Акт I\10. Щенок

После возвращения Себастьянки девочки легли спать как ни в чём не бывало — все, кроме виновницы беспокойства: ей не спалось ни на правом боку, ни на левом, ни на спине, ни на животе. Очень она боялась потерять своего волчонка, которого заперли на ночь в сарае: а ведь несчастный жалобно скулил, махал куцым хвостом, точно одомашненный щенок, и совсем не выглядел агрессивным! К нему подходили деревенские дети, тайком приносили подарки — молоко и творог, но он от всего отказывался и поджимал хвост, ожидая возвращения новой хозяйки.

Себастьянка не выдержала переживаний и с первым лучом солнца забрала волчонка из сарая в общую комнату.

Когда воспитанницы проснулись, причесались и попросили Матерь и Отца об ещё одном спокойной дне, каждая посчитала своим долгом подойти к Себастьянке. Вернее, к её новой живой «игрушке».

— Чего это он на одну лапу хромает? — спросила Чаруша, поддразнивая волчонка прутиком. — Совсем дикий, наверное! Даже выглядит не как щенок, а как настоящий–настоящий волк! Только маленький.

— Это он в тяжёлых боях ножку повредил! — с задором начала свой рассказ Себастьянка. — В Лесу полно опасностей, которых стоит остерегаться, если ты щенок. Или даже маленькая девочка! Все хотят откусить от тебя кусочек, вы уж мне верьте! Разные, ну... лисички... медведики!

— Нет такого слова, — сказала Оливиа, но воспитанницы сделали вид, что не заметили этого. Себастьянка тоже.

— Ничего не знаю, ты из Леса вышла цела–целёхонька. Значит, не такой уж он и опасный! — влезла Анна.

— Мне леший помог! — обиделась девочка, чью невероятную историю так цинично оборвали. — И вообще, я мало что помню, потому что головой ударилась!

— Ври больше, — скривилась Лелиана. — Тебе никто не поверит только потому, что ты самая маленькая из нас.

Себастьянка нахмурилась, подошла к волчонку и закрыла его руками ото всех. Волчий сын (или дочь, ведь никто не проверял) завыл, забился в самый угол и до конца дня отказывался есть, будто разделяя грусть хозяйки.

На второй день жизни среди людей хвостатого ребёнка привязали к столбу, поручив охранять дом пана Песковского. Себастьянке это не нравилось, но её старались держать подальше — отправили работать на кухню, затем в подвал. Она пересчитала всё, что можно было пересчитать, и трижды переложила специи — сначала по степени свежести, затем по алфавиту, потом в шахматном порядке, потому что делать стало совсем нечего. Вечером Себастьянка сказала наставнику, что волчонок «притих», а тот лишь отмахнулся.

И вот наступил третий день. Маргарита помогала носить корзины с бельём к озеру и сновала мимо волчонка, изредка бросая на него беспокойный взгляд. Она не очень волновалась о несчастном, больше переживала за Себастьянку. Но факт того, что старшая сестра всё равно переживала из-за зверя, который едва не лишил их с Оливией жизни (и точно лишил спокойного сна) её тоже тревожил.

Остановившись, чтобы передохнуть, Маргарита опустила большую корзину на землю и в очередной раз нашла взглядом волчонка. Рядом собрались пани Песковская, знахарка Марьяна и проктор. Последний выглядел не просто озадаченным — разбитым. Девочка решила не попадаться им на глаза и спряталась за большой бочкой, внимательно прислушиваясь к разговору.

— Умрёт он через пару дней, пан, это как пить дать, — промямлила Марьяна.

— А если его съесть? — предложила пани.

— Тьфу ты, скажешь тоже! Маловат для забоя, — ответила ей страшная скрюченная женщина, обвешанная плотно набитыми кисетами и пучками трав. Она пожевала губы, раздумывая, что бы сказать позеленевшему проктору. Тому нездоровилось с тех пор, как женщины упомянули, что едят волчатину. — Ты, пан, не хмурься. Мы отнесём его в Лес, принесём в жертву. Рыжей девочке скажешь, что сбежал. Мена?

— Что? Нет, — проктор закрыл рот рукой.

— Евгений, решите тогда проблему так, как пожелаете, но чтобы умер он подальше от моего порога, — приказала пани Песковская и скрылась за дверью своего дома. Знахарка поплелась обратно в Лес, откуда и пришла.

Проктор обернулся и заметил Маргариту; та пожелала наставнику хорошего дня и побежала к огороду, где работала Себастьянка. Она твёрдо вознамерилась держать младшую сестру при себе, чтобы та не видела смерть волчонка. Чувство страха перед хищником сменилось жалостью: ей самой стало не по себе от того, с каким пренебрежением говорили пани Песковская и Марьяна. Другие взрослые тоже цинично проходили мимо несчастного, приговаривая: «Умрёт — да и толку, животина же; в природе так и должно быть, слабым — смерть».

Стоило Маргарите отвернуться, как Себастьянка тут же кинулась к своему подопечному. Тот встретил её радостным завыванием, а затем устроился у ног, свернувшись в клубок. Рана на его ножке окончательно загноилась, являя собой отнюдь не аппетитное зрелище. Маргарита подошла к сестре и застыла в нерешительности.

— Так что, получается, сильным — всё, а слабым — ничего? — со слезами на глазах спросила непутёвая хозяйка у единственного, кому могла доверять.

Маргарита не стала отвечать, лишь обняла сестру за плечи.

Вечером Себастьянка задала тот же вопрос, когда они остались вдвоём — она и проктор.

— Только в мире животных, — ответил Евгений.

— Люди тоже животные! — выпалила Себастьянка.

— Да, но Отец дал нам выбор: творить добро или совершать зло. Животные не знают ни добра, ни зла, они невинны, поэтому смерть для них — избавление от всех тягот и лишений, которые возникают на их жизненном пути.

— Ты не прав, пан. Тяготам и лишениям их подвергают люди! Значит, они терпят зло!

— Но не творят, — слегка замешкался от напористости Евгений. — Куда бы они не отправлялись после смерти, им явно лучше, чем нам.

Другие девочки спустились посмотреть, что происходит, но, завидев проктора, попрятались по своим комнатам. Подслушивать разговоры пана было негласно запрещено.

— Ты хочешь знать, почему жизнь полна страданий? На этот вопрос невозможно ответить: мы не знаем, почему приходим в этот мир, и ещё меньше знаем, зачем уходим...

— Разве мало нам этих страданий? Зачем, зачем создавать новые? Я не хочу быть человеком, пан, — Себастьянка бросилась наставнику на шею и уткнулась лицом в его плечо. От его сюртука пахло потом и костром. От кожи — одеколоном.

Девочка подняла взгляд на проктора и поняла, что они понимают друг друга без слов: в глазах у обоих застыли невыплаканные слёзы.

Вскоре Евгений проводил подопечную в комнату. Себастьянка не хотела отпускать его руку, но ей пришлось. Вернувшись в постель, девочка решила скрыться ото всех, и укрылась с головой.

Так протянулась ночь. Уже светало, Себастьянка всё не спала. Она смотрела в потолок и не могла понять, почему судьба щенка безразлична всем вокруг, кроме них с проктором. Неужели люди, становясь взрослыми, лишаются простого человеческого сострадания, о котором так много говорят? Значит ли это, что лучше исчезнуть, умереть ребёнком, чтобы не винить себя остаток жизни и не ненавидеть за непроявленную благодетель, став взрослым?

Так она лежала весь день и полночи, пока к ней не пришла Оливиа. Руки старшей девочки были перемазаны в крови: раны от канцелярского ножа, нанесённые вдоль ладоней, снова раскрылись. Всякий раз, когда Себастьянка не только чувствовала, но и видела боль сестры, она вспоминала ту страшную картину из прошлого — красную полоску, затянутую как ожерелье на горле Оливии. Пани Сабина тогда наказала её двухнедельной изоляцией. Оливиа не сопротивлялась. Что бы там ни случилось, силы её покинули. Себастьянка изредка носила сестре еду, но та от всего отказывалась — а потом вдруг улыбнулась, вернув жизнь на круги своя. Они никогда это не обсуждали, хотя Себастьянка и знала, что незадолго до этого у Оливии кто-то «ушёл на Ту Сторону» — то есть умер.

— Мне больно, и только ты меня во всём мире понимаешь, — высохшими губами прошептала Себастьянка. — Ты и я пережили страшную боль от того, что видели, как умирают родные. Животные... Люди... Если бы я могла... то присоединилась бы к ним. Видит Отец, как бы хотела я встретиться с родителями!..

— Твоих родителей развеял ветер, они не смогут ничего изменить. Мы ещё живы и всё в наших руках, — Оливиа при этих словах спрятала свои руки за белым вышитым платком.

— Что, что изменить? Завтра мой друг умрёт...

— Ты ещё ничего не поняла. Слишком мало жила и слишком мало знаешь, — вздохнула Оливиа и присела на краешек кровати. — В смерти самое ужасное, что её нет. Наше тело сгниёт, а мы так и останемся бродить по свету в памяти близких. Иногда — памяти гнилой. И с каждым годом будем превращаться в нелепые тени самих себя. Знаешь, что нужно? Отпустить. Отпустить свою боль, отпустить смерть. Не задумываться о ней — может быть, повезёт: пройдёт мимо...

— Неправда! Ты всё врёшь! Врёшь! Хочешь, чтобы так было, но так не будет, — Себастьянка снова заплакала, а её искусанные губы и впалые щёки налились кровью. — Но я не злюсь, потому что и ты не со зла; просто по–другому не умеешь...

Оливиа опустила голову — нехотя согласилась.

Дверь скрипнула. За ней оказались не девочки, пахнущие дурными и пряными травами, костром и древними гаданиями — всего лишь проктор. В подпоясанном кафтане и походных ботинках.

— Себастьянка, я дам тебе и твоим подругам шанс попрощаться. Собирайся. Встретимся у Леса.

— Оставим его там? — заревела Себастьянка.

— У нас нет выбора. Скоро... скоро это закончится.

Девочки молча собрались и отправились в путь. Проктор нёс зверя на руках, а за ним скользили две незримые тени. В знак уважения перед Лесными духами или Отец с Матерью знают кем ещё, они сняли шляпы. Бедняжки шли, глядя то в небо, то в землю. А перед ними расступался Лес.

Под ногами трещали ветки, рядом ухали совы, сыпались тяжёлые шишки. Лес был таким же, как обычно, и не показывал никакого сочувствия стонущему волчонку, в лапе которого уже завелись белые червячки.

Путники отошли достаточно, чтобы деревня скрылась из виду. Совсем недалеко, хотя казалось, будто путь занимал целую вечность. Вдалеке застонала птица, пойманная хитрой лисой. Между двумя соснами промелькнул рыжий хвост. Вот она, прелесть жизни...

— Оставим его здесь, — предложил наставник.

— Мы не можем бросить его просто так. Выройте могилу, — попросила Оливиа.

Себастьянка посмотрела сначала на волчонка, затем на проктора.

— Я хочу дать ему смертное имя, — сказала она. — Назову его Добрячок, потому что никому ничего плохого он сделать не успел. Или Пророк.

— Плохое имя для... — проктор замялся, — впрочем, как хочешь.

Оливиа посмотрела на подругу с немым вопросом. Это было нелепо и даже опасно, за такое её могли наказать на многие месяцы вперёд. И проктор на это согласен?!

— Сегодня Пророк умер для меня. Я отказываюсь признавать Отца с Матерью, если они не вернут мне маленького щенка. Это несправедливо!

— Поговорим об этом позднее, — тон проктора выдавал, насколько ему всё это не нравилось. Поймав на себе то ли растерянный, то ли разочарованный взгляд Себастьянки, он стушевался и одними губами попросил Отца с Матерью, чтобы «этот проклятый возраст» его подопечных закончился, и девочка раскаялась в своих словах.

Себастьянка чувствовала, что поступает неправильно, что сказала нечто непоправимое — но у неё не было сил для извинений.

— Мы ведь не будем хоронить его ещё живым? — в голосе Себастьянки делили место сомнение и печаль. Она перевела взгляд с Оливии на проктора. — Пан, похороните меня, пожалуйста, вместо него...

Несколько секунд растянулись, казалось, на целую вечность. Проктор обнял воспитанницу за плечи, как тогда, на кухне — и позволил ей заплакать. «Главное, чтобы этого не видел Лес с его злобными Лесными духами», — съязвила Оливиа про себя.

Шляпу, которую Себастьянка неловко мяла в руках, вырвал неожиданный порыв ветра. Зашумели листья, заскрипели ветви. Волчонок завыл, прося о помощи.

Оливиа заметила белое пятно среди деревьев — такое яркое, но засветившееся между кронами всего на мгновение.

— Идите сюда! — позвала Оливиа. Девочка с деревянным телом и её наставник со скулящим щенком на руках покорно подошли.

Вдалеке трепетал платочек. Тот самый, который сёстры оставляли, когда искали хворост в первый день. Себастьянка заметно оживилась: промокнула подолом слёзы, схватила проктора за рукав кафтана и потянула туда, в глубину Леса, куда не проникало даже солнце.

— Это знак! — затараторила Себастьянка. — Пойдёмте, пойдёмте скорее! Там Олег живёт! Он помог мне, Пророку он тоже может помочь!

— Обещай, что назовёшь щенка по–другому, — вздохнул проктор, — если он...

— Он выживет, — заверила Оливиа, сама испугавшись своей уверенности.

Процессия двинулась в путь. Вскоре лапа щенка отвалилась, обнажая кость. Проктор прикрыл её рукавом, спасая от взгляда девочек. Оливиа заметила происшествие и не стала отворачиваться — она смотрела, как плотно прилегает красное к белому, и это казалось ей такой же частью жизни, как рождение... и такой же красотой.

Вскоре Себастьянка действительно вывела спутников из Лесу на небольшую опушку, где стояла одинокая хижина. Бедняжка запомнила её вовсе не такой, но винить в подобном оставалось только темноту. Поросшая мхом крыша, наполовину уходящая в землю, закиданная комьями глины и затхлыми шкурами. Окна, заколоченные с внутренней стороны гнилыми досками. Проволочный забор. Выжженная земля вокруг.

— Пришли, пан, стучись!

Оливиа и Евгений медленным и размеренным шагом подошли к избушке. Проктор заткнул пасть щенку плотной тканью, чтобы тот никого не укусил. Оливиа перестала дышать. Не дождавшись ответа, путники приоткрыли дверь, но тут же захлопнули её: в нос бил резкий запах гнилой плоти, железа и спирта.

Себастьянка подскочила к двери и затарабанила, что было сил:

— Открой, открой, Олег, нужна помощь твоя!

Она повторила это, как заклинание, несколько раз.

Спустя несколько минут им действительно открыли. Человек с зелёным худым лицом в потрёпанном ночном платье угрожал им пистолетом. Он посмотрел сначала на проктора, затем на Оливию, и лишь потом как бы нехотя обратил внимание на Себастьянку:

— А, опять ты. Чего тебе, обалдуйка?

Путники подошли ближе. Себастьянка налегла на дверь, и та полностью отворилась.

Мебель в избе — сплошная ветошь. На стенах висели картины популярного художника Сапнина–старшего, но с ним соседствовали языческие обереги из веточек, перьев и помёта. Изба была разделена на две комнаты длинной занавеской, завязанной на ножке лампы, которую очень давно не зажигали — да и какой смысл был её зажигать, если сквозь такой слой пыли свет бы не пробился?

— Что за мерзкий запах... — изумился проктор, прикрывая нос льняным платком.

— От вашей псины воняет, — поспешил ответить на обвинения человек, которого именовали «Олегом». — Убирайтесь, не хватало ещё на вас время тратить.

— Олег, ты же добрый человек! — упрекнула Себастьянка.

— Нет, а что?!

Оливиа с ног до головы окинула Олега взглядом. Одежда на нём была столичная, явно дорогая, но старая и потрёпанная. На белом накрахмаленном воротничке до сих пор болталась несрезанная бирка, шёлковый халат протёрся до дыр. Щегольские отутюженные штаны — и те с заплатками.

— Добрый ты, добрый! Ты мне помог, а теперь щенку моему помоги! — взмолилась Себастьянка. «Герой–спаситель» отталкивал от себя девочку. Между ними пытался протиснуться проктор, но Себастьянка кричала то на одного, то на второго, то на них обоих — что–то бессознательное, наивное, непонятное и почти оскорбительное.

— Тряпка вы, вот кто! — не выдержала фарса Оливиа.

— Я бы соизволил обидеться, если бы слышал это не от тварей безродных, — поморщился Олег и перевернул песочные часы на столе. — Если не убедите меня за минуту, что я должен вам помочь, пойдёте и дальше в Лес палку сосать.

— Полминуты уже прошло! — изумилась Себастьянка.

— Так давай скорее!

Оливиа успела осмотреть видимую часть избы и удивиться тому, что в ней не было ни намёка на съестное. Зато книги... книгами полнилась эта замечательная хата: ими подпирали стол, кровать, стул. Некоторые из них покрылись мхом и плесенью.

— Из еды у тебя одна мука да корешки? — удивилась Оливиа.

— Чем богаты — тому и рады, — Олег не обиделся.

— Ну и кто из нас ещё палку сосёт?

Жилец сплюнул в пепельницу, в которой уже очень давно не было пепла.

Тем временем проктор добрался до занавески и отдёрнул её. Там горела небольшая лучина. Олег закрыл лицо рукой, так как его глаза явно давно забыли, насколько ярким бывает свет.

— Матерь немилосердная! Уходите! — взмолился хозяин.

Хирургический стол, развешенные по стенам инструменты и десятки, сотни анатомических схем на стенах... Девочки принялись с интересом осматривать то одно, то другое. Проктор на мгновение побледнел. Он понял, что история Себастьянки — правда, и внутри у него всё упало. Виду он решил не подавать:

— Так вы действительно врач — и отказываетесь выполнять свою прямую обязанность! Знаете, что из этого следует? Две уголовных статьи!

— Ты прав, служительница великого закона меня не помилуют, — выдохнул Олег. — Но ты, дружок, не служительница. Ты даже не женщина.

— Вам нужно помилование? Мой вассал достаточно влиятелен, чтобы добиться любого приговора. Но вам придётся сделать то, о чём я прошу, — на эти слова проктора Олег лишь кивнул в сторону стола.

Девочки аккуратно уложили постанывающее, тёплое тело щенка на холодный хирургический стол. Малыша было несправедливо называть «Пророком», поэтому совместно ему выбрали новое имя — Шарик. В честь круглого отъевшегося животика.

— Приду за ним через час, — Евгений отвернулся от несчастного животного, стараясь изображать уверенность, и отвёл в сторону девочек.

— Не приходите, — Олег, между делом о чём–то причитая, натянул белый халат. — Вы его больше не увидите. Я потом выкину его в Лес. Такое моё условие.

Себастьянка в взглянула в мутные, незнающие света белого глаза мучителя, прежде чем проктор, крепко прижимая её к себе, вывел из избы. Оливиа поплелась за ними.

Бывшая хозяйка волчонка проплакала всю ночь. Весь день. И снова всю ночь. Её веки опухли и надулись, как два мяча. Или волчьих животика.

Через несколько дней они с проктором, Маргаритой и Оливией снова навестили Олега — несмотря на его вящее недовольство. Их встретил не суровый хозяин, а трёхногий волчонок, весело виляющий хвостом. Как Олег не старался вышвырнуть своего Шарика-Бегуна, тот всегда возвращался.