Акт I\8. Леший

Маргарита, Оливиа и Себастьянка освободились раньше, чем обычно, и собрались у костра ждать подруг. Старшая девочка довязывала очередную пару носков. Из её головы никак не шло то самое предсказание с венком — неужели её действительно ждёт такая любовь?.. Но к кому же, к кому? Перебирая в уме претендентов на своё сердце, Маргарита остановилась на прокторе. Эту пару носков она вязала для него.

Казалось, чем громче лепечут местные дети, тем яростнее Маргарита стучит спицами, лишь бы не слышать их дикий язык.

Оливиа собирала из тетрадей драконов. Другие воспитанницы удивлялись: неужели ей не жалко потраченного времени и сил? К тому же, использовать бумагу настолько бездарно надо ещё постараться! Можно ведь потратить её с пользой... на чистописание, например. Ведь чистописание — один из главных предметов в жизни любой панны! Оливиа на подобные выпады только качала головой. Близким подругам девочка уже рассказала о своём необычном предчувствии: она не вернётся в мир белолицых людей, которым уметь писать «чисто» важнее, чем вникать в то, что именно они пишут.

В маленькой головке Себастьянки ещё не поселились тяжёлые мысли о любви или особом предназначении — она просто подставляла лицо солнцу и радовалась каждому его лучику, слушала уханье Леса и наблюдала за любой букашкой, садящейся к ней на руки.

— Как же меня тревожит, сёстры, что пан ничего не сказал нам о гаданиях, — прервала молчание Себастьянка.

— Не зря взрослые боятся предсказаний. Может быть, они даже в них верят, — усмехнулась Оливиа, поправляя очередного журавлика, её волею превращённого в дракона. Она выпустила бумажного зверя на землю, чтобы магия воображения унесла его в далёкую волшебную страну, но вмешался ветер и отправил маленькую бумажную фигурку прямиком в костёр.

— Не говори глупостей, — поморщила носик Маргарита. — Судьбу предсказать невозможно. Проктор не хочет, чтобы мы тратили своё время на ерунду, вот и вся разгадка. Лишний раз говорить о ерунде — значит напоминать о ней.

— Понятно... — протянула Себастьянка, поправляя косички. Они то и дело расплетались. — Как–то ты криво завязала сегодня, панна Рита! Вчера лучше было!

— Потому что вчера я завязывала, — нахмурилась Оливиа.

— А позавчера хорошо было? — Маргарита вновь цокнула спицами.

— Хорошо, — кивнула младшая девочка. — Хотя знаешь, не помню! Может и плохо.

Маргарита вернулась к вязанию. Дни летели, осень приближалась, но тёплые носки девочка вязала быстрее.

— А истории интересные тогда рассказывали? — Себастьянка чуть наклонила голову, с интересом наблюдая, как сестра закрепляет нитку в последнем ряду. Всем было ясно, что интерес тут отнюдь не к вязанию.

Маргарита и Оливиа переглянулись. Делиться с младшей сестрой загадочными и мистическими происшествиями означало обречь себя на выслушивание глупых фантазий в ближайшие несколько дней.

— Была одна интересная. Про лешего... — робко сказала Маргарита, как будто не хотела, чтобы младшая сестра её услышала.

— Что за леший? — Себастьянка заметно оживилась. Ей надоело наблюдать за сёстрами и жителями деревни, которые целыми днями, неделями и месяцами занимаются одним и тем же: снуют туда–сюда, то есть работают. И ничего больше не делают.

— Леший — это дух, обитающий в Лесу и желающий тебя съесть. Говорят, больше чем человечину он любит только... — Оливиа призадумалась, — собачатину?

Маргарита рассмеялась, но вовремя спохватилась и прикрыла рот раскрытой ладонью. Не хватало ещё, чтобы другие воспитанницы подумали, что она много себе позволяет:

— Кто в здравом уме будет собачатину есть?!

— В здравом уме человек никого не будет есть, — хмыкнула Оливиа, — но в легенде говорится о поедании собак, это я тебе точно говорю.

— Фу, — Себастьянка закрыла лицо руками. — Гадость этот... леший!

— Может, леший тебя из Лесу тогда и вывел? — улыбка Маргариты стала шире. — Ведь никакого человека мы там не нашли, сколько наши доблестные спасатели не прочёсывали Лес.

— Олег точно не леший! Он собачатину не ел! — возмутилась девочка.

— Давился лепёшками из муки и опилок? — напомнила детали абсурдной истории Оливиа, скрестив руки на груди. — Если этот человек и был в лесу, то он ушёл... а приходил явно не для того, чтобы тебя спасти.

— Откуда ты знаешь? Если ты мне не веришь, а в лешего веришь, то что уж говорить! Хотя... Может он и леший, тогда всё точно сходится! Живёт в Лесу. Никто его не видит. Не видит же, да? — в качестве ответа обе девочки уверенно закивали, чтобы Себастьянке не пришлось снова идти в Лес и что–то доказывать. — Только никакой собачатины он не ест!

— Хорошо, хорошо, никакой собачатины, — пригрозила Лесу спицей Маргарита. Она закрепила нитку, закончив свежий носок с буквой «П». Снова красный.

***

Отужинали девочки супом с лепёшками. «Не из муки и опилок, но вкус такой же», — подтрунивала Оливиа.

Ужин выдался долгим. Проктор, вопреки ожиданиям, на него не пришёл.

За столом воспитанницы делились своими впечатлениями от трудного дня, рассказывали невероятные истории про то, кто и где потерялся, а потом обнаружился. Они смеялись, обмениваясь неожиданными открытиями о сельской жизни: например, их смущало отсутствие электричества. Они обсуждали эту «новость» уже несколько дней, наблюдая за реакцией деревенских, которые не понимали, как на это реагировать — и что такое «э-лек-три-чес-тво».

Одна из девочек, Ханна, придумала скатывать хлеб в шарики и кидаться ими в сестёр с помощью ложки. Конечно, если бы проктор увидел это безобразие, он бы наверняка заставил её извиняться перед Отцом несколько суток без продыху, но его рядом не было.

История про лешего как будто бы забылась. Однако что–то тревожило Себастьянку.

В Лесу кто–то завыл — волк или собака; девочка встрепенулась, как маленький цыплёнок, услышавший хищника, но любопытство взяло верх. Она выскользнула из–за стола и подала знак сёстрам:

— Скорее! Лешего ловить!

Кто–то за столом посмеялся — то ли от её глупой затеи, то ли чьей–то странной шутки, — и Оливиа и Маргарита отправились вслед за подругой без колебаний. Когда сёстры подошли к деревенской ограде, Себастьянки уже и след простыл. Они несколько минут всматривались в темноту Леса, ожидая, что увидят её силуэт, как только глаза привыкнут к темноте.

— Куда теперь? — Оливиа, уперев руки в боки, без особой надежды посмотрела на Маргариту. Та несколько колебалась, стоит ли сообщать проктору об этом досадном происшествии — втором за полтора месяца, — но ничего не ответила. Девочки, держась за руки, вошли в Лес.

Они звали Себастьянку, спрашивая у деревьев, кустов и травинок, слышит ли она их, видит ли она их. Себастьянка не отвечала, да и деревья оставались беспристрастны к их словам. Луна заходила всё выше, но её свет едва пробивался через густые кроны деревьев. Сёстры стали похожи на тени в мире живых.

Передвигаться как тени девочки из плоти и крови, разумеется, не могли. Хрустящие под ногами ветви, уханье совы, крадущиеся где–то волки действовали на нервы. Чем чаще они повторяли имя, тем больше оно утрачивало своё значение и терялось в шуме ветра, превращалось в слово. Позывное. Пустой звук. Такой же, как хруст, вой, шёпот...

— Себастьяночка, — тихо позвала Маргарита, — проктор нас, наверное, уже потерял. Неразумно было вот так уходить, никого не предупредив.

— Мы могли её догнать. Хотя чего уж говорить, задним умом все крепки, — Оливиа сложила руки в виде рупора и была готова снова закричать, но её насторожило сердитое ворчание из кустов. Если точнее, волчий рык.

Единственное, что блестело в темноте — это глаза: пять, десять или даже больше пар глаз наблюдали за девочками, кружились вокруг них. Сёстры жались друг к другу: Маргарита невольно пряталась за спиной Оливии, вцепившись в неё пальцами, влажными от пота и холодными от страха. Оливиа достала небольшое лезвие из кармана платья и одними губами попросила Отца помочь им... если он существует.

Маргарита что–то шептала про свою глупость, а её сестра искала пути к отступлению. Волки следили за каждым движением живых девочек. Или пока живых.

— Леший! Мы его рассердили! — голос Маргариты дрожал. — Давай встанем на колени и попросим прощения!

— Если мы умрём, то не успеем.

Путницы медленно пятились назад, в сторону деревни. Рычание стало более отчётливым, громким и понятным. У страха, как водится, глаза велики — и вместо десятка волков, мерещившихся в темноте, к ним вышел один гигантский. Он как будто прижался к земле, готовясь к прыжку.

Оливиа уставилась на волка во все глаза, чтобы запомнить свои последние минуты; она отчего–то подумала, что могла бы вытолкать сестру вперёд, а сама — убежать сломя голову, чтобы продолжить искать маленькую Себастьянку. Несчастная тут же отогнала эти мысли.

Маргарита всё ещё держала подругу за плечо и, крепко зажмурившись, сбивалась с прошения Отцу на причитания проктору. Девочка всё думала, что вернётся к нему — израненная или вообще мёртвая — и сёстры увидят её такой... жалкой...

Из тёмного Леса показалась лохматая голова: накрытая шкурой, но не медведь; с рогами, но не олень; с глазами, но не волчьими. «Монстр», — подумали девочки и плотнее прижались друг к другу. Авось не заметит!

Существо выпрыгнуло из кустов на четырёх лапах и завыло человеческим голосом. Сёстры заметили, что это и не лапы вовсе — чумазые руки с длинными ногтями. Человек в шкуре так убедительно выл, что волк заскулил и отступил обратно в темноту, откуда пришёл. Глаза в темноте потухли и стало темно.

Незнакомец поднялся в полный рост, сбросил накидку из шкур и показал своё истинное, вполне человечье лицо. Разве что глаза были немного раскосыми, дикими, Лесными.

— Вам разве не говорили, что ночью гулять запрещено? — пробасил спаситель. — Возвращайтесь в деревню. Там, наверное, заждались.

Незнакомец хотел уйти, раствориться в Лесной глуши, запутать следы, чтобы треск шагов слился с трескотнёй сверчков и уханьем птиц. Очередные ночные охотники раскрыли свои горящие глаза. Девочкам показалось, будто бы засипел недовольный ветер, дескать, отвлекают лешего от его священного долга, охраны Леса — дома с тысячами глаз, крыльев и лап.

Сёстры обменялись взглядами — мол, действительно леший, — и нырнули за ним в чащу.

— Подождите, пан. Разрешите нам задать один вопрос, — к Маргарите первой вернулся дар речи. — Наша подруга убежала в Лес. Мы вернёмся с позором, если не найдём её. Вы ведь знаете... что такое позор?

— Нас просто будут ругать, — уточнила Оливиа, исключив драматизм.

У девочек то ли от страха, то ли от холода дрожали колени, но они продолжали идти за хозяином Леса. Иногда он останавливался, рассматривал в темноте то, что они никак не могли увидеть. Даже звёзды за макушками деревьев им не показывались, как будто бы леший приказал им спрятаться.

— Искать заблудившихся — тоже моя работа, — как будто бы слегка разочарованно вздохнул их новый знакомый. Наконец, он остановился, осмотрел девочек с ног до головы и улыбнулся их грязным рукам, но белым воротничкам и выглаженным бантам. — Но помните, что в моей власти как распутать следы, так их и запутать, стереть, поэтому ведите себя хорошо и впредь идите за мной шаг в шаг.

Маргарита, не успев дослушать, согласно закивала, а Оливиа впилась взглядом в незнакомца, пытаясь прочитать, что за человек стоит перед ними. Пусть от него пахнет терпкими травами, сырой землёй, затхлыми шкурами, а всё–таки стоит леший на двух ногах. Значит — человек.

В деревне девочки его не видели, стало быть, им встретился один из тех странных людей, которых проктор любезно подвозил по дороге в Академию. Только ни на одного из них леший тоже не похож: слишком чистая речь и прямая осанка.

Оливиа увидела, что под шкурами у незнакомца — цветная рубашка, точно такая, как у проктора. Похоже, из Столицы. Особенное внимание девочки привлёк пояс, украшенный звенящими медными пластинами с травлёным узором.

Маргарита, вместо того чтобы разделить тревоги сестры, вообще не смотрела на их проводника, только в глубину Леса. Лёгкие у неё сделались совсем маленькими: она часто–часто дышала, а когда спутник обращал на них внимание, вообще задерживала дыхание и судорожно искала в пустой голове слова.

— Леший, придумаете тоже, — незнакомец широко и довольно улыбнулся, как будто необычное звание, придуманное девочками, ему льстило. Оливиа спрятала лезвие обратно в карман платья. Маргарита стыдливо прикрыла лицо рукавом. Она отчитывала себя: «Ну и дура! Дура! Как в такую глупость можно было поверить! В мои–то почти шестнадцать лет».

— Мы очень извиняемся, пан, — ответила Оливиа. Маргарита сильно сжала её руку, призывая помолчать. Тогда средняя сестра перестала держаться за старшую и спрятала руки в карманы. — Расскажите нам, кто же вы? Почему мы должны вам верить? Куда вы нас ведёте?

Спутник стушевался, когда дело дошло до объяснений; Оливии даже показалось, что он тихонечко заскулил.

— Полно так со мной разговаривать; я немногим старше вас. И мне встречалась ваша подруга. Она преследовала раненного щенка. Я и сам искал его, потеряв след у деревни. Туда нам, четверолапым, вход заказан.

— Почему? Вы ведь на двух ногах — или мы о вас просто мало знаем. Панове нам не рассказывают про жителей Леса. Боятся, — Оливиа зацепилась за эту мысль и не желала её отпускать. — Им в Лес тоже нельзя, я правильно понимаю?

— Днём они заходят, но не слишком далеко. Только до варса щатаг.

Любопытство Оливии разгоралось. Возможно, впервые с момента их приезда в её голове появились приятные мысли. Маргарита, однако, была настроена решительно, как будто внезапно отошла от долгого сна. Остановившись, она громко провозгласила:

— Немедленно ведите нас к Себастьянке, ради Матери и Отца!

— Мы как раз к ней идём, — стушевался леший. — Только не к Матери.

Теперь все трое шли молча: Оливиа боялась, что Лесной страж сменит милость на гнев или, что страшнее, Маргарита снова изобразит начальницу. Чего боялся их проводник — оставалось загадкой.

В воздухе повис странный запах — крови, как казалось сёстрам. Он становился всё более навязчивым.

Они долго шли; Маргариту разморило. Старшая сестра ощутимо смягчилась и даже почувствовала некую вину за свою вспыльчивость. Чтобы разрядить атмосферу, девочка изобразила удивление:

— И как Себастьянка с раненной ножкой смогла далеко убежать!

— Я не такое в жизни видел... — ответил цивилизованный леший, решив оборвать свою мысль на полуслове.

— Уходить вот так за воем, за щенком — глупо, — хмыкнула Оливиа.

— Вовсе нет! Намерение помочь — первый шаг по длинному пути доброты. А доброта глупой не бывает, — леший обернулся к девочкам. Обе выглядели замученными дорогой и не особо вдохновлёнными его речью. — Ладно, идёмте. Уже недалеко.

Путники быстро нашли Себастьянку там, где её оставил хранитель Леса. Она спала на поляне, завернувшись в широкий плащ, и никто не тревожил её сон. Рядом лежал маленький волчонок, иногда поскуливающий и лижущий руки своей новой хозяйке. Он был кроха — и совсем как плюшевый!

Маргарита бросилась к сестре, пытаясь разбудить её. Волчонок жалобно скулил, вторя сонной девочке. Оливиа осталась приглядывать за лешим. Он возвышался над ней, как глыба, и вонял кровью вперемешку с потом — однако девочка не испугалась: незнакомец был хорошим человеком, его выдавали блестящие от слёз глаза.

— Стриж со своими молодчиками вчера натравил на волчицу собак. Малыш лишился всей семьи, — в голосе великана прорезалась искренняя печаль, но услышать её могла лишь Оливиа. — Помочь ему — не в правилах Леса. Всё должно идти своим чередом, жить по неведомым людям естественным законам...

— Ах, вот как. Волчонок обязан умереть, потому что его семья умерла, я верно вас поняла? Или дело в том, что вы вмешались, когда нельзя, и теперь корите себя? Кого вам в этой истории больше жалко? — средняя сестра скрестила руки на груди. Она с прищуром посмотрела на лешего.

— Я не должен был вмешиваться...

— Тогда зачем вы так поступили? — Оливиа перевела взгляд на сёстёр, которые, крепко обнявшись, радовались воссоединению. Она слегка жалела, что не может позволить себе такую эмоциональность.

Себастьянка снова широко зевнула и, рухнув на плащ, задремала. Маргарита слегка виновато взглянула на Оливию, не понимая, что происходит. Щенок устроился между ними, положив мордочку на колени старшей сестры.

— Таков уж я, — после длительной паузы сказал леший. — Мы потом ещё поговорим. Сейчас мы пойдём через Лес. Запомни: нельзя останавливаться или оборачиваться — иначе вы пропадёте в Лесу навсегда.

— Ещё скажите, что мы превратимся в деревья от тоски.

— Такое раньше случалось, — глубокомысленно сообщил проводник. Слёзы исчезли, сменившись улыбкой.

Лесник подхватил на руки Себастьянку, которая так крепко спала, что ничего вокруг себя не замечала: ни яркого лунного света, ни липкой грязи на пальцах, ни запаха затхлой оленьей шкуры...

Когда вдали показались огни деревни, послышался радостный смех подруг и громкое возмущение проктора, девочки, подобрав юбки, бросились наперегонки: кто первый расскажет об их приключении? А кто сделает круглые глаза и приукрасит? А кто, собственно, скажет правду?..

Когда в деревне показался хозяин Леса, улыбки сошли с белых лиц; деревенские притихли, словно всю радость разом высосала тьма, живущая между вековыми дубами у ограды. Эн–Песковский, в отличие от своих названых братьев и сестёр, был рад видеть гостя и радушным басом пригласил его за общий стол. Пани Песковская жестом приказала продолжить застолье: заиграла музыка, молодые разбились по парам и пустились в пляс, как будто и не вышел из Лесу грязный чужак в лохмотьях.

Проктор всю ночь смотрел в темноту Леса сквозь огонь, ожидая возвращения девочек, а местные причитали: сейчас их найдёт и вернёт назад Лесной король. Так и вышло. Едва фигуры показались у деревенской ограды, наставник распорядился проводить ещё сонную, уставшую Себастьянку в кровать. Затем проктор подозвал к себе единственного, кто безропотно отвечал на все вопросы — пана Итака:

— Вы знаете этого молодого человека? Вот он, ведёт беседу со старостой.

— О, дева, глаза твои жгучи, а перси затянуты в шёлк, — заговорил Итак, глядя почему–то на проктора. Они несколько секунд оценивали друг друга (Евгений сдерживается, чтобы не выказаться о привычке местных напиваться до потери зрения). Пан Итак, откашлявшись, вполне уверенным, но дрожащим от волнения голосом продолжил. — Итак... достопочтенный пан, позвольте представить Вам Косиаса Яниновича, сына прошлого лесника, Пейрина Сильного, а точнее Лесного короля. Пейрин, мир его долгому дому, благоволение Леса его роду — прекрасный человек: он в лучшие годы одной рукой гнал стада оленей, а другой... э... короче, сильный был мужик! Видите, как получилось... Как бы сказать... Итак! Козьма недавно вернулся к нам из самой Столицы! Ах, Столица — убогие бетонные коробки! Алые шпили! Никогда, никогда не забуду Столицу!

— А вы там были? — недоумевал проктор.

— Грешен, бывал, — кивнул пан Итак. — Но разговор у нас не обо мне, а о Лесном сыне. Сохраните его оленей, Мать и Отец, пошлите нам в час нужды дождь, а в час удовольствия...

— Такого в Песни нет.

— Грешен, грешен, — заломил руки пан Итак, — оставим это, пан; давайте придаваться пьянству до самого утра. Даст Мать, проснёмся в обнимку с красоткой. И глаза её будут жгучи, и перси затянуты в шёлк...

Проктор пожелал собеседнику всего, что было в Песне, добавив от себя крохотное пожелание — поскорее протрезветь; пьяный Итак, тонкий, как шест, шатаясь между танцующими людьми, отправился к своей единственной. Но, прежде чем её найти, повторил заученную реплику эн–Песковскому, Косиасу и другим встречным мужчинам и женщинам.

Козьме подали лучшую трапезу, от которой он, согласно традиции, отказался; эна–Пековская велела подать рассол, муку и кукурузную кашу. Хранитель Леса оживился, расцеловал в обе щёки старосту и исчез там, откуда пришёл — только следы напоминали о присутствии большого, дикого существа на празднике жизни этих маленьких, но счастливых людей.