Акт I\2. Пропажа

Хирургический пинцет. А вот и анатомический. Ножницы для разрезания с узким лезвием. Резекционный нож. Остроконечный скальпель. Ампутационный нож. Кровоостанавливающие щипцы. Ничего не забыл?

Серый халат поверх красной рубашки. Можно долго не стирать. Никто не заметит. Да и некому.

На столе лежит тело девочки, на вид — лет восьми. Чтобы попасть в вену, пришлось постараться — руки тонкие. Кровь еле бежит. Недоедает? Истощена? Возраст?.. Откуда взялась? Хотя какая разница.

Ноги и руки крепко зафиксированы. Он уже не раз проверял — ещё никто не вырывался. А что, если?.. Нет, никто не приходил в сознание. Если приходил — не мучился. Хотя это многоразовая иголка, всякое может быть.

Ещё раз: хирургический и анатомический пинцеты, ножницы для разрезания, ещё с узким лезвием...

Мужчина рассекает плоть вдоль большеберцовой кости. Девочка не просыпается. Процедуру решено продолжать.

Он делал это уже несколько раз — отделял мясо от костей. После завершения «операции» убийце приходится дезинфицировать не только инструменты (это скорее привычка), но и свои внутренности: так руки меньше дрожат и легче забыть последнее дыхание несчастного — тот момент, когда из тела выходит душа. Если, конечно, душа существует. Нет, не так: если бы душа существовала, он бы чувствовал угрызения совести. Но мучитель уже много месяцев их не ощущает.

Что такое, в сущности, душа? Зачем она нужна, когда живёшь один на много миль окрест, а каждый, кто ещё жив, норовит плюнуть в твою сторону, вознести молитвы мстительным божкам и убежать сверкая пятками? Что такое душа, когда в избе холодно, а желудок каждый день ноет от голода?.. Может, она испаряется с дыханием? Пустые размышления. Некогда мужчина считал, что именно способность мыслить выделяет человека из ряда приматов.

Наивный.

В этот раз ему не везёт — после второго надреза девочка дёргается и кричит. Иначе говоря, просыпается. Мучитель сотрясается всем телом и издаёт странный звук, похожий одновременно на вздох облегчения и разочарования. Если бы жертва не была привязана к холодному столу, то, наверное, пошутила бы: закрякал ваш «доктор».

— Мама? Папа? Не уходите! Заберите, заберите с собой! Больно, больно! — девочка мотает головой, не в силах стянуть мешок.

Человек шипит: «Тиш–ш–ше». Он сбрасывает с себя халат и перчатки, кидает грязную маску на пол, инструменты с лязгом отправляет в сундук. Он хватает первое, что попадается — примус. Нет, второе — молоток.

Проходит несколько долгих секунд, пока он снимает с её головы мешок. На лице у неё — ни морщинки, ни слезинки. Девочка смотрит на него большими зелёными глазами, машет рыжими ресницами и, кажется, не замечает ни молоток, ни кровь. Судя по её взгляду, направленному куда–то вдаль — ей вообще всё безразлично.

— Вы пришли меня спасти? — будто спросонья поинтересовалась его жертва. — Напрасно. Я хотела ещё немного побыть с папой и мамой...

Неизвестный замялся. Он промямлил что–то про «на самом деле», но оправдательная речь закончилась на стадии мысли. В груди кольнуло. Неужели совесть?..

Напористая гостья потребовала незамедлительного и краткого ответа:

— Так вы пришли меня освободить или нет? У меня, видите, ножка поранена. Хотя стойте, чего это она поранена?

— Не знаю, — пожал плечами незнакомец, — я тебя такой нашёл.

Под тяжестью её расфокусированного взгляда он медленно опускал молоток, примеряясь, с какой стороны удар придётся наверняка. С каждой секундой инструмент становился всё тяжелее, а идея казалась хуже и хуже.

Девочка продолжала донимать его вопросами:

— Это ваш дом?

Он ответил, дескать, его.

— А почему такой убогий?

— Твой лучше?!

— Нет, — покачала головой гостья. — Мой дом сгорел во время войны. И тётя отдала меня в академию, где мне «будет очень хорошо». Там всё так же... убого.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Затем человек опустил молоток и принялся дрожащими пальцами отвязывать несчастную, которая не только отказалась от любого сопротивления, но и никак не реагировала на его жалкие попытки помочь.

Она безо всякого интереса наблюдала, как скрипят кожаные ремни, когда их пытаются то ли расстегнуть, то ли разорвать. Ей казались смешными дрожащие руки незнакомца, а собственная нога — чужой.

— Как тебя зовут? — поинтересовался горе–спасатель.

— Себастьянка. А вас?

Он что–то пробурчал себе под нос.

— Приятно познакомиться, — девочка сделала небольшую паузу. — Так вы пришли меня спасти? Кто–то очень хотел, как видите, меня убить...

— Если кто–то чего–то и хотел, то только одного: чтобы ты сама умерла, — продолжал бубнить человек в красной рубахе.

— Говорите громче, вас плохо слышно. Вы умеете раны зашивать?

— Умею.

— Инструменты знаете, где лежат?

— Знаю.

— Так значит... это вы хотели меня убить.

Себастьянка попыталась сесть. Этот человек даже сделал попытку помочь ей, подставив плечо, но девочка оттолкнула его. Медленно её лицо наливалось кровью, а глаза — слезами.

— Если я засну, то умру?

— Могу прочитать тебе сказку, — закивал знакомый незнакомец.

Изо всех сил Себастьянка замотала головой. Она рассказала ему, как расстроятся из–за её побега сёстры, проктор будет всех ругать, а пани Сабина заставит стоять на горохе целые сутки...

Гостья то сидела, то лежала, то каталась по столу, рассказывая свою трогательную историю. За это время жилец успел выпить чаю, приготовить пирожки из муки и опилок, а также продезинфицировать инструменты. Его вдруг заинтересовала книга, покрытая годовалым слоем пыли, паутина по всей избе и даже грязь и кровь на полу. Изба засияла чистотой — впервые за вечность, что он тут живёт — а Себастьянка всё продолжала причитать.

— Ты сегодня ляжешь спать или как?! — не выдержал он.

— Но я же тогда умру...

Он закрыл лицо руками:

— Ладно, продолжай.

После завершения рассказа, девочка гордо замолчала, приосанившись, как полагается воспитаннице академии. Несостоявшийся убийца вернул ей верхнее платье, воротник и даже обработал рану, неаккуратно зашив чёрной нитью.

За время, проведённое в избе, Себастьянка успела осмотреться. В полумраке она видела, как много вокруг зеркал и книг, порой заменяющих хозяину мебель, а также основание кровати и ножку стола...

Дело шло к ночи.

— Ты на редкость утомительная девчонка, — с досадой произнёс хозяин избы, — и поэтому я тебя отпущу.

— Не надо, — отмахнулась несчастная, уронив голову на руки. — Мне и здесь хорошо. Взрослые увидят меня и ругать будут, что убежала. А у вас тут, конечно, не санаторий... и есть вам почти нечего, но с голоду же не умерли...

Себастьянка чуть наклонила голову, ожидая, что скажет её похититель.

— Нет, здесь ты жить не будешь!

— Вы что, на улицу меня выставите?

— Да! Да, да и ещё раз да! — поразившись такой простой и вместе с тем гениальной мысли, человек всплеснул руками. — Именно этим я собираюсь заняться, когда ты, наконец, соизволишь дать мне полсекунды, чтобы произнести одно–единственное слово! Слово это будет — «выметайся»!

Себастьянка сползла со стола, схватила свою шляпу и в два счёта оказалась у двери. Хоть она и не чувствовала боли, но кровавый след не давал забыть о её ране.

— Вы хотите меня выкинуть?! Так я сама уйду! — девочка хотела покинуть избу так быстро, насколько ей позволяла травма, но вдруг замерла, уставившись на стол. Она заметила какие–то бумажки, испещрённые неровным почерком: сбивчивым, с разной длиной, шириной и высотой букв, пляшущим со строки на строку. В графе «имя» кто–то вписал длинное слово на «О». — Я всем расскажу, как вы со мной обошлись! Вы... Вы... Буду называть вас Олег, вот! Ещё встретимся, Олег. До свидания!

Новоиспечённый Олег закатил глаза, накинул дождевик и молча указал на дверь. Девочка подчинилась. К удивлению Себастьянки, они вместе побрели в неизвестном направлении втроём — ломаная фигура в плаще, девочка в широкополой шляпе, хромающая на тонкую ножку, и свет фонаря.

— А куда мы идём? — спросила Себастьянка, чураясь тишины.

— Узнаешь.

— А это далеко?

Мучитель повторил свой ответ. Путница пыталась задать ещё несколько вопросов, но Олег был непреклонен:

— Только попробуй открыть рот снова, и я брошу тебя здесь. Останешься невеждой.

Кажется мысль о том, чтобы оставить маленькую девочку совсем одну в Лесу, приводила Олега в восторг. Развернулся бы и продолжил жевать сено, пауков и даже позволили себе съесть гриб. Белый. Зато какой! Боровой! С толстой ножкой и коричневой шляпкой. Пусть червивый, так белка больше.

Вдруг они остановились посреди всеобъемлющей тьмы. Олег прикрутил свет фонаря. Себастьянка почти ничего не видела, но слышала голоса в отдалении.

— Вон там деревня — катись!

— Я настолько круглая?.. — то ли удивилась, то ли обиделась Себастьянка, но Олега и след простыл.

Впереди — неясные голоса. Позади — неизвестность. Всё громче и отчётливее становятся крики, чей–то беспокойный смех. Она его узнала! Это... это же... проктор, он ищет её! Значит, Маргарите точно влетело...

Себастьянка побежала навстречу, что было духу, да так, что ботиночек слетел, нога хрустнула, проклятая рана раскрылась, а чулок зацепился за ветку. Он как будто тянул её вниз, в мягкую землю, обжигающую края свежей раны. Тогда девочка закричала, замахала руками и даже шляпой, лишь бы привлечь внимание и не оставаться одной в Лесу.

В какой–то момент Себастьянка почувствовала першение в горле и поняла, что не сможет больше издать ни звука. Она услышала скрип и замерла, раздумывая, вернулся ли за ней Олег. А если и вернулся — ради того, чтобы закончить своё мерзкое дело, или из–за голоса совести? Девочка могла только слушать: скрип–скрип. Вдалеке, вроде бы, маячили фигуры, но она не могла разобрать, сколько их, кто они. Только смутно надеялась не заснуть.

Хотя какая уже разница...

Первое, что она услышала, прикрыв глаза — голос проктора. Первое, что почувствовала — его руки. Он просил девочку смотреть на него, на свет, вдаль, куда угодно, только бы она ответила на его роковой вопрос: что произошло?..

За спиной Евгения стояли девочки. Жалась к наставнику, потупив взгляд, Маргарита. Из толпы вынырнула Оливиа — она больно стиснула тонкое запястье Себастьянки в поисках пульса. Слишком много читает про медицину, подумал проктор, но мешать ей не стал.

— Зачем? Зачем ты убежала?! — проктор так крепко прижимал её к себе, что сёстрам только и оставалось, что шушукаться между собой.

Себастьянка перестала понимать, что происходит, почему небо побелело и превратилось в какой–то потолок. Вопрос проктора же стоял в её ушах до тех пор, пока сухие губы не смогли ответить:

— Что тут непонятного? Я хотела увидеть своих родителей... и увидела...

Проктор, который не отходил от больной ни на шаг, лишь покачал головой. Страх Себастьянки отступил, и она улыбнулась своей тихой радости: в глубине Леса её ждали родители. И будут ждать.

— Мне нравится, что ты улыбаешься, — Евгений постарался изобразить улыбку, вероятно, не вполне понимая слова подопечной. Но ему и не нужно их понимать.

Из окна Себастьянка увидела маленькую деревню, её странных жителей, толкающих жёлтый автобус. Он запачкался в грязи до самой крыши. Лишь разноцветные портфельчики внутри напоминали о прошлой жизни.

— Отдыхай и ни о чём не беспокойся. Мы здесь ненадолго, — Евгений взял её руку в свою, стараясь согреть.

— На несколько месяцев, — прошептала Себастьянка.

— Нет, я постараюсь управиться поскорее. Я отвезу тебя к врачу, даже не переживай, — проктор говорил настолько уверенно, что девочка не стала его разочаровывать. Она чувствовала, что так скоро эта история не закончится, ведь Лес никого так просто не отпускает.