела в наше скромное королевство?

Её глаза, быстрые и оценивающие, сразу же прилипли ко мне, сканируя с ног до головы с неприкрытым любопытством.

Розалия стояла с сладостной, но опасной улыбкой.

- Donatella, questo è Massimo. Жених моей Миреллы. Помогает старой женщине с покупками.

Она сделала ударение на слове «жених», и Донателла тут же поняла намёк. Но это не остановило её.

- Assaggia, ragazzo. Попробуй, мои оливки - лучшие в Апулии. Они как страсть... солёные, горькие, но оторваться невозможно.

Я взял одну оливку. Лицо оставалось невозмутимым.

- Grazie. Очень... характерно.

- А у тебя, я вижу, характер тоже есть. Молчаливый. Серьёзный. - Она обернулась к Розалии. - Rosalia, mia figlia, Lucia... помнишь? Она как раз вернулась из Милана. Такая современная, стильная... Скучает по дому. Может, твой Массимо составит ей компанию как-нибудь? Покажет ему город с молодежной стороны?

Розалия налила себе немного оливкового масла в маленькую пластиковую чашечку, её движения были размеренными и полными достоинства.

- Grazie, Donatella, но я думаю, мой nipotino и без того неплохо проводит время. - Она бросила взгляд на меня, в котором читалось: «Ну, что скажешь?»

Я поставил недопитую чашечку с маслом на прилавок. Движение было точным и окончательным.

- Вы очень любезны. Но моё время в Италии полностью принадлежит Мирелле. И её бабушке. - Я повернулся к Розалие. - Andiamo, Nonna? Вы хотели показать мне того рыбака с свежими морепродуктами?

В моём тоне не было ни капли высокомерия, только твёрдая, неоспоримая уверенность. Розалия выдержала паузу, наблюдая, как Донателла пытается скрыть разочарование. Затем она кивнула, и её улыбка стала самой что ни на есть искренней.

- Certo, Massimo. Пойдём. - Она взяла меня под руку. - Arrivederci, Donatella! Передавай привет Люсии. Надеюсь, она найдёт себе кого-нибудь... подходящего.

Она повела меня прочь, её голова была высоко поднята. Пройдя несколько шагов, она тихо прошипела мне:

- Bravissimo. Донателла теперь будет неделю зализывать раны. Ты прошёл испытание.

- Я же говорил. Я здесь из-за Миреллы.

В моём голосе не было триумфа. Только простая, неоспоримая правда, которая, как я начинал понимать, была единственной валютой, имеющей вес в этой семье.

***

Старый каменный домик встретил нас прохладой и запахом лаванды, заботливо разложенной в шкафах. Едва переступив порог, Розалия скинула пальто и, указав взглядом на камин, бросила мне первую задачу:

- Giovanotto, дрова. Корзина на веранде. Чтобы к моему возвращению с кухни тут пахло не только твоим дорогим парфюмом, а ещё и теплом.

Я без лишних слов направился выполнять поручение. Когда огонь уже весело потрескивал, она позвала меня на кухню. Пространство было маленьким, уютным, с потертой медной посудой и видом на заснеженные склоны.

- А теперь, - заявила она, вручая мне поварской нож и луковицу, - будешь учиться. Моя паста all'arrabbiata не прощает ошибок.

Я молча принял нож. Под её пристальным, орлиным взглядом я начал измельчать лук ровными, быстрыми ломтиками. Потом чеснок. Движения были выверенными, автоматическими.

Розалия наблюдала, скрестив руки, и её брови медленно поползли вверх. Когда я без единой подсказки бросил в разогретое масло щепотку хлопьев чили, она не выдержала:

- Mamma mia... Откуда ты узнал... как ты режешь? И кто научил тебя, что перец нужно бросать до томатов, а не после?

Я не отрывался от сковороды, где шипели чеснок и перец, наполняя кухню пряным ароматом.

- Моя мама, - ответил я просто, перекладывая нарезанный лук в сковороду. - Она считала, что хоть один из её сыновей должен уметь не только стрелять и считать деньги, но и накормить семью. Чтобы не помереть с голоду, если повар заболеет.

Я помешал лук деревянной ложкой.

- Она говорила, что еда на столе - это такой же признак порядка, как и чистое оружие. Просто пахнет приятнее.

Розалия замерла на мгновение, её строгое выражение лица смягчилось. Она кивнула, коротко и почти одобрительно.

- Una donna saggia, твоя мама, - проворчала она, подходя к плите и заглядывая в сковороду. - Хорошо. Лук почти готов. Теперь томаты. И не вздумай пересоли. Соль всегда можно добавить, но не убрать. В кулинарии, как и в жизни.

Она отступила, позволив мне продолжить, но её взгляд, теперь менее суровый и более заинтересованный, не отрывался от моих рук. В этом простом признании - что её внучка попала в руки мужчину, которого учила не только войне, но и простому домашнему ремеслу, - таилось зерно уважения, которое не купишь ни деньгами, ни властью.

Тем временем за стеклом теплицы, примыкавшей к дому, мелькала фигура Миреллы. По просьбе бабушки она собирала пучки душистого базилика и последние помидоры, её лицо было сосредоточено и безмятежно. Время от времени она бросала взгляд в сторону дома, и на её губах играла лёгкая, почти невесомая улыбка. Она видела нас через окно - Розалию, сгорбившуюся над моей рукой, поправляющую хватку ножа, и меня, с непоколебимым терпением принимающего её наставления.

А на кухне в это время шёл свой, не менее важный, сбор урожая - информации.

- Так, - Розалия, обмакнув кусок хлеба в только что приготовленный соус, смотрела на меня поверх ломтя. - Твоя мама научила тебя готовить. А кто научил тебя... всему остальному? - Она сделала многозначительную паузу. - Управлять. Приказывать. Не бояться.

Она сунула хлеб в рот, не отрывая от меня проницательного взгляда.

Я не стал уклоняться. С ней это было бы бесполезно.

- Мой отец. И жизнь. В нашем мире уроки учатся быстро. Или не учатся вовсе.

- Capisco, - протянула она, кивая. - А любовь? - вопрос прозвучал внезапно и прямо, как удар ножом. - Её тоже учит твой мир? Или только расчёту?

Я отставил ложку и повернулся к ней, облокотившись о столешницу.

- В моём мире, синьора, любовь и расчёт часто идут рука об руку. Это роскошь, которую не каждый может себе позволить. И опасность, которую не каждый может пережить.

Она изучала моё лицо, ища фальши. Не найдя, спросила тише:

- А с моей внучкой? Это роскошь или опасность?

Я посмотрел в окно, на Миреллу, которая, подняв голову, поймала мой взгляд и улыбнулась чуть шире.

- Пока что, - ответил я честно, глядя ей в глаза, - и то, и другое. Но я не собираюсь отказываться ни от одного, ни от другого.

Розалия хмыкнула, но в её глазах вспыхнуло что-то похожее на уважение.

- Хорошо, - буркнула она, снова возвращаясь к соусу и делая вид, что проверяет соль. - По крайней мере, ты не лжёшь. А теперь помешивай, пока я не сказала стоп. И не отвлекайся на девушку в теплице. У неё своя работа, а у тебя - своя.

И я был не против этого допроса. Потому что каждая её уловка, каждый прямой вопрос были не проверкой на прочность, а скорее... способом вписать меня в свою карту мира. В карту, где её внучка была самым важным сокровищем.

Розалия положила ложку со звоном и уперла руки в бока. Её взгляд стал ещё более пристальным.

- Ладно, хватит о прошлом. Поговорим о будущем. - Она сделала паузу для драматизма. - Этот выход на юбилей к Ладро. Ты действительно думаешь, что это хорошая идея? Или ты просто хочешь ткнуть Паоло носом в его поражение?

Вопрос был острым, как лезвие её ножа. Она знала всё. Конечно, знала.

- Это необходимость, - ответил я, не отводя взгляда. - Иногда нужно не ткнуть носом, а наступить на горло. Молча. С улыбкой. Чтобы он и все остальные поняли: то, что было, больше не повторится. Никогда.

- Belle parole, красивые слова, - парировала она, качая головой. - Но я спрашиваю не как босс, а как бабушка. Ты готов защитить её там? Не от пули. От взглядов. От шёпота за спиной. От того, что какая-нибудь змея в платье от Dior напомнит ей о том... о том мальчике.

Имя Обиссо висело в воздухе между нами, неозвученное, но ядовитое.

Я выпрямился во весь рост, и тень от меня накрыла её хрупкую фигуру.

- Если кто-то посмотрит на неё не так, как следует, - сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память, - он пожалеет об этом до конца своих дней, который наступит очень быстро. Если кто-то посмеет прошептать хоть слово, оскорбляющее её... - Я посмотрел в сторону теплицы, где Мирелла, ничего не подозревая, срывала базилик. - Я вырву ему язык. И это будет не метафора, синьора Розалия. Это будет обещание.

Она замерла, изучая моё лицо. Искала браваду, театральность. Не нашла. Только холодную, стальную решимость.

Розалия на мгновение замерла, её взгляд стал отстранённым, устремлённым в прошлое. Ложка в её руке бессильно опустилась.

- Ты не видел её тогда, - её голос, обычно такой резкий и уверенный, внезапно стал тихим и хрупким, как старый пергамент. - После того... что случилось с тем дураком. Это было не то, чтобы её сломали. Нет. Её... пересобрали. Из тех же частей, но неправильно.

Она отвернулась, чтобы посмотреть на Миреллу в теплице, и её глаза наполнились бездонной печалью.

- После похищения тогда... да, она была напугана. Были ночные кошмары, она вздрагивала от громких звуков. Но внутри всё ещё горел её огонь. Та дерзкая, умная девчонка, которая могла заткнуть за пояс любого из моих внуков в споре. - Она горько усмехнулась. - А после Обиссо... этот огонь погас. Не потух, а будто залит бетоном. Она стала тихой. Слишком тихой. Осторожной. Как будто постоянно проверяла каждый свой шаг, каждое слово, чтобы случайно не... не спровоцировать. Не напомнить.

Она с силой ткнула ложкой в соус.

- Похитители забрали её на неделю. А этот... этот сукин сын продержал её в своих сетях месяцами. И он сделал хуже. Он заставил её поверить, что это была любовь. А потом показал, насколько жестокой может быть эта ложь. Это... это выжигает душу дотла.

Она повернулась ко мне, и в её глазах горел холодный огонь.

- Так что, когда ты видишь её сильной, когда она тебе улыбается или спорит с тобой... знай. Это победа. Каждый раз - это победа над тем дерьмом, что он в неё вложил. И если ты когда-нибудь, mai, посмеешь сделать ей хоть малейшую боль... - она подняла ложку, и с неё капнул красный, как кровь, соус, - я лично найду способ сделать твою жизнь адом. Понял меня, giovanotto?

Её угроза висела в воздухе, густая и осязаемая, как запах чеснока и перца. И в тот момент я понял её лучше, чем за всё предыдущее время. Это была не ревность. Это была яростная, отчаянная защита хрупкого ростка, который с таким трудом пробивался сквозь пепел.

- Понял, - ответил я тихо, глядя ей прямо в глаза. - И я даю вам слово. Единственная боль, которую она от меня почувствует, - это если я умру, не сумев её защитить.

Розалия держала мой взгляд ещё несколько секунд, а затем кивнула, удовлетворённо хмыкнув.

-  Bene, - прошептала она. - Хорошо. - Она повернулась к плите и снова взяла ложку. - Теперь хватит болтать. Соус загустел. Помешивай. И попробуй, достаточно ли перца. Моя Мирелла любит поострее.

И в этом простом «моя Мирелла», сказанном ею, и в моём безмолвном «моя», которое осталось неозвученным, был заключён весь наш странный, новый союз.

***

Вечер мягко спускался на горный склон, окрашивая небо в пастельные тона. Мы сидели в старой беседке, увитой голыми плетистыми розами, попивая из кружек - я крепкий черный кофе, она - подогретое молоко с мёдом. Мирелла, укутанная в плед, жестикулировала, рассказывая очередную историю о своей бабушке.

- ...а однажды она, представляешь, пришла в мою школу и устроила сцену профессору, который поставил мне четверку! - её слова немного заплетались от усталости и, возможно, от того безмятежного спокойствия, что её наконец охватило. - Говорит: «Моя внучка знает анатомию лучше вас, а вы ей - четверка! Это профанация науки!»

Она смеялась, и этот смех был самым искренним звуком, что я слышал за долгое время. Я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд.

Она выглядела... преображённой. Не просто беременной, а цветущей. Её волосы, растрёпанные горным ветерком, выбивались из небрежного пучка. Щёки порозовели от свежего воздуха, а в глазах, обычно таких настороженных, теперь плескалось тёплое, ленивое довольство. Округлившийся живот, который она инстинктивно прикрывала ладонью, казался не обузой, а неотъемлемой, прекрасной частью её существа. Даже её слегка заплетающийся язык от усталости казался не недостатком, а частью этой новой, мягкой, домашней версии её самой.

Всё в этой картине было правильным. Абсолютно, безупречно правильным. Она была той самой женщиной, ради которой мужчины строят дома на отшибе, заводят собак и бросают вызов целым мирам. Не боевой подругой, не деловым партнёром, а самой сутью дома и покоя.

Розалия ненадолго ушла к соседке, и в беседке остались только мы двое. Смех Миреллы постепенно стих, и она, притихшая, устроилась поудобнее, прикрыв глаза.

- Я сегодня так устала, - прошептала она, - и так... счастлива.

Я не ответил. Она сидела достаточно близко, чтобы чувствовал исходящее от неё тепло. Этого было много, но вдруг показалось мало.

Я осторожно, кончиками пальцев, коснулся её плеча и мягко подтянул её ещё ближе, так, чтобы её бок упёрся в моё ребро. Она слегка вздрогнула от неожиданности, по её щекам пробежала краска смущения, но она не сопротивлялась и не отодвинулась. Просто позволила своей голове устроиться поудобнее у моего плеча, а её рука, лежавшая на столе, нашла мою и сомкнула пальцы.

Я продолжил слушать, вернее, чувствовать её - ровное дыхание, биение сердца, лёгкую дрожь от прохладного воздуха. Но мысль о предстоящем мероприятии, о том море скрытых угроз и старых обид, в которое нам предстояло войти, не отпускала.

- Расскажи мне о них подробнее, - попросил я, мой голос прозвучал приглушённо в вечерней тишине. - О семьях, что будут там. Не то, что написано в досье. А то, что знаешь ты. Их слабости. Их обиды. То, о чём они шепчутся за спинами.

Она на мгновение замерла, почувствовав смену тона. Затем её пальцы слегка сжали мои.

- Ладро... - начала она тихо, и её голос стал собранным, аналитическим, голосом хирурга, вскрывающего тело больного организма. - Паоло, глава семьи. Его сила - судоходство. Слабость - сын. Вернее, его отсутствие. После того, как... - она сделала паузу, - ...со мной случилось, его род пресёкся. Он никогда этого не простит. Ни мне, ни моей семье.

Она говорила спокойно, но я чувствовал, как напряглись её мышцы.

- Родригесы. Старые союзники Ладро. Держатся за счёт браков и долгов. Алчны. Глава, Энрико, играет в патриарха, но боится собственной жены. Именно она держит кошелёк.

И так она продолжала, перебирая семьи одну за другой, вскрывая старые раны, тайные союзы и застарелые обиды. Это была не сухая сводка. Это была карта минного поля, нарисованная тем, кто сам когда-то подорвался на одной из этих мин. И слушая её, я понимал, что ни одно досье, ни один шпион не даст мне того, что давало сейчас её доверие - ключ к пониманию того, как выстоять в предстоящей буре.

Я слушал, впитывая каждое слово, каждый нюанс в её голосе. Она говорила о семье Мори, их давнем соперничестве с нами из-за рыболовных угодий, о молодом наследнике, который больше интересовался гоночными автомобилями, чем семейным бизнесом. Потом о семье Эспозито, чья верность покупалась дорогой ценой и была ненадёжной, как весенний лёд.

- А Вителло? - спросил я, вспомнив одно из имён, которое мелькало в отчётах.

Мирелла на мгновение замолчала, её пальцы непроизвольно сжали мои.

- Карло Вителло, - произнесла она, и в её тоне появилась лёгкая, но ощутимая тревога. - Он... другой. Не громкий, не алчный. Тихий. Он держит несколько легальных предприятий - логистику, склады. Но ходят слухи... - она замялась.

- Какие слухи? - мягко настаивал я.

- Что его склады - это перевалочные пункты. Не для нашего товара. Для кого-то другого. Для кого - никто не знает. Он как призрак. Никто не знает, на чьей он стороне, потому что у него, кажется, есть свои собственные. С ним нужно быть осторожнее, чем с открытым врагом.

Она закончила и вздохнула, как будто только что сбросила с плеч тяжёлый груз. В её глазах читалась усталость, но и облегчение - от того, что она смогла этим поделиться, доверить мне эти тайны.

Я смотрел на неё, на эту удивительную женщину, которая могла быть такой уязвимой в один момент и такой безжалостно проницательной - в другой. Она была не просто моей невестой или матерью моего ребёнка. Она была моим самым ценным стратегическим активом, моим проводником в этом лабиринте из крови и лжи.

Я притянул её ещё ближе, так, что её голова упёрлась мне в подбородок.

- Спасибо, - прошептал я ей в волосы. - Ты только что дала мне больше, чем все мои разведчики вместе взятые.

Она ничего не ответила, просто прижалась ко мне чуть сильнее. Мы сидели так, пока последние лучи солнца не уступили место синеве ночи, и звёзды, одна за другой, не зажглись над нашими головами. Предстоящее мероприятие всё ещё было минным полем, но теперь у меня была карта. И та, что её нарисовала, твёрдо держала мою руку в своей.

Мы сидели в этой крытой беседке, с мансардными окнами сверху, освещённые лишь светом луны из высокого окна.

Медленно, почти невесомо, я поднял руку и кончиками пальцев коснулся её плеча. Она не дрогнула. Мои пальцы начали движение вниз, скользя по рукаву её платья, ощущая под тканью очертания её руки, изгиб талии, линию бедра. Это был не просто жест нежности. Это было тактильное исследование, безмолвный вопрос: «Где твои границы сейчас? Позволишь ли ты мне приблизиться?»

Мирелла не отстранилась. Не сделала ни шага вперёд. Она просто сидела, и лишь лёгкий поворот головы и скользящий взгляд краем глаза выдавали, что она отслеживает мои движения, как хищник следит за потенциальной угрозой. Но угрозы в её позе не было. Была лишь настороженная готовность.

Я не стал отступать. Вместо этого сделал шаг вперёд, закрыв оставшееся между ними расстояние. Мои руки обняли её сзади, одна легла на её живот, вторая - на грудь, прижимая её спину к своей. Она вся оказалась в моём объятии, её тело идеально повторило изгибы моего. Я почувствовал, как она на вдохе чуть напряглась, а затем так же медленно выдохнула, позволяя мышцам расслабиться.

Я наклонил голову, и губы оказались в сантиметре от её уха. Мой голос, когда заговорил, был низким, глубоким шепотом, который вибрировал в самой кости.

- Твой отец держится за власть, как утопающий за соломинку, — прошептал я, и его дыхание обожгло её кожу. - Он боится. И напрасно. Потому что страх - плохой советчик. - Я сделал паузу, давая словам просочиться. - Могу точно сказать, что твои братья единственные, кто держит его в здравом уме и не даёт упасть в панику. Но я не боюсь. И я не позволю никому, никому, поставить под угрозу то, что моё. Тебя. Нашего ребёнка.

В тишине комнаты, под покровом пледа и лунного света, моя рука скользнула под мягкую шерсть пледа. Ладонь, широкая и тёплая, нашла выпуклый изгиб её живота. Даже через тонкую ткань платья я чувствовал исходящее от неё тепло - живое, почти звенящее. Оно было таким интенсивным, что казалось, будто под ладонью бьётся второе, маленькое и тайное сердце.

Я наклонился ближе, и мои губы снова коснулись её уха. Шёпот был таким тихим, что больше походил на дуновение, на мысль, которую я делил только с ней.

- Он такой тёплый, - прошептал, и мой голос дрогнул от странного, непривычного благоговения. - Как будто внутри тебя живёт маленькое солнце.

Затем, прежде чем она успела отреагировать на эти слова, я мягко, почти неуверенно, коснулся кончиком языка её мочки. Это был не страстный жест, а скорее инстинктивный, первобытный - вкусить соль её кожи, почувствовать её сущность.

Мирелла вздрогнула всё телом, короткий, резкий выдох вырвался из её груди. Но она не отстранилась. Вместо этого её собственная рука поднялась и накрыла мою ладонь поверх пледа. Её пальцы нежно сомкнулись вокруг моего запястья, не отталкивая, а прижимая его руку ещё плотнее к себе, к тому месту, где спал наш ребёнок.

В этом жесте не было страсти. Было что-то гораздо более глубокое - молчаливое разрешение. Признание моего права быть здесь, прикасаться, чувствовать. Признание нашей связи, которая была уже больше, чем брак по расчёту. Она держала руку, как якорь, а я, закрыв глаза, чувствовал под своей ладонью будущее - тёплое, живое и пугающе реальное.

- Мне продолжить? - мой голос прозвучал хриплым шёпотом, разрывая звенящую тишину.

Она не сказала ни слова. Просто кивнула, коротко, почти незаметно, и этот кивок был для меня громче любого согласия. Разрешением. Приглашением.

Я убрал её волосы в сторону, обнажив шею - ту самую линию, что всегда сводила меня с ума. Мой рот нашёл нежную кожу у её ключицы. Первый поцелуй был лёгким, как прикосновение пера. Следующий - чуть ниже, чуть настойчивее. Я чувствовал, как её пульс участился под моими губами, как она замерла, вся во внимании, вся в ожидании.

Моя рука, всё ещё лежавшая на её животе, медленно поползла вверх, скользя по ребрам, ощущая под тканью каждый её вздох. И вот моя ладонь наткнулась на её грудь. Боже. Она стала больше. Полнее. Тяжелее. Совершенно иной, чем в ту нашу первую, яростную и поспешную ночь. Это было не просто изменение тела. Это было превращение. От девушки к женщине. К матери.

И это было... великолепно. Восхитительно. Я замер на мгновение, просто чувствуя эту новую, пышную полноту в своей ладони, эту податливую тяжесть. Её тихий, сдавленный вздох был ответом на моё прикосновение. Всё в ней сейчас было иным. Более зрелым. Более мощным. И всё это - результат нашего, нашего ребёнка, что рос внутри.

Я продолжил свой путь губами по её шее, к чувствительному месту за ухом, а моя рука мягко сжимала её грудь, заново открывая для себя каждую её новую кривую, каждый изгиб, словно впервые. И в этот раз это было не просто желание. Это было поклонение.

Мои губы снова скользят по её шее к самому уху, а пальцы замирают у края её бюстгальтера. Мой шёпот становится игривым, но с опасной, хищной ноткой.

- Ты сказала в самолёте... что у меня великолепные руки. Умелые.

Делаю паузу, давая ей вспомнить тот момент смущения. Провожу кончиком носа по её виску.

- Интересно... ты до сих пор так думаешь? Или... - специально замедляю речь, - ты боишься, что твоя бабушка вернётся и застанет нас в тот момент, когда эти «умелые пальцы» будут заняты чем-то... гораздо более интересным, чем рубка дров?

Его вопрос висит в воздухе, одновременно вызов и предложение. Он не двигается, давая ей прочувствовать весь вес его слов, всю унизительную и возбуждающую перспективу быть пойманной. Её дыхание сбивается. Она откидывает голову назад, на мое плечо, обнажая шею, но её голос звучит с вызовом, хотя и немного дрожит.

- Ты... внезапно стал так озабочен мнением моей бабушки.

Я тихо смеюсь.

- Нет. Я озабочен твоим. - Он слегка покусывает её мочку уха. - Так что, итальяночка? Готова ли ты проверить свою теорию на практике? Или твоя смелость заканчивается там, где начинается возможность быть отчитанной Розалией с ложкой для пасты?

Я снова замираю, рука всё так же лежит на грани, не переходя её. Я заставляю её сделать выбор. Не просто позволить, а - захотеть. Несмотря ни на что.

Из её груди вырвался стон - низкий, протяжный, в котором читалась целая буря эмоций: и досада на мою игру, и раздражение от собственной слабости, и непреодолимое, животное желание, которое перевешивало всё остальное. Это был звук капитуляции, самой сладкой из всех возможных.

- Да, - прошептала она, и в этом одном слове была вся её сдача. - Чёрт с ней, с бабушкой...

Её согласие, вымученное и страстное, было для него лучшей наградой. Я притянул её ещё ближе, так что её спина вжалась в мою грудь.

- Тогда, - мой голос прозвучал прямо в её ухе, густой и полный тёмного обещания, - будь тише. Шепчи мне. Шепчи всё, что чувствуешь, прямо сюда. - Я провёл губами по её мочке. - Я хочу слышать каждый твой вздох, каждый сдавленный стон. И пусть только я буду знать, какую музыку я могу извлечь из твоего тела.

Мои пальцы наконец скользнули под ткань, касаясь обнажённой кожи её живота, и она непроизвольно ахнула, но тут же, вспомнив мои слова, прикусила губу, чтобы заглушить звук. Вместо этого её голос, сдавленный и хриплый, вырвался прямо в ухо, горячий и влажный:

- Массимо...

Это было всё, что она смогла выжать из себя, но для него этого было более чем достаточно. Это был не просто стон. Это было признание власти, умения, его права быть здесь. И я намеревался доказать, что её комплимент в самолёте был не просто случайной фразой. Я собирался заставить её пожалеть о нём. И возблагодарить за него. Одновременно.

Моя рука скользнула ниже, под край её трусиков. Воздух под одеялом стал густым и обжигающе горячим. Я чувствовал, как всё её тело напряглось в ожидании.

Первый палец. Вошёл медленно, давая ей привыкнуть к вторжению, ощущая, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него в тугом, влажном тепле.

- М-м... — сдавленный, почти болезненный стон вырвался у неё и тут же утонул в моём ухе, горячий и откровенный.

Второй палец. Я добавил его, раздвигая её, и её тело ответило волной спазмов. Её ногти впились в мою руку, лежавшую на её груди.

- Dio... — её шёпот был полон отчаяния и наслаждения, она уже теряла контроль.

И тогда — третий. Я ввёл его, завершая заполнение, и её тело вздрогнуло так сильно, что её голова откинулась на моё плечо. И вместо стона её губы сомкнулись на моей мочке уха. Не нежно. С отчаянной, животной силой, чтобы заглушить крик, который рвался наружу.

Острая, влажная боль пронзила меня, смешавшись с огненным вихрем ощущений от её сжимающегося вокруг моих пальцев тела. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком примитивно. Мой член, и так находившийся в состоянии болезненного напряжения, мгновенно стал каменным, упираясь в её ягодицы.

- Чёрт... - это я прошипел уже себе в ухо, мой собственный голос сорвался. Её зубы на моем ухе, её внутренности, сжимающие мои пальцы... Это был порочный круг боли и наслаждения, который сводил с ума. И я не хотел, чтобы он прекращался.

Мой голос - хриплый шепот, губы прижаты к её виску.

- Тесно? Скажи мне.

Мирелла дышит прерывисто, её слова обжигают его ухо.

- Да... Ты... слишком много.

Я медленно двигаю пальцами, заставляя её вздохнуть резко и глубоко.

- Врёшь. Ты вместишь всё, что я тебе дам. Скажи правду.

Её голос срывается на высокую ноту, когда я нахожу нужную точку.

- Боже... Массимо... Остановись...

- Это «остановись» звучит как «продолжай». - Я ускоряю движения, и её пальцы впиваются мне в предплечье. - Дай мне другой звук. Тот, что настоящий.

Сдавленный стон, полный мольбы и ярости.

- Я... ненавижу... тебя...

- Снова врёшь. Ты хочешь меня. Всё твоё тело кричит об этом. Скажи это.

- Хочу... Чёрт, я хочу...

Наш мир, сузившийся до жаркого пространства под пледом и сбитого дыхания, внезапно раскололся. Чёткий, неумолимый звук шагов по гравийной дорожке. Тяжёлые, размеренные. Розалия. Она возвращалась.

Мирелла мгновенно окаменела. Всё её тело, только что трепещущее в преддверии оргазма, напряглось до предела. Её пальцы впились в мою руку с такой силой, что могли бы оставить синяки.

- Масс... - её панический шёпот был обрывочным, полным ужаса.

Но я не остановился. Наоборот. Мои пальцы внутри неё, мокрые и жаркие, начали двигаться быстрее, увереннее, глубже. Хлюпающий звук, прежде приглушённый тканью, теперь казался мне оглушительно громким.

- Тише, - мой собственный голос прозвучал ей в ухо низко и властно, почти не дрогнув. - Не двигайся.

Шаги приближались. Мы уже слышали лёгкое поскрипывание двери в дом, которая вот-вот должна была открыться. Мирелла зажмурилась, её лицо исказила гримаса одновременно наслаждения и паники. Она пыталась сдержать дыхание, но оно срывалось прерывистыми, хриплыми всхлипами. Она была заложницей в моих руках - и пальцев, и ситуации.

Я видел, как тень Розалии упала на ступеньки беседки. Всего несколько секунд оставалось до того, как она нас увидит. И в этот момент я почувствовал, как внутренности Миреллы сжались вокруг пальцев в судорожном, беззвучном спазме. Её тело затряслось, она подавила крик, впившись зубами в мое плечо. Её оргазм, тихий, похищенный у самой возможности быть пойманной, был самым интенсивным, что я когда-либо чувствовал.

Дверь в беседку со скрипом открылась.

- Nipotina? Massimo? Вы ещё здесь? — раздался голос Розалии.

Я медленно, с невероятным самообладанием, вынул пальцы, спрятав руку под пледом. Мирелла безвольно обмякла на меня, вся дрожа, её лицо было прижато к моей груди.

- Да, синьора, - ответил Массимо, и голос звучал на удивление ровно, лишь с лёгкой, естественной хрипотцой. - Наслаждаемся тишиной.

Розалия стояла на пороге беседки, закутанная в тёплый платок, её зоркие глаза скользнули по нам, застывшим в объятиях. На её лице не было ни удивления, ни подозрения - лишь привычная, слегка уставшая деловитость.

- Bene, хорошо, что вы не разбежались, - произнесла она, её голос прозвучал громко в наступившей тишине. - Собирайтесь. Через час, максимум полтора, выезжаем. Погода портится, да и в городе ещё дела.

Она сделала небольшую паузу, и в её глазах блеснул тот самый знакомый, хитрый огонёк.

- А я... я пока ещё побуду у Донателлы, - она многозначительно подмигнула, словно делясь с ними великой тайной. - Per le chiacchiere. Сплетни, знаете ли, сами себя не соберут. Надо узнать, что говорят о нашем... новом приобретении. - Её взгляд на секунду задержался на мне, и в нём читалось нечто среднее между одобрением и предупреждением.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и засеменила обратно к дому, оставив нас в беседке, пропитанной запахом ночи, нашего собственного секса и внезапно наступившей реальности.

Как только её фигура скрылась за дверью, я почувствовал, как Мирелла беззвучно обмякла у меня на груди, выпуская воздух, который, казалось, держала все эти мучительные секунды. Её смех был тихим, нервным и немного истеричным.

- Dio mio... - прошептала она, её голос дрожал. - Я чуть не умерла.

Я притянул её ближе, собственная адреналиновая дрожь постепенно утихала.

- Но не умерла, - мои губы коснулись её макушки. - А теперь, итальяночка, у нас есть час. И я намерен использовать его с максимальной пользой, пока твоя бабушка собирает свой... информационный урожай.

Дрожь в теле Миреллы постепенно сменилась глубокой, почти истерической икотой, а затем - тихим, сдавленным смешком, который тут же перешёл в возмущённый шёпот.

- Это было... ужасно, - выдохнула она, отрываясь от его груди и глядя на него распахнутыми глазами, в которых плескалась смесь стыда, остатков наслаждения и чистой ярости. - Ты... ты заставил меня... кончить... прямо когда она... она стояла в двух шагах!

Она ткнула пальцем в меня грудь, но в её жесте не было настоящей силы, лишь нервная, разряжающая напряжение агрессия.

- Это самое... самое некрасивое, что ты когда-либо делал, Массимо Фальконе! — её голос дрожал, но теперь в нём явно читалось возмущение. - Использовать мою бабушку как... как часть своей... своей грязной игры!

Она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями, её щёки пылали.

- Я чуть не умерла от стыда! И... и от... - она не договорила, снова закрывая глаза, словно пытаясь стереть пережитые ощущения.

Я смотрел на неё, на её разгорячённое, возмущённое лицо, и не мог сдержать лёгкой, почти беззвучной усмешки. Её гнев был так же прекрасен, как и её страсть.

- Грязная игра? - тихо переспросил я, пальцы медленно водили по её спине, чувствуя, как под кожей всё ещё бегут мурашки. - А мне показалось, это было нечто иное. Например... проверка на прочность. И, должен сказать, - наклонился к её уху, - ты выдержала её блестяще. Тихо. Элегантно. С полной самоотдачей.

Я почувствовал, как она снова вздрогнула, но на этот раз не от страха.

- Я тебя ненавижу, - прошипела она, но её тело бессознательно прильнуло к моему в поисках тепла.

- Знаю, - притянул её ближе. - Но это не помешало тебя кричать мне в ухо от наслаждения. И это, Мирелла, было самым красивым, что я когда-либо слышал. Даже если для этого нам пришлось... поделиться моментом с синьорой Розалией.

Её глаза, ещё секунду назад полные возмущённого огня, сузились до опасных щелочек. В них вспыхнул тот самый стальной блеск, который я видел только у самых отчаянных и умных противников.

- Хорошо, - прошипела она, и её голос приобрёл новое, холодное звучание. - Запомни этот момент, Фальконе. Я ещё отомщу тебе за это. Ты даже не представляешь, как.

В её тоне не было игры. Это было обещание. Зловещее и сладостное одновременно.

И тогда я, не сводя с неё взгляда, медленно, с преувеличенной театральностью, вытащил из-под пледа свою руку - ту самую, что только что была внутри неё. Мои пальцы блестели в лунном свете. Я поднёс указательный палец к своим губам, никогда не отрывая от неё глаз, и медленно, демонстративно облизал его с кончика до основания, смакуя её же собственный вкус.

- Я с нетерпением жду, - произнёс тихо, и мой голос был густым, как мёд, и опасным, как лезвие. - Любая твоя месть, Мирелла, будет лишь продолжением этого. Началом новой игры. - Я убрал руку, и на губах играла та самая хищная, самоуверенная улыбка, что сводила её с ума. - А пока... можешь начинать строить коварные планы. У тебя есть целый час. И я уверен, ты сможешь придумать что-то... действительно изощрённое.

Я снова притянул её к себе, но теперь это был не просто жест утешения. Это был вызов. Приглашение на войну, в которой не будет проигравших, потому что их битва была всего лишь другой формой страсти.

Её возмущённое напряжение внезапно лопнуло, вырвавшись наружу коротким, немного истеричным, но искренним смехом. Она откинула голову назад, и её смех прозвучал в ночной тишине, такой живой и неожиданный, что на мгновение даже перекрыл стрекот цикад.

- Боже мой, - выдохнула она, вытирая выступившие слёзы. - У нас всё... это... как не у нормальных людей.

Она посмотрела на меня, и в её глазах плескалась странная смесь нежности, раздражения и чёрного юмора.

- Подумать только, - продолжила она, покачивая головой. - После того раза, когда я забеременела... наша первая «близость»... это был даже не нежный поцелуй, не романтическое прикосновение. Нет. - Она фыркнула.  - было то, как я... поскакала на твоих пальцах, пока моя бабушка могла в любой момент вернуться с полным сводом городских сплетен. Это просто... сюрреалистично.

Она говорила это с лёгким оттенком самоиронии, как будто наконец осознала всю абсурдность ситуации. Наша история не была историей любви из романа. Она была клубком из страха, расчёта, ярости и этой странной, извращённой формы интимности, которая возникала в самые неподходящие моменты.

- Мы... мы ненормальные, Массимо, - заключила она, и её улыбка стала мягче, почти смиренной. - Совершенно, безнадёжно ненормальные.

Я смотрел на неё, на эту удивительную девушку, которая могла смеяться над абсурдом их жизни, даже когда её щёки ещё горели от стыда, а тело - от недавнего оргазма. И понял, что не променял бы эту «ненормальность» ни на какую другую, правильную историю в мире.

- Может быть, - согласился я, пальцем проводя по её горячей щеке. - Но это наша ненормальность. И я не отдам её ни за что.