26 часть

Утро наступило слишком быстро. Хрупкая дымка взвилась над хилыми крышами домов ещё до рассвета, а прохлада проникла сквозь расшатанные рамы в комнаты. На траве собиралась едва заметная роса. Скрип половиц уже не казался таким оглушающим, а чувства тревоги и разочарования не душили горло, не сжимали сердце в тиски.

Просыпаться было сложно, неприятно и в целом открывать глаза Аарону совсем не хотелось, но нужно поднять уставшее тело, тихо кряхтя, и возвращаться на поле брани после отступления. Надо понять степень ущерба и начать разгребать это.

Аарона настигло пробуждение, на удивление, в нормальном положении. Обычно он ворочается без конца, но, очевидно, не в этот раз. Пришлось подниматься, морщась от громкого скрипа кровати, несмотря на жгучую боль в мышцах.

Блондинка всё ещё спала рядом. Накануне она выпила немного валерьянки, чтобы спокойно поспать, а Аарон отказался, о чём сейчас сильно жалел. Он еле разлепил глаза, потирая виски, и попытался не поморщиться от гудения в черепной коробке от недосыпа. О, сейчас он убил бы за чашку хорошего кофе.

Но нужно возвращаться в реальность... В эту противную, чёртову реальность. Аарону очень хотелось спать, но сон больше не шёл, будто воспоминания, которые крутились блёклой каруселью в его сознании, отбили всякое желание закрывать глаза. Нда уж, безумно двоякие ощущения в теле и в мыслях разрывали на части, раздражая ещё сильнее.

За окном дребезжал недавний рассвет и хрупкость летнего промозглого утра. Небо было как остывший чай – уже не ночная тьма, но ещё не мягкое утро, а лишь бледный, чуть горьковатый намёк на свет. Этот свет пробивался через пыльные стёкла с трещиной, через серые тюлевые шторки совсем не ярко, словно через февральский речной лед. Этот глупый, совсем не тёплый свет только прояснял очертания предметов и силуэты ребятишек.

Лучи едва проснувшегося солнца цеплялись за паутинки в углах и пыль на грудах книг, превращая весь хаос дома в призрачное и забытое королевство. Воздух стал густым и влажным, путаясь в волосах. В нём уже чувствовалась осенняя усталость и хандра, но также держалась последняя, липкая, но такая нежная теплота лета.

Аарон на автомате будил сестру, желая поговорить именно с ней, ведь больше никто не сможет его понять. Сердце гудело в шее, тяжелело в груди разбитым кривым замком, которым он закрыл дверь в детство, а ключ выкинул в темноту прошлой ночи. Он много думал. Слишком много для усталого сознания из-за последних событий. Он думал о треске дерева, боли в пятках, мелких камешках гравия в асфальте, о брате, о себе, о густом воздухе, о желании отмыть всё вокруг и себя до блеска, о матери.

Мысли о последней отзывались внутри с противным бульканьем и скрежетом, обжигали изнутри, как глоток крепкого спиртного, которое он когда-то случайно попробовал. Сначала была резкая рваная боль и тошнота, потом только пустота и тихий холод спокойствия. Теперь он не хотел оглядываться назад.

К чёрту это всё.

Прежняя жизнь казалась теперь старой, кривой фотографией, которую он сам вынул из рамки и смял в кулаке, лишь бы будоражащий огонь ненависти внутри немного поутих. Жаль было только саму рамку – мимолетные воспоминания о хороших днях, которые теперь казались непозволительно редкими. Но изображение на «снимке» было безнадежно испорчено и до дрожи пальцев лживым.

Аарон сжал руку сестры, заземляя себя. Он потёр глаза и аккуратно начал будить Римму, потряхивая её за плечо. Серые глаза нехотя раскрылись, а светлые брови лениво нахмурились, но девочка потянулась и села, кутая ноги в пледе.

В серых глазах стояла не просто усталость, а тяжёлая, бархатная пелена, как на старом кресле в углу. Сквозь неё весь мир казался приглушенным и безопасным, но отвратительно далеким. Тихая тоска Риммы была похожа на лёгкий, неуловимый звон фарфоровой чашки в тишине, такой хрупкий, прозрачный и бесконечно оторванный от грохота этой ночи. Предсказуемый сценарий мира рассыпался как песок, убегая сквозь сжатые пальцы. Комната, забитая антиквариатом, хламом и странными безделушками, казалась до смешного похожей на внутреннее состояние брата и сестры.

Тишина была пустой или же опустошенной, как чаша, из которой наконец-то выплеснули отраву и горечь яда. Облака медленно плыли по дребезжащему небу, открывая свет солнца, похожий не на сладкий мёд августа, а на расплескавшееся пойло в стакане Тильды. Он не начинал греть или радовать уставшие глаза, а только стерилизовал прошлую ночь.

Аарон выдохнул.

— Рим, я хочу поговорить.

Девочка подняла бровь и наклонила голову, чтобы внимательно слушать его здоровым ухом.

— Давай.

Блондин снова сделал глубокий вдох и выдох. Римма аккуратно коснулась его ладони кончиками холодных пальцев и изучающе посмотрела на брата. Стыд внутри неё за молчание давил на мысли тяжким грузом, а тоска теперь была не бархатной, а колючей, как спутанная проволока на стенах тюрьмы строгого режима. В ней переплетались и кололись жалость к брату, боль от письма Эндрю и страшное знание причин, которое тяжелело в сердце, как чужой, обледеневший камень.

Наконец Аарон собрался с мыслями и тихо начал говорить, будто вытаскивая голос из самой глубокой части его души:

— Ты – моя семья. Кроме друг друга у нас больше никого нет. Я не забываю про Ники, но сейчас я не об этом, — Аарон сглотнул, будто слова прорезались через связки с трудом, — эта женщина не может быть настоящей мамой. Прости, что не видел этого раньше. Я всё понял, и это пугает меня...

Римма расширила глаза и невольно поджала губы, кивнув:

— Я тебя ни в чём не виню. Ты, Ники и я – семья. Самые близкие друг другу люди.

— Ники – это как маяк на берегу, — Аарон немного задумался, пытаясь придумать метафору, так как хотел объяснить младшей сестре всё как можно понятнее, — мы будем его видеть, любить, но выживать мы должны здесь и сейчас без него. Мы сейчас одни на этой лодке, а я капитан судна. А клятва капитана – не бросать своего члена экипажа. Ни в шторм, ни в штиль.

Из треснувших от сухости губ сорвался тихий выдох в попытке успокоить дрожащий голос. Аарон сцепил их мизинцы в привычном жесте. Римма тоскливо улыбнулась краешком губ, слыша эти трудные для столь юного человека слова.

Вдруг Аарон осторожно обнял сестру, будто боясь, что она ускользнет сквозь пальцы.

— Теперь мы единое целое. Нас не разлучить. Мы начнём всё заново, мы справимся, клянусь. Теперь ты и я – это «мы». Навсегда. Только вместе мы выживем.

Аарон чувствовал свои руки и чувствовал, что они стали будто чужими – руками взрослого. Не взрослого, кем он мечтал стать, а взрослого, который берёт большую ответственность.

— Нас предали. И будут предавать ещё и ещё, но знай – я никогда тебя не предам, не брошу и доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было.

Подавляя ком в горле, девочка крепко обняла брата в ответ. Сейчас не хотелось читать нотации или даже пытаться намекнуть о сепарации и разлуке в будущем. Это было бы просто не к месту. Сейчас этому бедному, несчастному ребенку, который сжался как напуганный уличный котенок, нужна безусловная поддержка и тепло. Сейчас её маленькому брату нужно подтверждение, что он не останется в одиночестве.

Римма смотрела на бледного Аарона, сказавшего такие твёрдые клятвы, и её сердце болезненно сжалось. Для неё он казался хрупким мышонком, который сам себя объявил медведем, готовым защитить от всего. В его голосе звенели натянутые струны нервов, которые он усиленно прятал. Сероглазке хотелось не клятв в ответ, а обнять брата так, чтобы эта оглушительная дрожь в его груди наконец прорвалась тихими целительными слезами. Римма чувствовала его напряжение, видела в нём бурную, недавно родившуюся реку, с грохотом и пеной прорвавшую для себя новое русло, сметая всё на своем пути – и боль, и память, и беспомощность. Но она-то знала, что исток этой прекрасной речушки – в его собственном невыплаканном горе.

В ушах звучало «Мы - одно целое», а внутри крепла тихая, железная решимость. Наверняка брат предлагал себя как щит, но она знала, что настоящий щит – сама Римма. Не чтобы отражать удары мира, а чтобы заслонить его от самой страшной правды: что он теперь будет одинок в своей «взрослой» роли. Но Римма станет для него тихой гаванью, притворившись, что он капитан.

Теперь задача Риммы быть не скалой на пути быстрой реки, а тихими непоказанными берегами, которые будут мягко направлять его ярость, не давая ему разлиться в пустое болото отчаяния.

Девочка прижимала брата к себе, как самое ценное сокровище, и видела не капитана их корабля, а опустошенного от ужаса юнгу, который громко отдаёт команды, лишь бы не слышать стук собственного сердца, и уверенно закрывающий сестру своей спиной, пытаясь игнорировать дрожь в ватных ногах.

Пусть Аарон думает, что он сила. Пусть будет учиться быть по-настоящему сильным. А она будет его формой, крепким тылом и поддержкой до тех пор, пока он не сможет встать и выстоять под бушующей бурей жизни самостоятельно, без дрожи в коленках. Её сестринская или всё же материнская любовь теперь была похожа на одеяло, укрывающим больного, такое же тёплое, укутывающее и немножко обманывающее, создающее иллюзию, что за его пределами не так холодно.

Два ребёнка крепко обнимали друг друга без лишних слов и слёз. Аарон пытался выровнять дыхание и поверить, что всё вокруг – не сон. Мысль о матери больше не жгла. Она отслоилась, как старая гниющая штукатурка, обнажив некрасивую стену реальности. То, что было раньше, было не любовью, а паразитической плесенью, питавшейся его чувством вины и надеждой.

Признав «мать» просто женщиной, Аарон перерезал последнюю внутреннюю нить надежды на её исправление и счастье с «мамой».

Отзвука не последовало, только глухая, окончательная тишина, в которой стало слышно биение его собственного сердца, больше не учащённое от тревоги и страха, а тяжёлое и размеренное. В венах бурлила решимость, злость и готовность взять свою жизнь в свои руки без пустых надежд. Блондин мягко обнимал сестру, как самое хрупкое сокровище.

Это утро – день рождения их сиротской мини-вселенной, где они единственные жители.

В коридоре послышались шаги, тихое бормотание и скрип половиц.

___

Тг Автора:https://t.me/vitrajnieskasi