Доменико. Тяжесть выбора, Часть 60

Машина плавно остановилась у внушительного особняка Коста. Я заглушил двигатель, и в наступившей тишине стало слышно ровное дыхание с заднего сиденья. Я обернулся. Джиа все еще спала, ее голова лежала на плече Луки. А он...он не спал. Его глаза были открыты, и в них читалась странная смесь смущения и чего-то еще, более глубокого. Он осторожно, чтобы не разбудить ее, попытался отодвинуться, но она во сне пробормотала что-то неразборчивое и прижалась ближе.

Я фыркнул про себя. Эта странная связь между ними становилась все более очевидной. Лука поймал мой взгляд и быстро отвел глаза, его щеки слегка покраснели. В другой ситуации это могло бы показаться забавным.

— Приехали, — сказал я громче, чем нужно.

Джиа вздрогнула и открыла глаза. Увидев, где она находится, она мгновенно выпрямилась, поправила волосы, и ее лицо снова стало маской профессиональной холодности.

— Прости, — сухо сказала она, обращаясь больше к пространству, чем к Луке.

— Ничего, — пробормотал он, распахивая дверь и выходя на улицу, словно спасаясь бегством.

Кассандра уже ждала на ступеньках, все еще в моей толстовке. Она казалась уставшей, но собранной. Я вышел из машины, и мы все вместе направились к входу.

Дверь открыл сам Ренато Коста. Он стоял в прихожей, его осанка была прямой, а взгляд — тяжелым и оценивающим. Он кивнул мне, коротко и без эмоций. Я ответил тем же. Два патриарха, два врага, вынужденные терпеть присутствие друг друга. Его взгляд скользнул по Кассандре, задержался на моей толстовке. В его глазах мелькнул быстрый, почти невидимый интерес, но он ничего не спросил. Он был не из тех, кто выдает свои мысли.

— В кабинет, — сказал он просто и развернулся, ведя нас за собой.

Мы прошли в его кабинет — комнату, пахнущую старым деревом, дорогим виски и властью. Джиа сразу же подключила свой ноутбук к проектору, и на стене загорелись данные, которые мы с таким трудом добыли.

— Это их главный хаб, — начала Джиа, ее голос был чист и лишен эмоций. — Полная схема логистики Варгасов на ближайшие три месяца. Маршруты, точки разгрузки, ключевые склады. И самое главное... — она переключила слайд, — ...финансовые потоки. Номера счетов, через которые они отмывают деньги.

Ренато, скрестив руки на груди, внимательно изучал информацию. Лука стоял рядом, его взгляд был мрачным.

— Склады...мы можем нанести удар, — сказал Лука. — Выбить их с нескольких позиций сразу.

— Слишком шумно, — я возразил, подходя ближе. — Они укрепятся и изменят маршруты. Атаковать нужно здесь. — Я указал на один из счетов. — Это их основной кровоток. Если мы его заблокируем, переведя средства на подконтрольные нам офшоры, они останутся без денег на зарплаты, на оружие, на взятки. Их собственная армия развалится изнутри.

— Это рискованно, — сказал Ренато. — Если они отследят перевод...

— Они не отследят, — уверенно парировала Джиа. — У меня есть доступ к их системе через бэкдоры, оставленные Энтони. Я могу провести операцию так, что это будет выглядеть как внутренняя ошибка их бухгалтерии. У них уйдут недели, чтобы разобраться.

Мы спорили еще около часа, уточняя детали. Это была странная картина: я, Доменико Марчелли, планирую операцию в кабинете Ренато Косты, а его дети и моя сестра внимательно слушают. Мир определенно сошел с ума.

В конце концов, мы пришли к соглашению. Джиа начнет кибератаку на счета Варгасов. Мы с Лукой обеспечим безопасность ее операционного центра и будем готовы к силовому ответу, если Варгасы что-то заподозрят.

— Хорошо, — заключил Ренато. — Начинайте. Лука, Джиа, Кассандра...идите на кухню. Мама приготовила чай и пирог. Мне нужно кое-что обсудить с Доменико наедине.

Они вышли. Лука бросил на меня настороженный взгляд, Кассандра — быстрый, полный вопроса. Джиа просто кивнула, погруженная в свои мысли. Дверь кабинета закрылась, и мы остались одни.

Ренато прошел к своему креслу за массивным столом, но не сел. Он стоял, глядя на меня. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, как перед грозой.

— Марчелли, — начал он, и его голос был низким и весомым. — То, что происходит сейчас...это необходимость. Я это понимаю. Но это не значит, что я забыл. Я никогда не забуду, что ты сделал с моей семьей два года назад.

Я встретил его взгляд, не отводя глаз. Во мне все напряглось. Я ждал угроз, обвинений, напоминаний о Маттео и отце.

— Но я также вижу, как ты смотришь на мою дочь, — продолжил он, и его слова застали меня врасплох. — И я вижу, как она смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит.

Он сделал паузу, давая мне понять всю серьезность своих слов.

— Я люблю свою дочь, Марчелли. Больше жизни. Ее безопасность для меня важнее любой вражды, любой мести. И сейчас...сейчас она в эпицентре этой бури. И ты...ты часть этой бури. Но ты также, как ни парадоксально, та сила, что может ее защитить.

Он подошел ближе, и его глаза, темные и пронзительные, как у Кассандры, смотрели прямо в мою душу.

— Я не прошу тебя прощать нас. Я прошу тебя об одном: пока длится этот союз, пока вы — команда, ты обеспечишь ее безопасность. Ты не подведешь ее. Ты не предашь доверие команды, пусть даже и временное.

Его слова повисли в тишине кабинета. Это было не требование, не приказ. Это была просьба. Просьба отца, который боится за своего ребенка. И в этой просьбе было больше силы, чем в любой угрозе.

Я смотрел на него, на этого человека, которого годами ненавидел, которого считал виновным в смерти отца, а потом и брата. И я видел не монстра, не босса мафии. Я видел отца. Такого же, как мой собственный когда-то. Озабоченного, уставшего, готового на все ради своего ребенка.

Я не знал, что сказать. Обещать? Я не мог обещать ничего, кроме того, что буду действовать в рамках логики и выгоды. Но его слова о том, что я не предам команду...они попали в цель. В этом он был прав. Для меня честь и долг, даже перед временным союзником, значили слишком много. Это был тот фундамент, на котором я выстроил себя после смерти отца.

— Я не собираюсь никого предавать, Коста, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал ровно. — Пока мы в одной лодке, мы будем действовать как одна команда. Что касается Кассандры... — я сделал паузу, подбирая слова. — Она способна сама о себе позаботиться. Но я не позволю, чтобы ее убили из-за чужой ошибки. Или из-за моего бездействия. Это все, что я могу сказать.

Ренато долго смотрел на меня, словно взвешивая каждое слово. Затем он медленно кивнул.

— Этого пока достаточно.

Он повернулся и подошел к бару, наливая два бокала виски. Он протянул один мне. Я взял его. Мы стояли в кабинете, два врага, и пили молча. Никаких тостов. Никаких примирительных речей. Просто тяжелое, невысказанное понимание того, что наши судьбы, как и судьбы других, снова переплелись. И на этот раз цена ошибки была выше, чем когда-либо. Потому что на кону была не только власть, но и те, кого мы все еще были вынуждены защищать.

Мы стояли в тишине, потягивая виски. Напряжение немного спало, но не исчезло полностью. Ренато положил бокал на стол и снова повернулся ко мне. Его взгляд стал пристальным, почти пронзительным.

— Два года назад, — начал он, и его голос потерял оттенок деловой беседы, став тише и жестче, — мне присылали фотографии. Вы вместе. В кафе, в парке, на каком-то чертовом катке на окраине.

Мое сердце на мгновение замерло. Я думал, мы были осторожны.

— Я видел, как ты на нее смотрел, Марчелли, — продолжал он, не отводя от меня глаз. — Я не слепой. И я не дурак. Я видел в твоих глазах не расчет. Я видел...большее. Поэтому мой вопрос: зачем? Зачем ты поступил с ней так? Если это была игра, почему ты смотрел на нее как на что-то драгоценное?

Этот вопрос был острее любого ножа. Он вонзился в самую сердцевину той старой, гноящейся раны, которую я годами пытался игнорировать. Я опустил бокал, чувствуя, как пальцы снова непроизвольно сжимаются в кулаки.

— Это не имело значения, — выдохнул я, и голос мой прозвучал хрипло. — Чувства. Они были слабостью. Люксом, который мы не могли себе позволить. Моя семья...мой отец...ваш отец... — я не смог договорить. — Это была война. А на войне есть цели и есть средства. Она была средством.

Я ждал гнева. Вместо этого Ренато покачал головой, и в его глазах я увидел не ненависть, а что-то похожее на усталое понимание.

— Средство, — он произнес это слово с горькой усмешкой. — Тогда знай, во что тебе обошлось это «средство». После того как она выстрелила в тебя...после того как узнала правду...она не выходила из своей квартиры три недели. Плакала. Непрерывно. Пока у нее не кончились слезы. Потом она просто лежала и смотрела в потолок.

Каждое его слово было как удар. Я знал, что причинил ей боль. Но слышать подробности от ее отца...это было иное, более жестокое наказание.

— Лука пытался ее вытащить. Шутил, дурачился, как в детстве. Не помогало. Потом она пошла к психологу. Говорила, что не хочет сойти с ума. Что не хочет позволить тебе отнять у нее и это, — он сделал паузу, давая мне прочувствовать вес своих слов. — Ей снились кошмары. Ты в них фигурировал регулярно. Уверен...они снятся ей до мих пор, просто не говорит нам, не хочет расстраивать. Она вернулась жить с нами, потому что боялась оставаться одна в своей квартире.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этой картины. Но она вставала передо мной с пугающей четкостью: Кассандра, сломленная, испуганная, одинокая. И виной всему был я.

— А потом...что-то в ней переключилось, — голос Ренато изменился, в нем появились нотки чего-то похожего на страх. — Она не стала слабее. Она стала...жестче. Однажды она просто взяла и отрезала свои длинные волосы. Проколола губу. Записалась в стрелковый зал, потом на рукопашный бой. А потом пришла ко мне и попросила не как дочь, а как солдат. Она хотела быть в деле. Ездить на задания. Убивать.

Теперь я смотрел на него с настоящим шоком. Я знал, что она была в курсе дел семьи, но чтобы так...Я не мог этого представить. Та Кассандра, которую я знал, ненавидела насилие. Она строила свой собственный, светлый мир.

— Ее мать была против. Я...я тоже был против, — признался Ренато. — Но она буквально горела этим. Как будто пыталась либо сжечь в этом огне ту боль, что ты ей причинил, либо доказать что-то. Себе. Мне. Возможно, даже тебе, хотя ты тогда уже исчез.

Он подошел ко мне вплотную, и его лицо было серьезным.

— Вот почему я прошу тебя присмотреть за ней, Марчелли. Она успокоилась, да. Стала расчетливее. Но эта ярость, эта готовность бросаться в самое пекло...она никуда не делась. Она просто ушла внутрь. И сейчас, в этой войне, она может снова вырваться наружу. А я...я не хочу терять дочь. Ни от пули Варгаса, ни от ее собственного безрассудства.

Он отступил на шаг, и его взгляд смягчился.

— К счастью, не все в ее жизни — это кровь и долг. Есть эта девушка, Хлоя. Ее подруга. Она...обычная. Не из нашего мира. Она тащит Кассандру на свои глупые вечеринки, заставляет смотреть романтические комедии и болтать о бессмысленных вещах. Иногда я думаю, что Хлоя — единственное, что до сих пор держит ее в здравом уме. Она — ее якорь в нормальной жизни.

Я слушал его, и во мне бушевала буря противоречивых чувств. Вина, ярость на самого себя, какое-то странное, щемящее чувство жалости к той девушке, которую я сломал, и...уважение. Уважение к той силе, что позволила ей не просто выжить, но и перековать себя в сталь.

— Я не ее хранитель, Коста, — наконец сказал я, и мой голос прозвучал устало. — И я не могу контролировать ее решения. Но я дал тебе слово. Пока мы союзники, я буду следить за тем, чтобы операция была выполнена с минимальными потерями. И она...она входит в число активов, которые нужно сохранить. Не только из-за тебя. Она доказала свою ценность сегодня. Она умна, решительна и не теряет голову под огнем. Такие люди на вес золота. И я не собираюсь позволить Варгасам или ее собственному упрямству этот актив уничтожить.

Это была не сентиментальность. Это была холодная, прагматичная оценка. По крайней мере, я пытался убедить в этом себя.

Ренато изучающе посмотрел на меня, словто видя все те конфликтующие эмоции, что я пытался скрыть.

— Хорошо, — просто сказал он. 

Он повернулся и снова подошел к бару, доливая виски в свой бокал. Наш разговор был окончен. Но тяжесть его слов осталась со мной. Я не просто спас Кассандру сегодня из чувства долга или старой привязанности. Я спас женщину, которая прошла через ад, который я ей устроил, и вышла из него не сломленной, а закаленной. И теперь мне предстояло иметь дело не с тенью моего прошлого, а с грозным, опасным и до безумия притягательным противником...или союзником. Граница между этими понятиями для нас с ней стиралась все сильнее. И я не знал, что меня пугало больше.

Я вышел из кабинета Ренато, чувствуя тяжесть его слов на своих плечах. Они смешались с усталостью от ночной вылазки и странным, непривычным чувством опустошенности. Мне нужно было найти Джиа и уехать. Отыграть свою роль, сохранить лицо и скрыться в привычной темноте.

Я направился на кухню. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились голоса и смех. Я замер на пороге, наблюдая за сценой, которая казалась сюрреалистичной.

За большим деревянным столом сидели все. Камилла Коста, мать Кассандры и Луки, обнимала за плечи Джиа, которая, к моему изумлению, улыбалась — по-настоящему, а не своей обычной вежливой улыбкой. Она что-то рассказывала, и Камилла смеялась, ласково проводя рукой по ее волосам. Лука сидел рядом, и его мрачное обычно лицо тоже озаряла улыбка, пока он смотрел на мою сестру. Кассандра сидела напротив, все еще в моей толстовке, и откусывала кусок пирога. Она выглядела...спокойной. Почти умиротворенной.

Это была картина нормальной семьи. Той самой нормальности, которой у нас с Джиа никогда не было, не считая редких, вымученных визитов к нашей матери, погруженной в вечный траур.

Камилла первая заметила меня. Ее взгляд встретился с моим, и я ожидал увидеть страх, ненависть или, по крайней мере, настороженность. Вместо этого она улыбнулась мне той же теплой, гостеприимной улыбкой.

— Доменико, проходи, садись! Ты должен быть голоден после такой ночи. Яблочный пирог только из духовки.

Я застыл, не в силах пошевелиться. Она вела себя так, будто я был старым другом семьи, а не человеком, который два года назад угрожал ей и ее семье, держа их под прицелом в их же даче. В ее глазах не было ни капли страха. Лишь какое-то странное, безмятежное принятие. Как будто она знала что-то, чего не знал я.

— Я...мы должны ехать, — попытался я отказаться, но голос мой прозвучал слабее, чем я хотел.

— Вздор! — махнула она рукой. — Минутку на пирог и чай всегда найдется. Джиа, подвинься пожалуйста, дай брату место.

Джиа, все еще улыбаясь, подвинулась, освобождая место между собой и Лукой. У меня не оставалось выбора. Я медленно подошел и сел. Прямо напротив Кассандры. Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел то же удивление, что чувствовал сам.

Камилла поставила передо мной тарелку с огромным куском пирога и чашку дымящегося чая. Запах корицы и печеных яблок ударил в нос, вызывая внезапный, болезненный приступ ностальгии. Так пахло в детстве, когда наша повар, старая сицилийка, пекла для нас. Так пахло у матери, в тех редкие дни, когда она ненадолго выходила из своей печали.

Я машинально отломил кусок и положил в рот. Он был идеальным. Теплым, сладким, с кислинкой яблок. Я закрыл глаза на секунду, снова ощутив себя тем мальчиком, для которого мир был проще.

Я украдкой наблюдал за Кассандрой. Она доедала свой пирог, изредка перебрасываясь словами с матерью или Лукой. Моя толстовка на ней казалась чужеродным пятном в этой уютной кухне, но в то же время...смотрелась на ней естественно. Она поймала мой взгляд и быстро отвела глаза, но я заметил легкий румянец на ее щеках.

А Джиа...я не видел ее такой расслабленной и счастливой с тех пор, как мы были детьми. Она смеялась над какой-то шуткой Камиллы, и Лука смотрел на нее с таким выражением, что у меня в груди снова заныло. Что-то происходило между ними. Что-то настоящее, хрупкое и опасное в нашем мире.

Мы просидели так, может, пятнадцать минут. Это было самое странное и самое мирное время, что я проводил в доме Коста. Когда пирог был съеден, а чашки опустели, я встал.

— Спасибо за угощение, миссис Коста. Нам правда пора.

Джиа с некоторой неохотой тоже поднялась, поправив свой строгий пиджак, снова возвращаясь к своей роли.

— Да, спасибо большое. Это было...прекрасно.

Мы попрощались. Камилла обняла Джиа, как родную, и пожала мне руку, все с той же улыбкой. Лука кивнул мне на прощание, и в его взгляде уже не было прежней непримиримой вражды, лишь усталое понимание.

Когда мы уже выходили в прихожую, Кассандра догнала нас.

— Доменико.

Я обернулся. Она сняла с себя мою толстовку и протянула ее мне.

— Спасибо, — сказала она тихо. — ...за все.

Я взял толстовку. Ткань все еще хранила тепло ее тела и едва уловимый запах ее духов, смешанный с порохом и пылью склада.

— Не за что, — ответил я, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. — Ты хорошо работала сегодня. Отдохни.

Она кивнула и, не говоря больше ни слова, повернулась и ушла обратно на кухню.

Мы с Джиа вышли на улицу. Ночь была все такой же холодной, но что-то в воздухе изменилось. Я отвез сестру до ее квартиры. Она молчала почти всю дорогу, глядя в окно.

— Она хорошая женщина, Камилла, — вдруг сказала она, когда я уже подъезжал к ее дому.

— Да, — согласился я. — Неожиданно.

— И Лука...он не такой, каким я его представляла, — добавила она, и в ее голосе прозвучала какая-то неуверенность, несвойственная ей.

Я ничего не ответил. Просто кивнул. Она вышла из машины, и я поехал к себе.

В своей пустой, бесшумной квартире я налил себе виски и подошел к окну, глядя на огни Нью-Йорка. Мысли путались. Разговор с Ренато. Боль Кассандры, ее преображение, ее сила. Уютная кухня Коста и неестественное спокойствие их матери. Джиа, смеющаяся, как обычная девушка. Лука, смотрящий на нее. И Кассандра...всегда Кассандра.

Ренато был прав. Я разрушил ее жизнь. Но я не сломал ее. Я создал нечто иное — более опасное, более сложное и, черт возьми, еще более притягательное. Она больше не была той наивной девушкой, в которую я был готов влюбиться. Она стала воином. Как и я.

И теперь наши пути снова пересеклись. Не как влюбленных, не как жертвы и палача, а как равных. Как союзников по необходимости. И в этой новой реальности старые раны и старые чувства приобрели иной, гораздо более опасный оттенок.

Я допил виски. Завтра предстояла новая работа. Кибератака на Варгасов. Нужно было быть собранным. Но сегодня...сегодня я позволил себе просто стоять у окна и думать о толстовке, которая все еще пахла ею, и о том, что, возможно, некоторые двери, которые я считал наглухо закрытыми, начали приоткрываться. И я не знал, было ли это шансом на искупление или дорогой к новому, еще более мучительному падению.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)