5. Сыгранная роль

You're my favourite kind of night.(Ночи с тобой – мои любимые)

The Weeknd

***

Я всё ещё чувствовала тяжесть в груди, когда взгляд скользнул по зеркалу. Серьги с сапфиром в цвет моих глаз – простая деталь, но именно они отдавали холодной уверенностью. Подарок Рана, который равносилен наручникам.

Вздохнув, поправила собранную причёску, и позволила себе короткий миг тишины перед шумом, который предстоял нарушать мой покой последующие несколько часов.

— Прекрасно, — пробормотала я себе под нос с иронией, — Осталось только клеймо на лбу.

У входа в дом уже ждал Мустанг. Ран вышел из машины, всё такой же высокомерно спокойный и уверенный, в идеально сидящем костюме. Холодный взгляд сразу зацепился за блестящие камни у меня в мочках, и он даже не попытался скрыть самодовольной улыбки, приглашая рукой в салон.

— Вижу, тебе понравился подарок, — тихо сказал он, когда я подошла ближе. В его голосе звучало удовлетворение, будто невольно подтверждая, что я готова сыграть роль.

— Не обольщайся. Это всего лишь украшение, — сухо бросила я, но пальцы, коснувшиеся миниатюрного клатча, выдали, что я и сама понимала их значение, — Я просто решила, что они хорошо подходят к платью.

— Удивительно, что ты умеешь совпадать со мной даже случайно, — хищно усмехнулся он и протянул руку, — Поехали.

***

Главное здание организации возвышалось, как стеклянный монолит, отражая в витражах вечерний город. Высокие колонны придавали ему величие, а внутри расстилался холодный мрамор, алые ковры и приглушённый свет.

Я не была здесь семь лет, а тут ничего не изменилось.

Кнопка с номером девяносто девять зажглась, и кабина начала движение вверх – к звёздам. Лифт поднял нас на верхний этаж, туда, где заседал Совет Директоров.

— Ты нервничаешь, — озвучил догадку Ран не вопросом, а констатацией.

— Господи, я зеваю, Ран. Это разные вещи, — откинув голову к зеркальной стенке, я глянула на своё отражение, поправив пряди у побледневшего лица.

Необходимость следовать определённому дресс-коду мне не очень нравилась, однако предвкушение вкусного ужина сполна это компенсировало.

— Не детское время выбрали? — его пальцы легко коснулись плеча.

— Иди уже отсюда.

Когда двери распахнулись, я вытолкнула его из лифта и ощутила, как воздух сгустился. Зал совета встретил нас холодным светом и жёсткими взглядами. Длинный стол, строгие лица, и люди в чёрном, привыкшие решать судьбы, сейчас рассматривали нашу пару, будто редкую экспонатную вещь.

Ран шёл первым, уверенно, поймав меня под локоть так, что это выглядело и жестом этикета, и явной демонстрацией собственности. Ну или двоякой помощью не дать мне вывихнуть лодыжку из-за неудобных каблуков. Лабутены с красной подошвой, конечно, красивая вещь, но только когда они так же красиво стоят в шкафу.

— Бонтен, встречает не просто свою принцессу. А женщину, которую выбрал я, — его голос прозвучал низко и спокойно у моего уха, дыхание обожгло шею, — Не упади, дорогая. Тут скользкий пол.

Вот же... гад.

В зале повисла тишина, нарушаемая только мягким эхом шагов по мрамору. И где-то внутри, за этой тишиной, зарождалась буря.

Я склонила голову чуть ниже, чем требовалось, и тут же добавила холодно-сладким тоном:

— Но ты не волнуйся. Я умею кусаться и без разрешения, и босиком.

— Вот именно за это я тебя и уважаю.

Ран скользнул по мне острым взглядом, и губы его изогнулись в довольной улыбке, будто он наслаждался тем, что даже так я теперь принадлежала ему.

Я поймала на себе десятки взглядов. В них смешивались недоверие, любопытство и холодное осуждение. Выпрямила спину, вспоминая о своём происхождении, и позволила себе короткий поклон, исполненный по достоинству.

Корпоратив уже в самом разгаре. Зал утопает в огнях, кристаллы люстр отражают разноцветные отблески, а музыка едва заглушает гул голосов, словно сотни струй сливаются в один поток. Я держу бокал с вином, но пить не спешу: слишком много чужих глаз скользят по мне, оценивают, взвешивают.

Среди этих стервятников даже выпить спокойно нельзя. Сожрут, если забуду оттопырить мизинец.

— Красивая фотография, правда? — мужской голос за спиной заставляет вздрогнуть, будто кто-то холодным пальцем коснулся шеи.

Оборачиваюсь, едва не разлив белое вино через края. Передо мной стоит господин Какуче Хитто – один из ближайших друзей и соратников дяди. Мы не виделись долгие годы, но в груди тут же распахивается забытое, почти детское чувство облегчения: он всегда был моим якорем в те времена, когда рядом не было никого. Его фигура всё такая же прямая, а глаза, хоть и слабовидящие, остались такими же проницательными и тёплыми, будто светящимися изнутри.

— Какая фотография, дядя Хитто? — голос мой звучит ровно, но пальцы на ножке бокала едва заметно дрожат. Взгляд сам собой цепляется за длинную татуировку с изображением алого заката, уходящую под его пиджак, по груди.

Эта метка была одновременно памятью и проклятием. Её невозможно забыть.

Он тоже не забыл. И вина всё ещё тянет его плечи вниз.

— Та, что много лет лежала в закрытом архиве, — мягко произносит он, делая небольшой глоток вина. В заострённом ухе блеснула серьга-капля, — Ты знаешь, что она означает?

Я отвожу взгляд, будто пытаюсь спрятаться за его спиной, но выдыхаю:

— Случайный кадр с бала?

Хитто усмехается так, как усмехался всегда, когда ловил меня на неправде – почти по-отечески. Тянуло стыдливо опустить голову и закрыть лицо ладонями. Но мне уже не пятнадцать, и я больше не верю в иллюзии, которые воздвигают в сто этажей и сажают в его углах кустовые розы.

— Это не случайный кадр. Это доказательство того, что твоя семья и семья Хайтани были связаны задолго до сегодняшнего дня, — его слова режут ровно, холодно, как лезвие, — Ты понимаешь, о чём я?

Он делает паузу и чуть склоняется ко мне, а пальцы, сухие и тёплые, мягко треплют меня по макушке. Жест до боли знакомый и нежный. Тот, которым он когда-то пытался заменить мне объятия, когда дядя был слишком занят. Делая паузу, он добавляет с холодной уверенностью:

— На таких фото заключают договорённости. Иногда… брачные, — его голос становится глубоким и тихим, — И помни, Мэй… Что бы там ни было раньше, ты снова сможешь стать полноценным членом организации. Без предубеждений. Просто покажи остальным что тебе можно доверять.

Я почти не дышу. Голос тонет в шуме зала, но слова прорезают насквозь, оседают внутри, как метка на груди, которую я набила, чтобы никогда не забывать, кем являюсь самом деле.

Невольно мои глаза скользят в сторону Рана. Он разговаривает с кем-то из коллег, но, словно почувствовав мой взгляд, медленно поворачивает голову, откусывая оливку со шпажки канапе. Его взгляд цепкий, пронизывающий, и в нём – вопрос, на который я пока не знаю ответа. А в голове всё ещё отзывается шёпот Изаны: «Не смей доверять своему сердцу. Сила важнее эмоций...»

Не донеся до рта вилку с десертом, я метнула взгляд в отражение стоящей напротив бутылки. Успеваю лишь сделать глоток вина, когда знакомая тень падает рядом.

— Господин Какуче… — голос Рана звучит мягче обычного.

Поворачиваюсь, и вижу по обе стороны от себя двух самых важных мужчин в своей жизни. Но в этот раз поведение Рана чуть отличалось от обычной игры на публику. Его взгляд направлен прямо на советника, выражая неподдельное восхищение, спрятанное под внешней сдержанностью.

— Научился держать спину прямой? — его тон одобрительный, почти гордый, — Изана был бы доволен своим дорогим подчинённым.

Я замечаю, как лицо Рана едва заметно меняется. Эта фраза задевает его глубже, чем он готов показать: уважение к дяде в его взгляде смешивается со скорбью и тоской по чему-то невосполнимому. Он склоняет голову чуть ниже, чем требовал бы обычный этикет.

— Ваши слова значат для меня больше, чем вы думаете, Какуче-сан.

Наблюдая за ними со стороны, во мне всё сильнее ощущалась странная двойственность. Пока мужчины болтали, я следила за дыханием, усердно замалчивая пытающиеся сорваться с губ ехидные комментарии.

— Но и ты помни, Ран, — продолжает советник, задерживая на нём взгляд, — Настоящая преданность проверяется тогда, когда выбор не оставляет выхода. Береги мою малышку Мэй. Она мне дорога.

Ран напрягается, но тут же выдыхает, будто подписывает очередной договор.

— Я не подведу.

И впервые за долгое время я вижу его по-настоящему серьёзным – без масок, без сарказма, таким сосредоточенным, как в тех старых историях, когда рыцари давали клятвы своим принцессам, которые невозможно нарушить даже спустя века.

Кристалльный звон бокалов растворялся в музыке. Но когда Ран слегка поклонился и отошёл к другим советникам, его взгляд не отпускал, и я уже знала – разговор продолжится.

— Он всё ещё восхищается вами, — тихо произношу я, не поднимая глаз.

— Он просто слишком много помнит, — отвечает Хитто спокойно, — В памяти молодости всё кажется чище, чем было на самом деле.

Какуче сделал шаг ближе, прикрыл меня собой от чужих глаз и слегка наклонился, чтобы наши голоса тонули в общем шуме акул бизнеса в пиджаках.

— Ты всё та же, — произнёс он, позволив себе тень улыбки, — Моя Атлантида так выросла. Всегда тянула людей ко дну своим спокойствием. Такой дар не исчезает. И Ран прекрасно им пользуется.

Я моргнула, замерев. Зрачки затянуло пеленой слёз.

«Сердце Атлантиды» – прозвище, которым организация нарекла меня ещё тогда, в детстве, когда мои синие глаза ещё отражали чистый свет, и когда дядя Изана лишь начинал водить меня на тайные собрания. Я давно забыла, как звучит это слово, но в его устах оно вернулось, как скрытая тень прошлого. Для других это ничего не значило бы, но для меня было будто возвращением домой, в те времена, когда он один умел успокаивать меня взглядом.

И Ран попал точно в цель, не давая мне забыть о своём предназначении.

— Дядя Хитто… — сказала я, всхлипнув и тут же схватившись за салфетку, промакивая влажные веки.

— Будь осторожна с Раном. Я знаю, он отличный союзник. Но помни, он восхищается Изаной, потому что всю жизнь искал в ком-то опору. В нём слишком много рвения, чтобы однажды оно не обернулось против него самого. А через него потом против тебя.

Я глубоко втянула воздух, чувствуя, как запах винограда и металлический холод серёжек в ушах режут память. Он не угрожал в привычном смысле, лишь ненавязчиво предупреждал. И это было страшнее любого приказа.

— Значит, вы считаете, что он… слаб? — спросила я чуть насмешливо, сминая салфетку.

— Слаб? Нет. Он безмерно силён. Но его сила временами напоминает ураган. Таких мужчин нужно обуздать, — он склонился ближе, и серьёзность в его глазах перечеркнула всю мягкость, — Глубина, которую никто до конца не понимает, но все боятся потерять. И ты должна быть именно такой. Здесь слишком много тех, кто мечтает построить город на твоём дне.

Он убирает руку, делая шаг назад.

— И если что… помни. У таких, как ты, нет права идти ко дну. Твой дядя это понимал. И я понимаю. Теперь ему предстоит понять это тоже.

Он указывает подбородком на Рана, и исчезает в толпе.

А я остаюсь посреди зала с эхом нового-старого прозвища в ушах.

Атлантида, тонущая только в легендах. И никогда в реальности.

Взгляд нашёл Рана. Тот, заметив наблюдение со стороны, чуть приподнял бокал. Он утверждал, что Какуче для него – пример. Но сейчас увидел: для меня он был куда большим.

***

Позже, когда корпоратив подходил к завершению, и ночь накрыла город светом неоновых вывесок, мы оказались на открытой крыше. Я стянула туфли, с облегчением поставив босые ступни на холодный пол, и позволила себе на секунду расслабиться.

Ран, прислонившись к перилам, с привычным равнодушием наблюдал за огнями мегаполиса, пока не заговорил:

— Значит, Атлантида, — уставший голос был насмешливо-протяжным, почти ленивым, — Почему он использовал это имя? Почему оба мы…?

Я резко обернулась, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты подслушивал?

— Трудно не услышать, когда Какуче произносит что-то с такой теплотой.

— Это часть прошлого, — сухо отрезала я, пряча за спину руки, будто это могло спрятать реакцию тела на удар ностальгии, — Когда мне было шесть, — начала я, — Изана говорил, что я похожа на затонувший город: тихая, недосягаемая, скрывающая слишком много для ребёнка. Тогда Хитто впервые назвал меня… «сердцем Атлантиды».

Впервые за долгое время я позволила себе вспомнить.

— «Если весь мир – буря, то она тонет внутри, но не утопает в слабости под толщей воды. Потому что это её природа», — так он объяснил, — И с тех пор… так меня называли те, кто были ближе всего к семье.

Ран медленно подошёл ближе, гул города растворился в его шагах. Будто он внезапно понял, что произносил священное имя, даже не догадываясь об этом.

— Я не знал, — сказал он негромко, кашлянув, — Когда впервые назвал тебя так… это просто вырвалось само. Увидел тебя, а потом вдруг понял, что слово подходит.

Я искренне улыбнулась краем губ.

— Твоё «само» вылилось в простую истину, а не знак судьбы, Ран. Просто ты увидел то же, что видели они. Истинная ассоциация, не более.

— Глубину? Или как там было...

— И тишину под ней. Что, никогда про океаны не читал? — рассмеялась я.

Я прищурилась и медленно шагнула к нему так близко, что между нами не осталось воздуха. На лице озарилась ласковая улыбка, которая никогда не предвещала добра.

— Не привык философствовать. Но скажи честно, Мэй. Почему твоя глубина пугает даже тех, кто сильнее тебя? Даже таких, как Хитто?

Он с беспокойством заглянул в мои спокойные и неподвижные зрачки, будто высеченные из воды.

— Хитто знает, что вблизи меня люди начинают распадаться. Он видел это, когда я была ребёнком. Видел, как даже Изана иногда терпел, но не выдерживал. Как отец боялся моего спокойствия больше, чем гнева.

Прежде чем он успел ответить, я скользнула к нему движением, отточенным годами тренировок: резкий захват за руку, разворот запястья и лёгкий толчок в сторону перил. Всё выглядело почти как танец, но если бы он всерьёз вложил хоть грамм силы, я бы уже полетела вниз с этой высоты.

Ран не сопротивлялся. И когда мои пальцы крепко удерживали его запястье, он усмехнулся, глядя прямо в глаза:

— Вот оно, твоё настоящее лицо, — его голос был хриплым от сдавленного смеха, — Я знал, что за этими переглядками не просто нежность. И всё равно хочу узнать, насколько глубоко ты уходишь.

— Любопытство, знаешь ли, худшая причина утонуть.

— Но лучшая причина нырнуть, — ответил он.

Я разжала руку, поправив его рубашку несколькими взмахами ладоней, будто ничего не было, но улыбаться так и не перестала.

Он шагнул ближе, и на этот раз двинулся быстрее, чем я успела заметить: пальцы перехватили плечо, резко развернув движение обратно. Уверенным жестом он притянул меня к себе, прижав спиной к резным перилам. Хватка была железной, но не грубой, словно показывая, кто здесь ведёт этот танец смерти.

Резко, почти играючи, он закружил меня, заставив юбку взлететь, а каблуки скользнуть по плитке. Металл перил болезненно упёрся в поясницу.

И через мгновение Ран наклонил меня вниз над пропастью в целых сто этажей.

— Слишком уверен в своей силе? — закричала я, вцепившись в его плечо, — А если я сорвусь?

— Тогда упаду вместе с тобой, — ответил он, крепче сжимая и наклоняя меня глубже, словно проверяя, сколько я выдержу это чувство беззащитности.

Холодный ветер хлестал по щекам, волосы сорвались с плеч и закружились внизу, будто уже падали. Огни города под ногами колыхались, превращая дыхание в прерывистый шёпот. И всё это время Ран держал меня одной рукой, намеренно давая понять, что только его решение удерживает нас на этой высоте. Я продолжала опираться лопатками о прутья, подсознательно ища защиты хотя бы для спины. Впрочем, убеждённости в том, что угрозу сдержит каменная кладка, не было.

И не сразу осознала, насколько резко вернулась в привычное положение, прижимаясь к мужской груди так близко, что ткань платья зашуршала о его костюм. Раскрытые, жаждущие воздуха губы почти коснулись виска, дыхание жгло кожу. И эта близость, как всегда, разозлила сильнее, чем сама опасность.

Ран поймал мой подбородок, наклоняясь так, будто собирался что-то сказать шёпотом.

— Но ведь именно этого и ждут, Мэй, — прошептал он, касаясь губ дыханием, — Что ты утащишь их на дно.

Я усмехнулась и отвернулась к огням города, но в тот же миг его пальцы крепче сомкнулись на подбородке, разворачивая лицо обратно. И прежде чем я успела прошептать "нахал", он накрыл мои губы резким поцелуем. Жёстко, и с вызовом. Как будто мы оба проверяли, кто первый сдастся. Между языками было больше ярости, чем тепла, и всё же именно эта смесь жгла сильнее, чем холодный воздух. И вместо того, чтобы оттолкнуть, я лишь сильнее стиснула ткань его пиджака.

И когда Ран чуть отстранился, всё ещё удерживая меня за талию, я тяжело дышала, чувствуя, как пальцы готовы вонзиться в его плечи, но не из ненависти, а чтобы не потерять равновесие в этом бешеном танце.

***

Мэй с Раном, уставшие после банкета, прощаются ещё в организации, вернувшись домой с разницей в пару часов. А потом домой он заходит домой под ручку с братом, который через пару минут уходит в душ, и старший проходит в свою комнату, захлопывая дверь, однако она закрывается не до конца, оставляя маленькую щель, через которую что-то да увидеть можно.

— Брат? — Озаки подходит к двери его комнаты и вытягивается струной возле неё, рассматривая маникюр, — Можно войти?

— Нет, — совсем холодный, но спокойный ответ доносится за дверью, заставив девушку остолбенеть возле комнаты, однако ей так хотелось проникнуть в неё и постоять ближе с переодевающимся мужчиной, но, к сожалению, нельзя.

— Хорошо, я подожду тут... — девушка стоит возле двери и носком вырисовывает узоры на ковре, краем глаза замечая маленькую щёлочку, из которой виднеются лучи приглушённого света.

Она резко переводит взгляд, кое как устремляя его вглубь комнаты и прищуривается, когда глаза приковывает большое зеркало, отражением которого является мужская точёная фигура, неописуемо красивая и рельефная.

Такое можно увидеть наверное только в мужских журналах, но один обладатель такого тела стоит в парочке метрах от неё, а прикоснуться к нему она может только во сне. Остаётся только мечтать и смотреть, погружаясь в свои мысли.

Ран стягивает с себя рубашку, встряхивая короткие волосы, откидывает вещь в сторону и до хруста в шее наклоняет голову в разные стороны, тяжело выдыхая.

Яркие лучи полной луны, проникающие в комнату сквозь занавески, ложатся на мужской торс и словно играются с усыпанными татуировками мышцами, пока Озаки парит в облаках и завороженно рассматривает через зеркало чужую фигуру, облизывая губы.

Но рано или поздно это должно закончиться, и вид на торс Рана прекращается ровно тогда, когда он надевает домашнюю футболку и идёт к двери, заставляя девушку отлететь от неё и снова перевести глаза в пол.

— Дверь подпирать собой совсем необязательно, — парень идёт на кухню и наливает холодную воду в стакан, делая несколько больших глотков, — Я уеду через час. Возьмёшь дубликат ключей, — он убирает бутылку с водой в холодильник и разворачивается к коридору.

— Дай угадаю, снова к Барнес пойдёшь? — раздражённо произносит она и не сводит глаз с Рана, который вообще не обращает на неё внимание, — Почему ты со мной такой злой, а с ней вон какой любезный?

— Она больше не Барнес. Она – моя жена, — отрезает Ран и покидает пределы кухни, шагая в освободившийся душ, в то время как недовольная «сестрёнка» хвостиком плетется за ним, — Прекрати злить меня своим буйным поведением. Мэй твоя двоюродная невестка, имей к ней уважение, как к полноправному члену нашей семьи.

Ран с первых дней добр к ней, спокоен и ласков, даже с малых лет придумал милое сокращение имени на «Ози», однако это не сравнится отношением к жене, и, видимо это сравнение не даёт ей покоя, злит и обижает. Но разве дело только в этом?

— А ты в курсе, что она... — тянет последнее слово и не знает, что придумать, и берёт самый идеальный беспроигрышный вариант, который по её мнению, прокатит на все сто процентов, — Сошлась со своим бывшим?

Он резко поворачивает голову в её сторону и прищуривается, полушёпотом проговаривая недоуменное:

— Что за бред? Господи, Оза, я слишком устал и много выпил. Не до твоих шуток.

— Я не хочу, чтобы тебе причинили боль. Снова... — её голос звучал мягко, почти по-сестрински, но глаза блестели от ядовитой радости, — Подумай сам. Она ведь могла вернуться к нему. Ты же знаешь, у таких девушек слишком длинные тени из прошлого, — она скрещивает руки на груди, наблюдая за тем, как брат меняется в лице и погружается в свои мысли.

— Это правда? А то ты как-то не сильно меня убеждаешь.

— Я разве когда-то врала тебе? — и в правду, никогда. Она всегда, когда оказывается рядом с братом, милая и добрая, редко доставляет проблемы, поэтому её репутация в его глазах безупречная.

Ран ничего не ответил, только сжал кулаки так, что побелели костяшки.

«Какая... славная...» – подумал он, и тотчас забыл о ней.

К своему сожалению, Ран видит в ней ту миловидную девочку, которая никогда не обманет братьев. Но этот ангел – маска настоящей Озаки Флорес, что скорее является воплощением коварного дьявольского семейства Хайтани. Кажется, вся беда его характера заключалась в том, что думал он о себе несколько выше, чем позволяли его истинные достоинства.

Что это? Ревность? Или прилив негативных эмоций, потому что наступаешь на одни и те же грабли, вновь начав встречаться с тем отбросом, что недавним ужасным поступком разбил сердце его любимой женщине?

И только он сам знает ответ на этот вопрос.

00:35

Ран все последующие дни был молчалив. Не задавал прямых вопросов, даже не начинал спонтанно флиртовать, но в его взгляде появилось что-то новое – колючее, пристальное, будто он рассматривал меня не как жену, а как объект для анализа очередной стопки бумаг.

За завтраком он слушал меня рассеянно. По дороге на встречу почти не произносил ни слова. А вечером даже не заехал за мной и поздно вернулся домой, будто нарочно задержался в телефоне, уходя в другую комнату.

«Проверяет» — холодно мелькнуло в голове, когда он снова не приехал к ужину и не отвечал на звонки.

Заночевать я решила у себя на материке. Готовясь ко сну, выключаю везде свет через команду голосового помощника и размеренно иду к себе в комнату, как в дверь раздаётся длительный звонок, который режет слух, совсем не прекращается и дико пугает, ведь в гости я совсем никого не жду.

Чувствую, как сердце уходит в пятки, и тихо, переплетая ногами, крадусь ко входной двери, в которую продолжают без остановки звонить, параллельно стуча.

Поднимаюсь на носочки, и чуть прищурившись, заглядываю в дверной глазок, видя в нём Рана, отчего облегчённо выдыхаю, открываю дверь и впускаю его внутрь.

И спустя пару секунд я замечаю, что он прилично выпил. Или не протрезвел после мероприятия.

— Почему не предупредил, что придёшь? Ещё и на звонки не отвечал, — захлопываю входную дверь и поворачиваю металлическую задвижку, переводя сонный взгляд на него, — Я бумаги там оставила, обязательно было лично приходить?

— Не ждала? — и тут я буквально врастаю в пол, ведь такого Рана вижу впервые, — Или я прервал чьи-то утехи?

— Ты о чём? — меняюсь в лице и вопросительным взглядом бегаю по чужим глазам, видя в них лишь злость, — Давно над пропастью не висел? Так мы повторим.

— Играешься с моими чувствами?

— Да о чём речь? — чуть ли не срываюсь на крик, ибо он говорит какими-то ребусами и загадками, что начинает пугать, и разворачиваю его лицом к двери, старательно, но тщетно пытаясь сдвинуть с места, — Иди проспись.

Он разворачивается и резко хватает меня под бёдра, вмиг поднимая вверх и зажимая меж собой и дверью, вынуждая крепко окольцевать талию ногами, дабы хоть как-то удержаться.

— Сошлась со своим бывшим? Так ещё и развестись захотела? — заглядывает в мои глаза, в которых можно лицезреть всё, за исключением положительных эмоций, — И как ты собралась перенять дела в организации, если даже в личной жизни у тебя бардак?

— Что за бред ты несёшь? — пытаюсь оттолкнуть Рана, от которого несло перегаром, уложив ладони на его плечи, но он после всех этих махинаций вновь укрепляет и без того сильную хватку, не оставляя ни единого шанса на «побег», — Кто сказал это тебе это?

Муж бегает взглядом по мне и в сотый раз меняется в лице, приходя к выводу, что сестра из-за своей нелюбви ко мне решила соврать. В яблочко.

— Ты ни с кем не сошлась? — он растерялся.

— Нет! — снова отталкиваю от себя пошатнувшегося Рана, и пока тот начинает остывать и приходить в себя, неподдельной злостью заливаюсь уже я.

Ран мельком прокручивает в голове поведение Озаки, все её слова, где она недовольно высказывалась про его тёплое отношение к жене, и ледяное отношение к ней, и до него слово по щелчку пальцев абсолютно всё доходит.

— Господи, Мэй, я идиот, — Ран аккуратно ставит меня на ноги, чуть придерживая, и совсем не знает, как поступать дальше. Понимает, что это его косяк, что сильно напугал своим напором, да и вообще ночным визитом, — Прости, любимая... Я, видимо, и правда слишком устал.

— Меньше сил надо тратить на бесполезную слежку за мной. Теперь и я под надзором? — но это всё ревность, которая разожгла этот огонь в нём и затуманила голову, и в первую очередь глаза.

— Если тебе нечего скрывать, это не должно быть проблемой.

— В твоём мире доверие измеряется камерами и хвостами на улицах. Прекрасный брак, не находишь?

— Я просто хочу знать правду, Мэй, — он наклонился ближе.

— Правду? — глаза блеснули гневом, — Тогда иди и спроси у своей сестры. Она ведь первая научила тебя сомневаться во мне. Уходи, — снова разворачиваю Рана лицом к выходу и теперь без особого труда выталкиваю его за порог, с силой захлопывая дверь.

За всю жизнь мне так редко удавалось заинтересоваться кем-то, но сегодня ночью я лишь убедилась в мысли, что восхищаюсь некоторыми людьми только потому, что не знаю их. Мне было достаточно образа красивого мужчины, чтобы вдохновляться и ощущать эмоции, которые кажутся реальнее, чем всё остальное. Он казался привлекательным, резким и упорным, я любила наслаждение, которое он дарил. Но он мне не нужен.

10:28

Часы, стоящие на прикроватной тумбочке показывали утро, а лучи падали на лицо, заставляя невольно жмуриться, но утреннюю идиллию нарушает звон телефона, на который начинают поступать странные для меня звонки...

• ——————— ✿︎ ——————— •