От ненависти до любви и обратно

ЛАЛИСАВозраст: 22 годаСтатус: наследная принцессаКоролевство: Валерия (южное морское королевство, богатое торговлей и портами)Семья: единственная дочь короляПоложение: официальная наследница тронаЧОНГУКВозраст: 24 годаСтатус: наследный принцКоролевство: Эйрдан (северное королевство, известное сильной армией и крепостями)Семья: старший сын короляПоложение: будущий правитель———————

Валерия всегда пахла солью, пряностями и свободой. Десятилетняя Лалиса, запыхавшаяся от бега по набережной, обернулась и звонко рассмеялась, глядя на своего спутника.​Двенадцатилетний Чонгук, приехавший с сурового Севера вместе с посольством отца, выглядел в своём тяжелом камзоле совершенно неуместно среди залитых солнцем террас. Но его глаза, обычно холодные, как льды Эйрдана, сейчас горели азартом.​— Ты не сможешь поймать меня, северный принц! — крикнула Лиса, перепрыгивая через невысокую каменную ограду.— В Эйрдане говорят, что от судьбы не убежишь, — Чонгук наконец настиг её у самого края обрыва, где море с шумом разбивалось о скалы. Он схватил её за руку, и они оба, тяжело дыша, повалились на мягкую траву.​Тогда они ещё не знали, что через несколько лет границы между их королевствами закроются, а их имена станут синонимами ненависти для обоих народов...

Лето в Валерии казалось бесконечным, и для маленькой Лалисы оно всегда ассоциировалось с приездом северной делегации. Пока короли в залах, пропахших ладаном и старым пергаментом, обсуждали торговые пошлины и морские границы, принцесса и принц создавали свой собственный мир.​Чонгук был для Лисы окном в другой мир — мир снежных бурь, неприступных каменных крепостей и воинов в медвежьих шкурах. Он рассказывал ей, как в Эйрдане звёзды кажутся ближе, а небо по ночам переливается зелёным огнем. В ответ Лиса учила его не бояться глубины.​— Смотри, Чонгук! Если затаить дыхание и нырнуть под ту скалу, можно найти розовые ракушки, — Лиса, в легком шелковом платье, которое уже давно было испачкано в песке, тянула его за руку к кромке воды.​Чонгук, привыкший к тяжелым сапогам и тренировкам с деревянным мечом под присмотром суровых наставников, поначалу робел перед бушующей стихией юга. Но рядом с Лисой он чувствовал себя по-другому. Она была единственной, кто не смотрел на него как на «будущего правителя», требующего идеальной выправки. Для неё он был просто Чонгуком, который иногда спотыкался на скользких камнях.​Один из их любимых дней наступил, когда они сбежали с официального пира. Спрятавшись в старом гроте, который Лиса считала своим секретным убежищем, они разожгли маленький костер.​— Мой отец говорит, что Валерия — это сердце торговли, — тихо произнес Чонгук, подбрасывая щепки в огонь. — А мой наставник говорит, что мы должны защищать вас своей армией, потому что у вас её почти нет.​Лиса фыркнула, поправляя выбившуюся прядь темных волос.— Нам не нужна армия, чтобы сражаться. Море защищает нас само. Но если кто-то нападет на Эйрдан, я пришлю вам самые быстрые корабли с лучшими лекарями.​Чонгук посмотрел на неё серьезно, не по-детски. Он достал из-за пазухи небольшой нож с рукоятью из оленьего рога — подарок деда.— Давай поклянемся, Лиса. Что бы ни случилось между нашими отцами, мы всегда будем на одной стороне.​Они обменялись «сокровищами»: Лиса отдала ему свой кулон с редким черным жемчугом, а он оставил ей тот самый нож. В тот вечер, под шум прибоя, им казалось, что мир взрослых — с его политикой, жадностью и старыми обидами — никогда не сможет коснуться их.​Чонгук научил её стрелять из лука, удивляясь её меткости, а Лиса научила его читать карту звездного неба над океаном, по которой ориентировались моряки Валерии. Они были как две части одной карты, которые идеально дополняли друг друга.

Дни в Валерии тянулись сладко, как густой горный мёд. Для десятилетней Лалисы это лето стало особенным не из-за бесконечных праздников во дворце, а из-за присутствия молчаливого и поначалу хмурого мальчика с Севера.​Чонгук привыкал к югу тяжело. Его кожа, не привыкшая к такому яростному солнцу, быстро покраснела, а расшитые золотом камзолы казались ему пыточной камерой. Лиса видела это и, вопреки всем правилам этикета, однажды утром просто притащила ему простую льняную рубашку, стащенную из прачечной для слуг.​— Надень это, — скомандовала она, ворвавшись в его покои без стука. — В твоих нарядах ты похож на запеченную рыбу. Мы идем к старым докам.​Чонгук хотел было возмутиться — принцу Эйрдана не подобало носить обноски, — но встретившись с её решительным взглядом, лишь вздохнул и послушно переоделся. В тот день они впервые по-настоящему сбежали от надзора стражи.​Старые доки Валерии были местом, где оживали легенды. Там пахло смолой, гниющим деревом и приключениями. Лиса знала каждый потайной ход между штабелями кедровых досок. Она учила Чонгука различать корабли по цвету парусов и звону рынды.​— Видишь тот фрегат? — шептала она, притаившись за огромной бочкой с пряностями. — Он пришел с Островов Тумана. Говорят, там живут люди, которые умеют дышать под водой.— Сказки для нянек, — фыркал Чонгук, хотя сам не сводил глаз с резного носа корабля в виде морского дракона. — В Эйрдане верят в сталь и холод. Магия — это оправдание для слабых.​Лиса лишь загадочно улыбалась в ответ. Она взяла его за руку и повела к самому краю причала, где вода была такой прозрачной, что были видны стайки серебристых рыб.​Их дружба крепла в этих вылазках. Чонгук, который дома видел лишь суровые тренировки с мечом и бесконечные уроки стратегии, рядом с Лисой начал замечать красоту момента. Он учил её твердо стоять на ногах и не закрывать глаза, когда на тебя несется воображаемый противник. Лиса же открывала ему мир, где не нужно было каждую секунду быть воином.​Однажды вечером, когда небо над Валерией окрасилось в багровые и фиолетовые тона, они сидели на террасе, свесив ноги в пустоту.— Отец говорит, что скоро мы уедем, — тихо произнес Чонгук. Он вертел в руках небольшой гладкий камень, который Лиса подарила ему утром. — Он злится. Говорит, что ваш король слишком много требует за проход наших судов.​Лиса замерла. Она знала, что взрослые часто спорят, но ей всегда казалось, что это их, детского мира, не касается.— Мы всё равно будем видеться, — уверенно сказала она, хотя в груди неприятно кольнуло. — Я буду писать тебе письма. Самые длинные в мире.— На Север письма идут месяцами, Лиса. А зимой дороги и вовсе закрыты льдом.​Она повернулась к нему, и в сумерках её глаза блестели ярче, чем огни маяка в порту.— Тогда мы просто будем помнить. Каждую секунду этого лета. Пока не встретимся снова.​Чонгук ничего не ответил, но крепче сжал её ладонь. В тот момент они были уверены, что их верность друг другу сильнее любых границ. Они не знали, что скоро их отцы обменяются не письмами, а угрозами, и первое семя вражды упадет на благодатную почву их юных, еще не окрепших сердец.

Прощание наступило внезапно, словно шторм, который никто не разглядел на горизонте. В то утро воздух в Валерии был непривычно тяжелым, а море — тихим и зловещим, цветом напоминающим остывшую сталь.​Король Эйрдана, отец Чонгука, вышел из тронного зала с лицом, белым от ярости. Переговоры о торговых путях, которые длились неделями, закончились оглушительным провалом. Лалиса, прятавшаяся за высокой колонной в галерее, видела, как стража северян начала поспешно собирать сундуки, а матросы на их флагмане суетливо разворачивали паруса.​Она нашла Чонгука на их месте — на самом дальнем причале, где они еще вчера строили планы на будущую весну. Он стоял к ней спиной, облаченный в свой парадный северный доспех, который теперь казался непомерно тяжелым для двенадцатилетнего мальчика.​— Чонгук! — окликнула она его, задыхаясь от бега. — Вы уезжаете? Но ведь еще целая неделя...​Он обернулся. Его взгляд, еще вчера теплый и озорной, теперь был затуманен чем-то горьким. Он смотрел на неё, но словно видел не подругу, а часть того мира, который его отец только что назвал «предательским».​— Король Валерии нарушил слово, Лиса, — голос Чонгука звучал непривычно сухо, он подражал интонациям своего отца. — Мой наставник говорит, что южанам нельзя доверять. Вы торгуете всем, даже честью.​Лиса замерла, словно её ударили. Она сделала шаг вперед, пытаясь взять его за руку, но он инстинктивно отступил назад, к своим воинам.— Это неправда! Наши отцы просто поссорились из-за золота, мы-то здесь при чем? Ты ведь обещал...​— Обещания детей ничего не стоят, когда речь идет о короне, — отрезал он, хотя его пальцы дрожали, сжимая рукоять кинжала — того самого, с рукоятью из оленьего рога.​В этот момент прозвучал призывный рог. Корабль Эйрдана давал сигнал к отплытию. Стражники мягко, но настойчиво подтолкнули принца к трапу. Лиса стояла на краю причала, чувствуя, как теплый ветер Валерии внезапно сменился холодным порывом с моря.​— Чонгук! — крикнула она вслед, когда он уже ступил на палубу. — Я буду ждать! Я не забуду!​Он не обернулся. Он стоял на корме, глядя на удаляющийся берег, и Лиса видела только его прямой силуэт, который с каждой минутой становился всё более чужим. Она не видела, как в ту же секунду Чонгук крепко зажмурился, сглатывая подступивший к горлу комок, и как он до боли впился ногтями в ладони, чтобы не сорваться и не прыгнуть обратно в воду, к ней.​В тот вечер Валерия впервые показалась Лисе пустой. А на Севере, в каюте корабля, Чонгук долго смотрел на карту с нарисованными монстрами, прежде чем спрятать её на самое дно своего сундука.​Дружба закончилась. Началось время тишины, которая за годы превратится в глухую стену ненависти.

Первый год после отъезда Чонгука Лалиса прожила в ожидании. Каждое утро она выходила на ту самую террасу, вглядываясь в горизонт, надеясь увидеть паруса с эмблемой северного волка. Она верила, что их дружба — это нечто незыблемое, что политика — это просто шум, который утихнет.​Она писала ему. Сначала это были длинные, путаные письма на дорогой бумаге, пахнущей жасмином. Она рассказывала, как расцвели сады, как она научилась управлять маленьким яликом и как ей не хватает его ворчания по поводу южной жары.​«Чонгук, отец говорит, что Эйрдан закрыл порты для наших купцов. Но ты ведь знаешь, что это глупость. Приезжай, когда выпадет первый снег, я покажу тебе, как море светится по ночам...» — писала она в своём первом письме.​Она отдала его официальному гонцу. Ответа не пришло.​Через полгода она написала снова. Письмо было короче, в нем было больше вопросов и тихой тревоги. Она спрашивала, не забыл ли он её голос. Она вкладывала в конверт засушенный лепесток апельсинового цвета.​Ответа снова не было.​На третий год, когда Лисе исполнилось тринадцать, до Валерии дошли слухи: молодой принц Чонгук впервые вышел на поле боя против мятежных племен Севера и проявил «истинную холодную доблесть». Рассказывали, что он стал молчаливым, жестким и ни разу не упомянул о своём лете на юге.Стук тяжелых сапог по мрамору галереи эхом отдавался в ушах Лалисы. Она стояла у окна, сжимая в руках то самое письмо, которое собиралась отправить с утренним кораблем. Ей было почти пятнадцать — возраст, когда в Валерии девушки уже считались невестами, но в душе она всё ещё была той девчонкой с причала.​Дверь в её покои распахнулась без предупреждения. Король вошел стремительно, его плащ, подбитый горностаем, казался слишком тяжелым для душного южного вечера. Лицо отца было багровым от гнева, а в руках он сжимал свиток с гербом Севера — оскаленной мордой волка.​— Всё ещё мараешь бумагу, Лиса? — голос отца прозвучал как удар бича. Он выхватил письмо из её пальцев, даже не взглянув на адрес. — Ты пишешь наследнику Эйрдана. Принцу, который неделю назад приказал взять на абордаж нашу «Золотую лань».​Лиса вскинула голову, чувствуя, как кровь отливает от лица.— Это не может быть правдой, отец. Чонгук… он не воин. Он ненавидит насилие, он сам говорил мне…​Король горько рассмеялся, швырнув северный свиток на стол перед дочерью.— Твой «Чонгук» вырос, Лиса. Пока ты здесь грезишь о ракушках и прогулках под луной, он учится убивать наших людей. Читай! Это официальный ответ его отца на нашу жалобу.​Лиса дрожащими руками развернула пергамент. Строки плыли перед глазами, но смысл был ясен: «Валерия — гнездо воров и спекулянтов. Любое судно под вашим флагом, вошедшее в северные воды, будет считаться вражеским. Мой сын, принц Чонгук, лично проследит за исполнением этого указа».​— Лично, — повторил король, вплотную подходя к дочери. Он положил тяжелые руки ей на плечи, и Лиса почувствовала, как под этим грузом она словно становится меньше. — Посмотри на меня, дочь. Ты — единственная наследница Валерии. Твой долг — защищать этот берег. А ты тратишь время на чувства к тому, кто первым вонзит меч в твою грудь, если ему прикажут.​— Он не такой, — прошептала Лиса, хотя голос её сорвался. — Он обещал мне. Мы клялись...​— Клятвы детей — это пыль под копытами боевых коней, — отрезал отец. — Послушай меня внимательно. Вчера в порту высадились выжившие с «Золотой лани». Они рассказали, как северяне смеялись, когда топили наши товары. Они сказали, что молодой принц даже не взглянул на капитана, который молил о пощаде. Он просто отвернулся. Ему плевать на тебя, Лиса. Ты для него — лишь досадное воспоминание о слабом лете на юге.​Отец взял со стола свечу и поднес её к письму Лисы. Пламя жадно вгрызлось в бумагу.— Выбирай сейчас, — в глазах короля светилась холодная решимость. — Либо ты остаешься этой жалкой девчонкой, которая ждет принца, который её предал, либо ты становишься львицей Валерии. Твои письма не доходят до него, Лиса. Их сжигают в Эйрдане, даже не вскрывая. Для них ты — пустое место.​Лиса смотрела, как чернеет бумага, как исчезают слова о том, что она всё еще хранит его подарок. Боль в груди была такой острой, что хотелось кричать, но она лишь сжала зуи. Слова отца о том, что её письма даже не читают, ударили больнее всего.​— Он действительно… лично командовал? — тихо спросила она, глядя на пепел.​— Да. И он не пощадил никого.​Король удовлетворенно кивнул, видя, как в глазах дочери гаснет последний теплый огонек и загорается что-то новое — острое и темное.— С завтрашнего дня ты начнешь учиться у генерала Ким. Больше никаких платьев и прогулок. Если Чонгук хочет видеть в нас врагов — мы станем его самым страшным кошмаром.​Когда отец вышел, Лиса не заплакала. Она подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Она поняла одну вещь: Чонгук не просто уехал. Он стер её из своей жизни, заменив её дружбу на холодную сталь своего Севера.​Она медленно сняла с запястья кожаный браслет, который он подарил ей когда-то, и не глядя бросила его в камин.​— Ты прав, отец, — произнесла она в пустоту. — Обещания детей ничего не стоят.Утро в Валерии больше не начиналось с криков чаек и запаха свежих фруктов. Для Лалисы оно начиналось в пять часов утра на холодном каменном полу тренировочного зала, под ледяным взглядом генерала Ким.​— Принцесса, вы снова медлите, — голос генерала звучал как скрежет металла. — На Севере не ждут, пока вы поправите прическу. Там бьют сразу в горло.​Лиса, тяжело дыша, поднялась с колен. Её ладони были стерты в кровь от рукояти тяжелого учебного меча, а по всему телу цвели синяки. Она больше не носила шелка. Теперь её кожей стала жесткая кожа доспеха, а её единственным украшением — шрам на предплечье, полученный на второй неделе тренировок.​— Еще раз, — коротко бросила Лиса, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.​Она училась быть жестокой. Сначала это давалось с трудом: ей было жаль спарринг-партнеров, ей было тошно от вида крови на тренировочном плацу. Но каждый раз, когда в её сердце шевелилась жалость, она вспоминала слова отца: «Он даже не взглянул на капитана, который молил о пощаде». Она представляла лицо Чонгука — не того мальчика из грота, а холодного принца-палача, о котором шептались в порту.​Через год Лиса перестала улыбаться слугам.Через два — она собственноручно казнила первого шпиона Эйрдана, пойманного в черте города. Она смотрела ему в глаза, пока жизнь покидала их, и не вздрогнула. В тот вечер она долго смотрела на свои руки, но не нашла на них ничего, кроме холодной решимости.​— Сердце — это балласт, принцесса, — учил её генерал. — Море топит тех, кто слишком тяжел от чувств. Будьте как вода: холодной и беспощадной.​Лалиса стала тенью в собственном дворце. Она часами просиживала над картами, изучая слабые места северных крепостей. Она выучила все течения, все скалы, у которых могли разбиться вражеские корабли. Она знала Эйрдан лучше, чем свою спальню, но теперь эта страна была для нее не «сказкой со звездами», а целью на прицеле.​Однажды, когда ей исполнилось двадцать, отец вошел в её кабинет и положил на стол отчет о новых бесчинствах на границе.— Они захватили наш южный форт, Лиса. Половина гарнизона убита. Говорят, принц Чонгук лично возглавил штурм.​Лиса даже не подняла глаз от карты. Она лишь сильнее сжала перо, так что оно хрустнуло в её пальцах.— Сколько их было? — спросила она голосом, в котором не осталось ни одной теплой ноты.— Три сотни.— Мы отправим пять сотен, — она наконец посмотрела на отца, и тот на мгновение отвел взгляд, пораженный тем, насколько мертвыми стали глаза его единственной дочери. — Я сама поведу флот. Я хочу видеть, как горит их знамя.​Она больше не ждала писем. Она ждала только одного — момента, когда её клинок встретится с его клинком. Она хотела посмотреть ему в глаза и спросить, стоило ли его «предательство» того, во что она превратилась.​Валерия больше не пахла солью и свободой. Теперь она пахла порохом и жаждой мести. Принцесса Лалиса, которую когда-то любил народ за её смех, превратилась в официальную наследницу трона, чьё имя заставляло врагов бледнеть.

Эйрдан. Северные пределы.​Двадцатичетырехлетний Чонгук стоял на зубчатой стене крепости железных скал. Ветер здесь был таким колючим, что казалось, он срезает кожу, но принц даже не поправил меховой воротник своего черного плаща. Его лицо, когда-то мягкое и открытое, теперь напоминало посмертную маску: острые скулы, плотно сжатые губы и глаза, в которых застыла вечная мерзлота.​К нему подошел адъютант, склонив голову в глубоком поклоне.— Мой принц, разведка докладывает: южный флот вышел из гавани Валерии. Они идут к Спорным островам.— Кто командует? — голос Чонгука был низким и ровным, без единой эмоции.— На флагмане замечен личный штандарт принцессы Лалисы. Она сама ведет корабли, мой принц.​Чонгук на мгновение замер. Его пальцы, облаченные в стальную перчатку, до хруста сжали каменный парапет. Лалиса. Имя, которое он запретил себе произносить десять лет назад, ударило его под дых сильнее, чем любой вражеский клинок. В памяти на долю секунды вспыхнул золотой песок и звонкий смех, но он тут же раздавил это воспоминание, как ядовитое насекомое.​— Принцесса, значит, — почти шепотом произнес он. — Она наконец-то решила выйти из тени своих садов.Он обернулся к адъютанту. Его взгляд был абсолютно пустым.— Готовьте «Левиафан». Мы встретим их у Рифа Слез. И передайте капитанам: никакой пощады. Южане понимают только язык стали.​Он не сказал, что в его потайном ящике стола всё ещё лежит пожелтевшая карта с нарисованными монстрами. Он просто развернулся и пошел прочь, чеканя шаг по ледяным плитам. Он готовился убить ту, которую когда-то обещал защищать.​Валерия. Южное море.​На борту «Морской львицы» Лалиса вносила последние правки в план атаки. Ей было двадцать два, и она была воплощением опасной красоты. Волосы, собранные в тугую косу, не мешали обзору, а на бедре покоился клинок, который она затачивала каждое утро лично.​— Ваше Высочество, — штурман вошел в каюту, — эйрданский флот замечен на горизонте. Их ведет лично наследный принц.​Лиса медленно подняла голову. В свете масляной лампы её глаза казались янтарными, хищными. Она ждала этого момента десять лет. Десять лет она выжигала в себе ту девочку, которая плакала над неоправданными письмами.​— Чонгук здесь, — она произнесла его имя так, словно пробовала на вкус старое, горькое вино. — Наконец-то.​Она подошла к зеркалу и нанесла на скулы две полосы боевой раскраски из сока редких морских растений.— Он думает, что встретит ту же слабую девчонку, которая дарила ему ракушки, — Лиса усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любого проклятия. — Пусть готовит саван для своего Севера. Сегодня море окрасится в красный.​Она вышла на палубу. Ветер развевал её алый плащ, и матросы, видя свою принцессу, обнажали мечи в едином порыве. Лалиса смотрела вперед, туда, где среди тумана проступали черные силуэты эйрданских драккаров.​В её голове не было ни капли страха. Только холодный расчет и ледяная ненависть. Она готовилась встретить врага. Она готовилась встретить свою первую и единственную любовь, чтобы навсегда поставить в этой истории точку из крови.Туман над Рифом Слез был таким плотным, что казалось, его можно трогать руками. Лалиса стояла на носу «Морской львицы», вцепившись пальцами в холодные перила. Ее сердце билось в неровном ритме барабанов, бьющих тревогу где-то внизу, в трюме. Она знала, что он там. Среди этих серых теней, на одном из черных кораблей, которые медленно окружали ее флот.​— Принцесса, видимость почти нулевая, — прошептал штурман, но Лиса лишь качнула головой.— Он не будет ждать, пока туман рассеется. Он любит нападать из темноты.​И она оказалась права. Глухой удар сотряс палубу, когда тяжелый абордажный крюк вонзился в дерево прямо у ее ног. Затем еще один. И еще. Из тумана, как чудовище из бездны, выплыл нос эйрданского флагмана.​Лалиса медленно обнажила клинки. Она не бросилась в бой сразу. Она ждала.​Сквозь пелену дыма и водяной пыли она увидела силуэт. Он не бежал, не кричал — он шел по абордажному мостику неспешно, уверенно, словно это была не битва, а прогулка по его собственному замку. Высокий, широкоплечий, в тяжелом черном доспехе, который тускло поблескивал от влаги.​Чонгук остановился в десяти шагах от нее. Туман между ними начал медленно редеть, обнажая детали. Лиса почувствовала, как пересохло в горле. Мальчик, который когда-то неуклюже пытался поймать краба, исчез. Перед ней стоял мужчина с лицом, высеченным из камня. Его волосы были мокрыми и прилипли ко лбу, а взгляд… взгляд был таким тяжелым, что Лисе на мгновение показалось, будто на ее плечи легли пудовые цепи.​Они просто смотрели друг на друга. Вокруг кричали люди, лилась первая кровь, рушились мачты, но для них двоих мир сузился до этого пятачка палубы.​Чонгук медленно, почти лениво, снял одну кожаную перчатку, обнажая крупную ладонь с мозолями от меча. Его глаза скользнули по ее фигуре, затянутой в плотный кожаный корсет, который подчеркивал каждый изгиб ее тела, ставшего за эти годы гибким и сильным. Он задержал взгляд на ее обнаженной шее, где от быстрого пульса дрожала жилка.​— Ты выросла, Лалиса, — его голос был тихим, но он перекрыл шум битвы. В этом низком тембре было столько скрытой угрозы и чего-то еще… темного, собственнического. — Но глаза всё те же. Всё так же пытаешься казаться храбрее, чем ты есть.​Лиса почувствовала, как по спине пробежал жар. Его голос вибрировал где-то внизу ее живота, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься.— А ты всё так же много болтаешь, Чонгук, — выплюнула она, хотя ее пальцы на рукоятях мечей слегка увлажнились. — Только теперь за твоими словами стоит не детская обида, а трусость твоего отца.​Чонгук усмехнулся. Эта усмешка была хищной. Он сделал один шаг вперед — медленный, вкрадчивый. Расстояние сократилось до пяти шагов. Лиса почувствовала запах его Севера: холодный металл, мокрая кожа и терпкий мускус.​— Трусость? — переспросил он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Я проделал путь в пятьсот лиг по ледяному морю не для того, чтобы слушать твои нотации.​Он снова окинул ее взглядом — от кончиков сапог до губ, которые она подсознательно закусила. На мгновение его взгляд стал невыносимо горячим, почти осязаемым, словно он уже прикасался к ней. Между ними возникло напряжение, похожее на натянутую струну. Один неверный вздох — и она лопнет, заливая всё вокруг кровью.​— Уходи, Лиса, — вдруг произнес он, и в его голосе промелькнула странная, хриплая нотка. — Поверни корабли назад. Я не хочу убивать тебя сегодня.​— А я хочу, — она вскинула подбородок, глядя ему прямо в зрачки. — Я мечтала об этом каждую ночь, пока сгорали мои письма.​Чонгук замер. Упоминание писем заставило его челюсть сжаться так, что на скулах заиграли желваки. Он сделал еще шаг, теперь их разделяло только расстояние вытянутого меча.​— Письма… — повторил он, и его голос стал совсем глухим. — Ты даже не представляешь, что я сделал с теми письмами, Лалиса.​Он медленно потянулся к мечу за спиной, но не выхватил его. Вместо этого он продолжал сверлить её взглядом, в котором ненависть так тесно переплелась с застарелым, болезненным желанием, что было непонятно, чего он хочет больше — вонзить в неё клинок или сорвать с неё этот доспех.Напряжение между ними сгустилось, становясь почти осязаемым, тяжелее, чем пороховой дым, окутавший палубу. Крики раненых и звон стали вокруг казались далёким, глухим фоном для их двоих.​Лиса видела, как ходят желваки на его скулах, как потяжелел его взгляд, опускаясь к её губам. Это не был взгляд старого друга. Это был взгляд хищника, который загнал добычу в угол и теперь решает: растерзать сразу или поиграть.​— И что же ты с ними сделал, Чонгук? — её голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало от дикой, злой смеси ненависти и предательского, горячего влечения. Она сделала полшага вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. Теперь она чувствовала жар, исходящий от его тела сквозь доспехи. — Сжёг? Выбросил в море? Или заставил своих слуг читать их вслух, чтобы посмеяться над глупой южной девчонкой?​Чонгук молчал. Его кадык дернулся. Он медленно опустил руку, так и не выхватив меч, и вместо этого сделал резкий шаг вправо, заходя ей за спину. Лиса инстинктивно развернулась, следя за каждым его движением, но он был быстрее. Он оказался прямо за ней, так близко, что его грудь коснулась её спины.​— Если бы я сжёг их, Лалиса, — его низкий, бархатистый голос прозвучал прямо у её уха, заставляя мелкие волоски на её шее встать дыбом, — запах жасмина, которым они пахли, не преследовал бы меня каждую ночь эти десять лет.​Он медленно поднял руку, затянутую в черную кожу перчатки, и его пальцы коснулись её обнаженной шеи. Это было мимолетное, почти невесомое прикосновение, но для Лисы оно отозвалось разрядом тока, прошедшим вниз по позвоночнику. Она замерла, не в силах пошевелиться, ненавидя себя за эту слабость.​— Ты лжешь, — выдохнула она, но голос её сорвался на шепот. — Твой отец сказал…​— Мой отец, — перебил он, и его рука переместилась с её шеи на плечо, сжимая его чуть крепче, — видит в тебе врага. А я… — он сделал глубокий вдох, втягивая запах её волос, смешанный с запахом моря и пороха. — Я вижу ту, которая предала нашу клятву первой.​Он резко развернул её к себе за плечи, так что она оказалась прижатой спиной к мачте. Его тело навалилось на неё, блокируя любые пути к отступлению. Тяжелый эйрданский доспех Чонгука больно вдавил её кожаный корсет в ребра, но Лиса едва заметила эту боль. Всё её существо было сосредоточено на его лице, которое теперь находилось в считанных сантиметрах от её собственного.​Его глаза, темные, как штормовая бездна, жадно блуждали по её лицу. Он смотрел на её боевую раскраску, на ссадину на щеке, на закушенную нижнюю губу. В этом взгляде было столько темной, нерастраченной страсти, смешанной с яростью, что Лисе стало страшно. Не за свою жизнь. А за то, что она готова поддаться этому безумию.​— Ты пахнешь так же, как в то лето, — прохрипел он, опустив голову так низко, что его губы почти коснулись её шеи. Он сделал судорожный вдох, и его горячее дыхание обожгло её кожу. — Я ненавидел этот запах. Я ненавидел тебя за то, что ты заставляешь меня помнить.​Его рука скользнула с её плеча ниже, по изгибу её талии, затянутой в корсет. Пальцы в грубой коже перчатки сжались на её бедре, прижимая её к себе еще сильнее. Лиса чувствовала жесткую пряжку его ремня и твердость его тела под одеждой. Дыхание перехватило.​— Тогда почему ты не убил меня сразу, Чонгук? — прошептала она, и её пальцы на рукоятях клинков ослабли. Один из мечей с тихим звоном выпал из её руки на палубу. Вторую руку она, сама того не осознавая, подняла и положила на его грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под стальной пластиной. — Почему ты стоишь здесь и… мучаешь меня?​Чонгук поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде вспыхнуло что-то первобытное.— Потому что я хочу, чтобы ты знала, — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти, — что даже спустя десять лет ненависти, я всё еще могу заставить твое сердце биться так, как не сможет ни один южный принц.​Он резко наклонился и запечатал её губы своими. Это не был поцелуй любви или примирения. Это был акт обладания, яростный и голодный. В нем был вкус соли, крови и десяти лет невыносимой тоски.Понял, давай перепишем этот момент. Сделаем акцент на его коварстве и на том, как Лиса, ослепленная моментом, едва не потеряла всё.​Поцелуй был настолько глубоким и дурманящим, что мир вокруг Лисы перестал существовать. Она чувствовала вкус соли на его губах и жар, исходящий от его тела, который пробивался даже сквозь холодный металл доспехов. Её пальцы невольно сжались на его плечах, и на секунду ей показалось, что время повернуло вспять — к тому самому гроту на берегу моря.​Но Чонгук не закрывал глаз. Пока его губы сминали её в притворном порыве страсти, его рука, свободная от меча, резко взметнулась вверх, сжимая сигнальный факел. Короткая вспышка ярко-красного огня озарила их лица, отражаясь в расширенных зрачках Лисы.​Это был знак.​В ту же секунду из тумана, словно тени, на палубу «Морской львицы» посыпались эйрданские «псы» — элитный отряд захвата. Они заходили с тыла, молча и эффективно вырезая матросов, которые засмотрелись на своих замерших командиров.​Лиса почувствовала, как рука Чонгука на её затылке сжалась сильнее, но теперь не в ласке, а в стальном захвате, фиксируя её голову. Его губы оторвались от её рта, и он прошептал прямо в её дрожащие губы, обдавая их холодным дыханием:— Прощай, принцесса. Твой флагман теперь мой.​В его взгляде не было раскаяния — только холодный расчет военачальника. Лиса задохнулась от ярости и унижения. Он использовал её чувства, её секундную слабость, чтобы нанести удар в самое сердце её флота. Она снова попалась. Снова поверила, что под этой броней скрывается тот мальчик.​— Тварь... — выплюнула она, пытаясь дотянуться до кинжала, но Чонгук уже заламывал ей руку за спину, готовясь объявить о её пленении.​— Взять её! — скомандовал он своим людям.​Но эйрданцы не успели сделать и шага.​Воздух прорезал свист тяжелых арбалетных болтов. Двое захватчиков, стоявших ближе всех к Лисе, рухнули с пробитыми шлемами. Из порохового дыма, как разгневанные боги моря, вырвались личные рыцари принцессы — «Орден Коралла». Их вел Минхо, старший наставник Лисы, чей меч сиял в свете пожара.​— Кровь и море! За принцессу! — взревел он, сминая ряды северян своим щитом.​Рыцари Валерии действовали как единый механизм. Пока двое прикрывали Лису щитами, создавая вокруг неё стальное кольцо, остальные вклинились между ней и Чонгуком, разрывая их контакт.​Минхо резким ударом плеча отбросил Чонгука назад. Принц Эйрдана ловко перекатился и вскочил на ноги, но путь к Лисе уже был отрезан лесом пик и мечей.​— Уводите её на шлюпку! Корабль идет ко дну! — скомандовал Минхо, не сводя глаз с Чонгука.​Лиса стояла в кольце своих воинов, тяжело дыша. Её губы были искусаны и припухли от поцелуя, а в глазах стояли слезы ярости, которые она быстро смахнула. Она смотрела на Чонгука через стальную стену своих рыцарей. Он стоял там, среди огня и дыма, вытирая кровь с разбитой губы, и смотрел на неё — не как на женщину, а как на добычу, которая сорвалась с крючка в последний момент.​— Мы еще не закончили, Лалиса! — крикнул он, когда палуба под ними с жутким стоном начала проседать. — В следующий раз я не буду так нежен!​— Следующего раза не будет! — крикнула она в ответ, и в её голосе зазвучала такая сталь, которой позавидовал бы любой северянин. — В следующий раз я сожгу твой Эйрдан до самого основания!​Рыцари силой потащили её к борту, где уже ждала спасательная шлюпка. Лиса видела, как фигура Чонгука растворяется в дыму горящего корабля, и поклялась себе: это был последний раз, когда она позволила ему подойти так близко.Валерия. Покои принцессы.​Лалиса стояла у окна, глядя на спокойное ночное море, которое сейчас казалось ей чужим. В комнате было душно, но её бил озноб. Она медленно поднесла пальцы к губам, осторожно касаясь кожи, которая до сих пор покалывала, словно от ожога.​«Как я могла?» — эта мысль билась в её голове раненой птицей. — «Я видела его глаза. Я знала, что он враг. Но когда он коснулся меня... почему всё, чему я училась десять лет, просто рассыпалось в прах?»​Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнул тот момент: дым, вкус соли и его тяжелое, горячее дыхание. Это не был поцелуй любви. Это была яростная схватка, в которой он победил её ещё до того, как выхватил нож. Лалиса чувствовала себя грязной — не из-за самого поцелуя, а из-за того, что на долю секунды она хотела, чтобы он не прекращался. Она ненавидела свою слабость, ненавидела то, как её тело предало её разум, откликнувшись на зов человека, который через мгновение попытался её убить.​«Он использовал меня как глупую девчонку», — она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Он не просто хотел захватить корабль. Он хотел показать, что я всё ещё принадлежу ему. Что он может сломить мою волю одним движением. Что ж, Чонгук... ты получил свой трофей. Но это был последний раз, когда ты видел меня такой».​Она подошла к столу и одним резким движением смахнула на пол вазу с цветами. Звон разбитого фарфора принес минутное облегчение. Больше никаких слабостей. Только лед.​Эйрдан. Оружейная комната в цитадели.​Чонгук сидел на грубой скамье, в одиночестве затачивая свой тяжелый меч. Скрежет камня о сталь был единственным звуком в огромном помещении. Его лицо было скрыто тенями, но губы были плотно сжаты.​Он помнил вкус её губ. Он был другим — не таким, как у северных женщин, пахнущих костром и мехом. Лиса пахла штормом и чем-то острым, южным. И она отвечала ему. Несмотря на всю свою ненависть, на мгновение её пальцы впились в его доспех не для того, чтобы оттолкнуть.​«Ты почти сдалась», — подумал он, и в его груди шевельнулось что-то темное, властное. — «Ещё бы секунда, и ты бы забыла про свой флот и свою честь».​Но вместе с этим триумфом пришла и странная, ноющая пустота. Он ведь действительно собирался ударить её ножом. Его рука действовала на автомате, как у идеального солдата, которого воспитал отец. Но когда их губы соприкоснулись, его разум на мгновение помутился. Если бы она не отпрянула, если бы его люди не пошли в атаку... смог бы он довести дело до конца? Или он просто искал повод прикоснуться к ней спустя десять лет тишины?​Чонгук посмотрел на свою ладонь — ту самую, которой он держал её за затылок. Он всё ещё чувствовал шелковистость её волос.​«Она никогда мне этого не простит», — он горько усмехнулся самому себе. — «Я выстроил между нами стену из трупов и лжи, а сегодня заложил последний камень. Она придет за моей головой, и это будет единственная возможность снова почувствовать её дыхание так близко».​Он резко встал, вешая меч на пояс. Больше никаких воспоминаний. Только война.Крепость Эйрдана на границе дышала холодом. Лиса пробралась внутрь, используя старые дренажные каналы, о которых Чонгук, вероятно, забыл. Она была одета в облегающий черный шелк, который не шуршал при движении, а её лицо скрывала тонкая маска. В руке — тот самый кинжал с костяной рукоятью. Его подарок. Иронично, что он должен был стать орудием его смерти.​Она проскользнула в его покои, когда луна скрылась за тучей. Комната была огромной, скупо обставленной и пахла кедром и холодным металлом. На массивной кровати, застеленной шкурами, лежал он.​Чонгук спал беспокойно. Его мощная грудь, обнаженная выше одеяла, мерно вздымалась. Лиса замерла, глядя на него. Он повзрослел: плечи стали шире, на коже виднелись следы старых сражений. Она медленно приблизилась, стараясь не дышать. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, он вот-вот проснется от этого звука.​Она медленно опустила острие к его яремной впадине. Еще миллиметр — и сталь коснется пульсирующей вены.​В этот момент Чонгук открыл глаза. Он не вскрикнул и не дернулся. Он просто смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде не было удивления — только темная, тягучая узнаваемость.​— Долго же ты добиралась, — прошептал он. Его голос, хриплый от сна, провибрировал прямо в её ладонь, державшую нож.​Прежде чем она успела нажать, его пальцы, горячие и твердые, сомкнулись на её запястье. Он не стал выбивать нож. Вместо этого он медленно, с пугающей силой, потянул её руку вниз, прижимая острие кинжала к своей собственной груди, прямо над сердцем.​— Бей, если сможешь, — выдохнул он, глядя ей прямо в зрачки. — Но помни: если ты промахнешься хоть на дюйм, я тебя не отпущу.​Лиса задохнулась от его дерзости. Она попыталась вырваться, но Чонгук резким движением перевернул её под себя. Нож выпал из её ослабевших пальцев, затерявшись в густых меховых шкурах. Теперь он возвышался над ней, придавливая её своим весом к кровати.​Его ладонь скользнула по её шее, большой палец властно лег на её нижнюю губу, оттягивая её вниз. Лиса почувствовала, как по телу прошла дрожь. Черный шелк её одеяния задрался, и она ощущала кожей жар его обнаженных бедер.​— Ты пришла убить меня, — его голос стал совсем тихим, опасным, — но твои зрачки расширены не от ненависти, Лалиса. Ты дрожишь... и мы оба знаем, почему.​Он медленно наклонился, и его губы едва коснулись её уха. Его дыхание обжигало, заставляя её выгибаться в его руках.— Твое тело помнит меня лучше, чем твой разум.​Он начал спускаться поцелуями ниже, к линии челюсти, к шее, оставляя на нежной коже горячие следы. Лиса впилась пальцами в его плечи, пытаясь оттолкнуть его, но её ногти лишь царапали его кожу, заставляя его рычать от скрытого удовольствия.​— Я... я ненавижу тебя, — простонала она, хотя её бедра предательски качнулись навстречу его паху, ища ту самую твердость, которая обещала забвение.​— Ненавидь, — выдохнул он ей в губы. — Ненавидь меня так сильно, чтобы забыть, кто мы такие за стенами этой комнаты.​Он накрыл её рот своим, и этот поцелуй был медленным, пыточным. Он не торопился, он пробовал её на вкус, словно смаковал свою победу. Его рука скользнула под её шелковый топ, лаская кожу, поднимаясь выше к груди, которая бешено вздымалась.Лиса чувствовала, как по телу разливается густой, тягучий жар. Воздух в комнате стал невыносимо плотным, пропитанным запахом кедра и её собственного желания, которое она пыталась выдать за ярость. Чонгук навис над ней, его тяжелое дыхание обжигало ключицы, а губы оставляли влажные дорожки на шее.​«Сейчас», — пронеслось в её голове. — «Он верит, что победил. Он верит, что я сломлена».​Она намеренно подалась вперед, выгибая спину так, чтобы её грудь коснулась его обнаженной кожи. Лиса закинула голову, приоткрывая рот и выпуская тихий, надтреснутый стон, который эхом отозвался в тишине спальни. Это был звук фальшивой капитуляции, приманка, на которую он должен был клюнуть.​Чонгук на мгновение замер, его хватка на её запястьях чуть ослабла, а поцелуи стали более требовательными, жадными. Он действительно поверил. Его пальцы скользнули по её талии, задирая шелк, и в этот миг Лиса, резко извернувшись, вырвала руку.​Её пальцы нащупали холодную рукоять кинжала, затерянного в мехах.​Она нанесла удар снизу вверх, вкладывая в него всю свою десятилетнюю обиду, всю боль от сожженных писем и предательств. Она целилась в сердце, туда, где когда-то, как ей казалось, жила его любовь.​Но в последнюю долю секунды, когда сталь уже прорезала воздух, Чонгук, ведомый звериным инстинктом воина, дернулся в сторону. Его тело, до этого расслабленное страстью, мгновенно превратилось в сталь.​Раздался глухой, тошнотворный звук. Кинжал вошел не в грудь, а глубоко в бок, в мягкие ткани живота.​Чонгук резко выдохнул, его глаза широко распахнулись, в них на мгновение отразилась нестерпимая вспышка боли, смешанная с горьким осознанием. Он не закричал. Он лишь сильнее прижал её к постели, захлебываясь собственным дыханием.​— Так вот... какова твоя цена... за ласку, — прохрипел он, и на его губах появилась кровавая пена.​Лиса замерла, её пальцы всё ещё сжимали рукоять ножа, ушедшего в него по самую гарду. Она видела, как по белоснежным шкурам под ним начинает расползаться густое, темное пятно. Кровь была горячей, она пачкала её руки, её шелковое платье.​Она ждала триумфа. Ждала облегчения. Но вместо этого её захлестнул дикий, первобытный ужас. Она смотрела в его глаза и видела в них не ненависть, а какую-то пугающую, тихую обреченность.​Чонгук медленно опустил голову на её плечо, его лоб был ледяным и покрытым испариной. Его рука, до этого ласкавшая её, теперь бессильно соскользнула на простыни, оставляя за собой красный след.​— Беги, — едва слышно прошептал он ей в самое ухо, и этот шепот был полон боли. — Если стража найдет тебя здесь... они разорвут тебя... на куски.​Лиса сидела под ним, прижатая его слабеющим телом, и не могла пошевелиться. Она убила его. Или почти убила. Тот, кого она ненавидела больше всего на свете, сейчас умирал на её руках, и почему-то это ощущалось как её собственная смерть.Лиса смотрела на свои руки, окрашенные в густой, пугающе алый цвет. В носу стоял тяжелый, металлический запах крови, смешанный с ароматом кедра, который исходил от его кожи. Она должна была чувствовать триумф. Она должна была ликовать, видя, как гордый принц Эйрдана слабеет под ее ударом.​Но вместо этого в груди разверзлась ледяная пустота.​Чонгук тяжело навалился на неё, его дыхание стало прерывистым и влажным. Он не пытался вытащить нож, не пытался задушить её в ответ. Он просто замер, уткнувшись лбом в её плечо, и его пальцы судорожно сжали простыню рядом с её головой.​— Чонгук... — её голос сорвался, превратившись в испуганный вскрик.​Она не могла уйти. Ненависть, которая питала её годами, вдруг рассыпалась в прах перед лицом этой тихой, уходящей жизни. Если он умрет здесь, на этих шкурах, от её руки — война превратится в кровавую баню, которая сожрет и её дом, и его. И что-то внутри неё, та маленькая девочка с ракушкой в руках, отчаянно закричала: «Нет!»​Лиса резко выскользнула из-под него, подхватывая его обмякающее тело. Чонгук глухо застонал, его глаза закатились, а лицо стало серым, как пепел их сожженных писем.​— Нет, нет, нет... не смей умирать, слышишь? — она сорвала с себя шелковый пояс, её пальцы дрожали так сильно, что она едва могла завязать узел.​Она не стала вытаскивать кинжал — знала, что тогда он истечет кровью за считанные минуты. Вместо этого она плотно обмотала ткань вокруг раны, пытаясь прижать сталь к плоти. Её руки были скользкими, она вся была в его крови — на щеках, на груди, на ладонях.​— Ты... сумасшедшая... — прохрипел Чонгук, приоткрыв глаза. В них мелькнула слабая, болезненная искра иронии. — Сначала... режешь... потом спасаешь...​— Замолчи! — приказала она, прижимая ладонь к его рту. — Тебе нельзя говорить.​Она огляделась. Дверь была заперта изнутри, но за ней слышались мерные шаги стражи. Если она позовет на помощь — её казнят на месте. Если не позовет — он умрет.​Лиса приняла решение. Она подтащила его к изголовью, накрывая тяжелыми меховыми шкурами, чтобы скрыть кровь. Она знала основы полевой медицины — на юге это было обязательным для воинов. В его умывальной чаше была чистая вода, на столе — крепкое вино.​— Я не дам тебе уйти так легко, — прошептала она, склонившись над ним. Её лицо было в сантиметре от его. — Ты еще не ответил за всё, что сделал. Ты не умрешь, пока я не позволю.​Она начала действовать быстро и методично, превращаясь из убийцы в спасительницу. Но в каждом её движении, в каждой капле пота на её лбу читалось одно: она всё еще связана с ним невидимой, болезненной нитью.​Чонгук смотрел на неё сквозь пелену боли, и в его затуманенном взоре было что-то, чего она не видела раньше — немой вопрос. Зачем?​Лиса не отвечала. Она знала, что этой ночью она совершила не одно преступление, а два: она не смогла убить врага и не смогла окончательно возненавидеть того, кто предал её сердце.​Как тебе такой поворот? Лиса осталась, выбрав путь спасения. Теперь они заперты в этой комнате: он ранен её рукой, она — в крови и в ловушке.Ночь тянулась мучительно медленно. Каждый вздох Чонгука отзывался в груди Лалисы тупой болью. Она сидела на краю кровати, не выпуская его руки — не из нежности, а чтобы чувствовать пульс. Его пальцы были ледяными, но кожа на лбу горела.​Лиса использовала всё, что нашла: разорвала свои шелковые одежды на бинты, промыла рану крепким вином, от запаха которого кружилась голова. Когда сталь кинжала выходила из его тела, Чонгук до хруста сжал её запястье, и на мгновение их глаза встретились — в этом взгляде была такая первобытная смесь агонии и жажды жизни, что Лиса едва не закричала.​Под утро шаги за дверью стали чаще. Смена караула.​— Мой принц? — глухой голос стражника разрезал тишину предрассветного часа. — Пора седлать коней для объезда границ. Вы просили разбудить вас.​Лиса замерла, её сердце пропустило удар. Она посмотрела на Чонгука. Он лежал неподвижно, бледный, как призрак, с полуоткрытым ртом. Если он не ответит сейчас, дверь выломают. И тогда — конец всему.​Она наклонилась к самому его уху, касаясь губами горячей мочки.— Чонгук... — прошептала она, и в её голосе была мольба. — Если ты хочешь, чтобы я сгнила в твоей темнице, молчи. Но если ты хочешь доиграть эту партию... ответь им.​Она видела, как он борется с обмороком. Его веки дрогнули. Он с трудом сглотнул, и на его шее напряглись жилы.​— Пошел... вон, — голос Чонгука был едва слышным, надтреснутым, но в нем всё еще звенела властная сталь наследника Севера. — Я нездоров. Никого не впускать... до заката. Кто нарушит покой... лишится головы.​За дверью воцарилась тишина. Стражники переглянулись — нрав принца был известен своей крутостью, особенно по утрам.— Слушаемся, Ваше Высочество, — донеслось из-за тяжелого дуба. Шаги удалились.​Лиса выдохнула, чувствуя, как силы покидают её. Она обессиленно опустилась на пятки прямо на окровавленные шкуры.​Чонгук медленно повернул голову к ней. Его взгляд стал чуть яснее, но в нем горела насмешка, смешанная с лихорадочным блеском.— Ты... спасла меня, — прохрипел он, пытаясь усмехнуться, но гримаса боли исказила его лицо. — Почему, Лалиса? Могла просто... перерезать горло и уйти по трубам. Ты ведь... ненавидишь меня.​Лиса посмотрела на свои ладони. Кровь под ногтями уже засохла и потемнела.— Я ненавижу тебя настолько, что смерть для тебя — слишком легкий выход, — она подняла глаза, и в них блеснули слезы ярости. — Я хочу, чтобы ты жил и каждый день помнил, что твоя жизнь принадлежит мне. Что я могла забрать её, но не захотела пачкать душу об такого предателя.​Она потянулась к чаше с водой, но Чонгук вдруг перехватил её руку. Его хватка была слабой, но он не отпускал. Его пальцы, испачканные собственной кровью, скользнули по её предплечью вверх, оставляя красные полосы на её коже.​— Ложь, — выдохнул он. Он притянул её руку к своим губам и прижался к её ладони, закрывая глаза. — Ты спасла меня... потому что твое тело... до сих пор не умеет лгать так хорошо, как твой язык.​Он поцеловал её ладонь — медленно, обжигая её жаром своей лихорадки. Это был жест не рыцаря, а раненого зверя, который признает своего укротителя. Лиса хотела отдернуть руку, но не смогла. Она смотрела на него, на этого сильного мужчину, ставшего сейчас таким уязвимым, и чувствовала, как её ненависть начинает плавиться, превращаясь в нечто куда более опасное и темное.​— Мы оба... сумасшедшие, — прошептала она, опускаясь лбом на его здоровое плечо.​Они были врагами. Они были убийцами. Но в этой комнате, пропахшей кровью и страстью, они были двумя потерянными детьми, которые наконец-то нашли друг друга в темноте, пусть и с ножом в руках.Лиса стояла у окна, тяжело дыша. Её руки всё еще были липкими от его крови, а сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Она посмотрела на Чонгука — он лежал на шкурах, бледный, с полузакрытыми глазами, и его пальцы слабо сжимали край одеяла, там, где она только что наложила тугую повязку.​— Тебе... пора, — прохрипел он, едва шевеля губами. Каждый вздох давался ему с трудом, и на его лбу выступила ледяная испарина. — Скоро... обход. Если тебя найдут... я не смогу тебя защитить. Не в таком виде.​Лиса горько усмехнулась, вытирая лицо тыльной стороной ладони, оставляя на щеке красный развод.— Защитить? Ты только что едва не погиб от моей руки, Чонгук. О какой защите ты говоришь?​Она быстро собрала свои вещи. Окровавленный нож она спрятала в ножны на бедре — этот металл теперь навсегда был связан с его плотью. Лиса накинула свой темный плащ, скрывая растерзанное шелковое платье.​— О письмах... — вдруг подал голос Чонгук. Его взгляд стал острым, пронзающим темноту. — Ты ведь присылала их. Много. Я видел стопки на столе отца. Видел твой почерк.​Лиса замерла у двери, её спина напряглась.— И что? Ты ведь ни одного не открыл. Ты возвращал их мне вскрытыми, чтобы я знала — ты видел, что я пишу, но тебе было плевать. Ты хотел, чтобы мне было больно.​Чонгук закрыл глаза, и на его лице отразилась тень старой, глубокой муки.— Я не открывал их, потому что боялся, Лиса. Боялся, что если прочту хоть слово, я брошу этот проклятый Север и приплыву к тебе. Я ненавидел себя за то, что ждал их. И я ненавидел тебя за то, что ты заставляла меня чувствовать себя слабым. Возвращать их вскрытыми... это был приказ отца. Он хотел, чтобы мы стали врагами. И он победил.​Лиса медленно обернулась. В её глазах не было прощения, только холодная, выжженная пустота.— Нет, Чонгук. Победил не он. Победили мы сами, когда позволили им решать за нас. Ты выбрал молчание. Я выбрала этот нож. Мы оба получили то, что заслужили.​Она подошла к кровати в последний раз. Склонившись, она коснулась своими холодными губами его горячего лба — это был поцелуй Иуды, прощание с тем мальчиком, которого она когда-то любила.​— Живи, Чонгук. Живи и помни эту ночь. Каждый раз, когда твоя рана будет ныть к дождю, знай — это я напоминаю о себе.​Она выскользнула из комнаты, как тень, растворяясь в темных коридорах крепости. Ей предстоял долгий путь домой через леса и границы, но самая тяжелая дорога была внутри неё самой.Прошел месяц. Рана Чонгука затянулась, превратившись в неровный, тянущий шрам, который ныл при каждом резком движении. Он стал еще мрачнее: в его глазах теперь поселилась холодная, расчетливая ярость. Лиса же, вернувшись в Валерию, не находила покоя. Она пахла не жасмином, а оружейным маслом, и её сны были наполнены алым цветом его крови.​Они встретились на Спорных землях — узкой полосе суши, окутанной вечным туманом. Не было тысяч солдат, только два небольших передовых отряда.​Лиса сидела на своем гнедом жеребце, глядя, как из тумана медленно выплывает фигура в черном доспехе. Чонгук. Он не скакал во весь опор, он двигался неторопливо, словно хищник, который знает, что добыче некуда бежать.​— Ты всё-таки выжил, — её голос прозвучал глухо, разрезая тишину. Она не подняла копье, но её рука лежала на рукояти меча.​Чонгук остановил коня в пяти шагах от неё. Туман клубился между ними, скрывая их от собственных солдат. Он медленно снял шлем, открывая лицо. Он похудел, черты стали резче, а взгляд — тяжелее.​— Ты плохо целилась, принцесса, — произнес он, и в его голосе не было издевки, только бесконечная усталость. — Или, может быть, ты намеренно оставила меня в живых, чтобы я продолжал быть твоим кошмаром?​— Ты и так мой кошмар, Чонгук. С того самого дня, как вернул мои письма, — Лиса подалась вперед, и её глаза сверкнули из-под шлема. — Зачем ты пришел сюда сегодня? Это не место для переговоров.​Чонгук спрыгнул с коня. Его доспехи лязгнули, нарушая тишину. Он подошел к ней так близко, что она могла видеть пульсирующую жилку у него на шее. Он протянул руку и, прежде чем она успела среагировать, схватил её лошадь за уздечку, заставляя животное замереть.​— Я пришел посмотреть, дрогнет ли твоя рука снова, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх. — Весь мой замок считает тебя убийцей, которая пробралась ко мне ночью. Мой отец требует твою голову на пике. А я...​Он замолчал, и в этой тишине было слышно только тяжелое дыхание коней. Лиса спрыгнула на землю, оказываясь с ним лицом к лицу. Между ними было всего несколько сантиметров стали и ярости.​— А ты? — выдохнула она, чувствуя, как внутри всё сжимается от его близости. — Ты скажешь им правду? О том, что ты сам прижал нож к своей груди?​Чонгук резко схватил её за плечи, встряхнув. Его пальцы впились в её кожаный доспех.— Правда в том, Лалиса, что мы оба стоим на краю пропасти. И если я не убью тебя сегодня, завтра мой отец решит, что я слаб. А если ты не убьешь меня... твой отец решит, что ты предательница.​Он медленно опустил руку к её талии, туда, где под доспехом скрывался тот самый кинжал. Его ладонь накрыла её руку. Это не было лаской. Это было состязание воль.​— Обнажи меч, Лиса, — прохрипел он, прижимаясь своим лбом к её шлему. — Давай покажем нашим людям то, чего они ждут. Давай начнем эту войну по-настоящему. Потому что пока мы живы и пока мы помним ту ночь... мы не сможем просто ненавидеть друг друга.​Лиса почувствовала, как его жар пробивается сквозь доспехи. Это было мучительно. Она хотела ударить его и одновременно хотела, чтобы этот момент длился вечно.​— Ты хочешь крови? — прошептала она, и её рука медленно легла на его эфес, поверх его пальцев. — Ты её получишь. Но не надейся, что это принесет тебе облегчение.​Она резко оттолкнула его, выхватывая меч. Звон стали огласил долину, и в ту же секунду их отряды сорвались с мест, бросаясь в атаку. Но они двое стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза сквозь пелену тумана, понимая, что эта война — лишь способ не сойти с ума от того, что они на самом деле чувствуют.Туман вокруг них стал еще плотнее, отсекая звуки остального боя. Лиса и Чонгук кружили друг напротив друга, как два волка на узкой тропе. Каждый шаг — осторожный, выверенный. Слышно было только их тяжелое дыхание и тихий шелест травы под сапогами.​Чонгук первым нарушил тишину. Его атака была молниеносной — не рубящий удар, а точный выпад в сторону её бедра. Лиса едва успела парировать, но сталь его меча с противным скрежетом скользнула по её защитному щитку, высекая искры. Она почувствовала, как вибрация от удара отозвалась во всём теле.​— Ты стала медленнее, принцесса, — прохрипел он. Его глаза из-под челки горели темным, недобрым светом. — Южное солнце размягчило твои кости?​Лиса не ответила. Вместо этого она резко сократила дистанцию. Она знала, что в ближнем бою у неё, более миниатюрной, есть шанс. Она проскользнула под его занесенную руку и со всей силы вогнала локоть ему под ребра — туда, где еще недавно была её рана.​Чонгук глухо рыкнул, воздух с шумом вышел из его легких. Боль ослепила его на секунду, и в эту секунду Лиса полоснула его по предплечью. Кинжал прорезал кожаную вставку доспеха и глубоко вошел в мышцу.​Он не отступил. Напротив, он схватил её за горловину доспеха, притягивая к себе так близко, что она видела расширенные от боли и адреналина зрачки.​— Моя очередь, — выдохнул он.​Он рванул её на себя, и в то же время его колено врезалось ей в живот. Лиса согнулась, хватая ртом воздух, и в этот момент Чонгук, не выпуская её, нанес удар эфесом меча ей по ключице. Раздался сухой хруст. Лиса закричала, но крик захлебнулся, когда он повалил её на землю, вдавливая в грязь.​Они катались по траве, забыв о благородстве поединка. Это была грязная возня. Чонгук навалился на неё сверху, прижимая её поврежденное плечо к земле. Лиса извивалась под ним, её лицо было искажено гримасой боли, но в глазах по-прежнему полыхал огонь. Она дотянулась до его лица и со всей силы вонзила ногти в ту самую рану на щеке, которую нанесла ему в крепости, разрывая едва затянувшийся шрам.​Чонгук зашипел, его кровь брызнула ей на лоб, стекая в глаза.​— Ты... дьяволица... — прохрипел он, задыхаясь.​Он перехватил её руки, прижимая их к земле над её головой. Его колено больно уперлось ей в грудную клетку, не давая дышать. Между ними было то самое пугающее напряжение — когда ненависть настолько сильна, что она становится почти осязаемой, горячей, как пар. Его лицо было в паре сантиметров от её, он чувствовал жар её кожи, видел, как её губы дрожат от ярости и изнеможения.​— Ты хочешь, чтобы я убил тебя? — его голос вибрировал от напряжения. — Ты так отчаянно ищешь смерти от моей руки, потому что не можешь выносить мысли о том, что я принадлежу не тебе, а этой войне?​Лиса плюнула ему в лицо кровью из разбитой губы.— Я хочу... чтобы ты чувствовал каждое мгновение моей ненависти. Чтобы ты задыхался от неё так же, как я сейчас под тобой.​В порыве ярости она извернулась и укусила его за плечо, прокусывая ткань до крови. Чонгук вскрикнул, и в ответ он еще сильнее прижал её к земле, так что её кости жалобно застонали. Это было физическое истязание друг друга — они обменивались ранами, как признаниями, ставя на телах друг друга кровавые клейма.​Чонгук резко выхватил нож из её же ножен на бедре — тот самый, который когда-то подарил ей. Он приставил острие к её горлу, едва надрезая кожу. Тонкая струйка крови потекла вниз, исчезая под воротником её доспеха.​— Ты помечена мной, Лалиса, — прошептал он, и его взгляд был тяжелым, лихорадочным. — И на поле боя, и в постели, и в смерти. Ты никуда от меня не уйдешь.​Он резко встал, оставляя её лежать в грязи, израненную, со сломанной ключицей и порезанным горлом. Сам он едва держался на ногах — его рука висела плетью, а лицо было залито кровью.Лиса не осталась лежать в грязи. Превозмогая резкую боль в ключице, она поднялась, опираясь на меч, как на костыль. Глаза её горели безумным, лихорадочным блеском. Чонгук, уже собравшийся уходить, обернулся на звук лязгающих доспехов.​— Это еще не конец, — прохрипела она, сплевывая густую кровь.​Она бросилась на него, игнорируя стон собственного тела. Чонгук едва успел вскинуть меч. На этот раз в их движениях не осталось и тени изящества — это была бойня. Они сцепились вплотную, тяжело дыша друг другу в лицо. Лиса полоснула его по бедру, глубоко вскрывая кольчугу, а он в ответ нанес короткий, дробящий удар эфесом в её уже раненое плечо.​Оба вскрикнули от боли, но не отпрянули. Напротив, они прижались друг к другу еще сильнее. Чонгук обхватил её за пояс, пытаясь сломать её сопротивление, а Лиса вцепилась пальцами в его окровавленную щеку, углубляя раны. Их доспехи скрежетали, металл терся о металл, создавая искры в тумане. Это было пугающе похоже на объятия, если бы не нож, который Лиса пыталась вогнать ему под ребра, и не пальцы Чонгука, сжимающие её горло.​— Ты сдохнешь здесь... со мной... — выдохнул Чонгук, его лицо было в сантиметре от её, их пот и кровь смешались в единую горькую влагу.​— С радостью... если заберу тебя в ад... — ответила она, задыхаясь.​Они повалились на землю, катясь по склону, нанося друг другу беспорядочные удары. Каждое движение сопровождалось новой вспышкой боли и новым стоном, который больше походил на хрип. В этом безумии они не замечали ничего вокруг.​Но высоко на холмах за ними наблюдали.​Король Эйрдана и Король Валерии, стоя в окружении своих генералов, смотрели на этот клубок ярости в низине. Даже для них, закаленных в боях правителей, это зрелище было за гранью. Они видели не просто поединок наследников, они видели, как два будущих правителя сгорают в ненависти друг к другу, готовые уничтожить не только врага, но и себя, лишая королевства преемников.​— Они убьют друг друга через минуту, — холодно произнес Король Эйрдана, сжимая рукоять своего меча. — Мой сын теряет рассудок.​— Твой сын встретил достойного врага, — отозвался Король Валерии, но его голос дрогнул. — Если они оба падут здесь, война потеряет смысл, ибо некому будет править пеплом.​Словно по негласному соглашению, оба монарха подали знаки своим глашатаям.​Над полем битвы, перекрывая стоны раненых и звон стали, раздался оглушительный, протяжный рев рогов — одновременно с севера и с юга. Это был сигнал к немедленному отступлению. Высший приказ короля, который нельзя было игнорировать.​Чонгук, занесший руку для последнего, решающего удара кинжалом в горло Лисы, замер. Сигнал отозвался в его голове тяжелым набатом. Лиса, чьи пальцы уже почти нащупали уязвимое место в его доспехах, тоже застыла.​К ним уже бежали гвардейцы.​— Нет! — закричала Лиса, пытаясь вырваться из рук подоспевшего Минхо. — Пустите меня! Я еще не закончила!​Чонгука буквально оттаскивали от неё четверо северных воинов. Он рычал, вырываясь, его лицо, залитое кровью, выглядело устрашающе.​— Лалиса! — проревел он, и в этом крике было столько боли и невысказанной страсти, что гвардейцы на мгновение замешкались. — Это не конец! Ты слышишь?! Ты моя! Моя смерть или моя победа!​Их разводили в разные стороны. Расстояние между ними увеличивалось, туман поглощал их фигуры, но они продолжали смотреть друг на друга — израненные, окровавленные, со сломанными костями и душами.​Отцы отозвали их, чтобы спасти им жизнь, но ни один из королей не понимал, что, разлучив их сейчас, они лишь сильнее затянули узел. Теперь жажда закончить этот танец стала для Чонгука и Лисы единственным смыслом существования.Лагерь Валерии. Шатер принцессы.​Лиса сидела на краю походной койки. Её левое плечо было туго перебинтовано, а ключица зафиксирована жесткой шиной. Каждое движение вызывало тупую, пульсирующую боль, но она отказывалась от сонного макового отвара. Она хотела чувствовать эту боль.​На столе перед ней лежал её нагрудник. На белой эмали запеклась кровь — и её, и его. Лиса медленно провела пальцами по глубоким царапинам, оставленным мечом Чонгука. Она вспоминала ощущение его пальцев на своем горле, его тяжелое тело, придавливающее её к грязи. Это не было страхом. Это было чем-то более постыдным и глубоким — она чувствовала себя живой только в те секунды, когда он пытался её уничтожить.​В шатер вошел её отец. Король Валерии выглядел постаревшим, его обычно спокойное лицо было суровым.​— Ты едва не погибла, Лалиса, — сказал он, останавливаясь у входа. — Ты бросилась на него как безумная. Это не тактика полководца, это самоубийство.​Лиса подняла на него глаза. В их глубине горел холодный, недобрый огонь.— Ты сам учил меня, что Эйрдан — это зверь, которого нужно добить. Я просто следовала твоему совету, отец.​— Я учил тебя побеждать, а не кататься в грязи с вражеским принцем! — вскипел король. — Больше никаких личных поединков. Ты останешься в тылу, пока мы не перегруппируемся. Это приказ.​Лиса промолчала, но её пальцы судорожно сжали край простыни. Она знала, что не подчинится. Она не могла позволить кому-то другому нанести Чонгуку последний удар.​Лагерь Эйрдана. Цитадель у реки.​Чонгук стоял у окна в своей комнате, обнаженный по пояс. Лекари только что закончили обрабатывать его раны. Длинный шов на бедре и рваные отметины на щеке и плече горели огнем. Он смотрел на реку, чьи воды уносили кровь его солдат на юг.​Его отец зашел без стука. Старый король-волк молча подошел к сыну и ударил его наотмашь по лицу — прямо по свежему шраму на щеке. Чонгук даже не пошатнулся, лишь кровь снова выступила на коже.​— Ты опозорил меня, — прорычал отец. — Ты должен был отсечь ей голову, а не прижимать её к себе так, словно ты на брачном ложе. Ты — наследник Севера, или ты всё еще тот сопливый мальчишка, который прятал письма южной девчонки под подушкой?​Чонгук медленно повернул голову к отцу. Его взгляд был пустым и ледяным, лишенным всякого почтения.— Она сильнее, чем ты думаешь. И она не девчонка. Она — смерть, которую ты сам взрастил своей политикой.​— Если ты еще раз проявишь такую слабость на поле боя, я сам вырву твое сердце, — пообещал король. — Ты возглавишь ночной рейд на их авангард. Убей всех. И на этот раз, если увидишь принцессу — не приближайся к ней. Пристрели её из лука, как паршивую овцу.​Когда отец ушел, Чонгук подошел к зеркалу. Он коснулся раны на плече, которую Лиса прокусила зубами сквозь ткань. Он помнил вкус её кожи и запах её ярости.​— Пристрелить из лука... — прошептал он, и его губы тронула зловещая усмешка. — Нет, отец. Она заслуживает большего. Она заслуживает того, чтобы я видел, как гаснет свет в её глазах, когда моя рука сомкнется на её шее.​Он подошел к столу и взял свой меч. Он не собирался убивать её издалека. Он хотел снова почувствовать ту самую искру, которая проскакивала между ними в тумане. Это была болезнь, лихорадка, от которой не было лекарства, кроме новой встречи.Ночь на реке Аире была удушливой, несмотря на ледяную воду, стекавшую с северных гор. Туман клубился над поверхностью, как ядовитый пар, скрывая очертания берегов. Лиса пришла сюда, ведомая не жаждой омовения, а диким, звериным голодом, который не давал ей спать. Сломанная ключица ныла, под бинтами чесалась заживающая кожа, но этот зуд был ничем по сравнению с тем пожаром, который разгорался в её паху при одной мысли о нем.​Она сбросила мокрый плащ, оставаясь в одной тонкой, пропитанной потом и речной сыростью сорочке. Ткань прилипла к телу, очерчивая соски, возбужденные холодом, и темный треугольник между бедер. Лиса зашла в воду, чувствуя, как ледяные иглы вонзаются в кожу, но этот холод лишь разжигал внутренний огонь.​Чонгук ждал её на середине реки, опершись на огромный, склизкий валун. Он был обнажен по пояс, и в лунном свете его мускулистое тело, покрытое шрамами, казалось отлитым из темной бронзы. Бинты на его плече и бедре промокли, обнажая рваные края ран. На щеке, там, где Лиса порвала ему шрам, запеклась черная корка.​Он не двигался, когда она подошла. Его глаза, темные, как сама ночь, горели хищным, голодным огнем. В них не было любви, не было даже жалости. Только первобытное желание подчинить и уничтожить.​— Пришла взять то, что принадлежит тебе по праву меча, принцесса? — его голос прозвучал низко, вибрируя от сдерживаемой ярости и вожделения.​— Я пришла взять твою жизнь, Чонгук, — выдохнула она, останавливаясь в шаге от него. Вода доходила ей до бедер, омывая пульсирующую плоть. — Но сначала... я хочу увидеть, как ты ломаешься под моим взглядом.​Чонгук резко схватил её за волосы, оттягивая её голову назад. Его пальцы впились в скальп, причиняя боль, но эта боль лишь усилила её возбуждение. Он наклонился, и его горячее дыхание обожгло её мокрую ключицу, там, где под бинтами скрывалась сломанная кость.​— Ломаюсь? — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал зверя. — Это ты дрожишь под моими руками, Лалиса. Твое тело предало твоего отца в ту секунду, когда ты почувствовала мой запах в тумане.​Он прижался своим твердым, горячим телом к её, сминая её грудь своим весом. Сквозь мокрую сорочку Лиса чувствовала каждый шрам на его животе, каждый напряженный мускул. Его колено грубо раздвинуло её ноги под водой, ища путь к её сокровенному месту. Лиса вскрикнула, когда его колено коснулось её клитора, и этот звук, полный дикого, запретного удовольствия, отразился от скал.​— Ненавижу тебя... — простонала она, впиваясь ногтями в его обнаженные плечи, разрывая кожу рядом с повязками. — Ненавижу за то, что ты делаешь со мной.​— И я ненавижу тебя, — прошептал он, опуская голову к её шее.​Он не поцеловал её в губы. Это было бы слишком нежно. Вместо этого он вонзил зубы в нежную кожу на её шее, прямо над пульсирующей жилкой. Лиса выгнулась в его руках, её бедра судорожно качнулись навстречу его паху, ища ту самую твердость, которая обещала забвение. Чонгук укусил сильнее, оставляя багровую метку, клеймо своей собственности, и слизнул каплю крови, выступившую на коже.​— Ты моя, Лалиса, — прохрипел он, поднимая её над водой, заставляя обхватить его бедрами. — Твоя кровь на моих губах, твой запах в моих легких. Ты никуда от меня не уйдешь.​Его свободная рука скользнула под мокрую ткань её сорочки, лаская её мокрые бедра, поднимаясь выше, к сокровенному месту. Грубые пальцы воина, привыкшие к мечу, теперь с пугающей бесцеремонностью вошли в её тело. Лиса задохнулась от острой вспышки боли и удовольствия, её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его лицо к своей груди.​Чонгук прильнул к её груди сквозь мокрую ткань, жадно впитывая её жар, но не поцеловал соски, лишь обжог их дыханием. Его пальцы внутри неё двигались ритмично, жестоко, заставляя её выгибаться и стонать. Это не было любовью. Это было насилием над её волей, подчинением её тела его желаниям.​— Убей меня... или возьми... — прошептала Лиса, её голос дрожал от оргазма, который подкатывал к ней, как сокрушительная волна. — Но не останавливайся. Не смей останавливаться.​Чонгук замер. Он вытащил пальцы из её тела и резко оттолкнул её. Лиса пошатнулась, хватаясь за холодные камни, её тело горело от невыплаканной страсти и боли. Чонгук стоял посреди реки, тяжело дыша, и на его лице была такая бездна ненависти и отчаяния, что ей стало страшно.​— Я не возьму тебя здесь, как уличную девку, Лалиса, — прохрипел он, вытирая кровь со своей щеки. — Я возьму тебя на руинах твоего замка, когда твой отец будет мертв, а твои генералы будут стоять на коленях. И тогда... ты будешь умолять меня о поцелуе в губы. Но ты его не получишь.​Он развернулся и ушел в туман северного берега, не оборачиваясь. Лиса осталась стоять в ледяной воде, чувствуя, как её тело трясет от озноба и невыносимого, грязного возбуждения. Она ненавидела его больше всего на свете. И она хотела его больше, чем жизни.Прошло три дня после встречи у реки Аира, но для Лалисы они растянулись в вечность. Она вернулась в свой шатер на рассвете, продрогшая до костей, с волосами, слипшимися от речной тины. Боль в ключице была ничем по сравнению с тем жгучим чувством омерзения, которое разливалось у неё в груди при воспоминании о том, как она прижималась к Чонгуку.​Она сидела перед зеркалом, глядя на свое отражение. На шее, прямо над ключицей, багровел след от его зубов — яркий, уродливый, как клеймо, которое ставят на захваченный скот.​— Ненавижу... — прошептала она, касаясь пальцами этой метки.​Её затрясло. Не от холода, а от ярости на собственную слабость. Она — наследная принцесса Валерии, будущая королева южных портов, позволила врагу, человеку, который сжег её письма и вырезал её пограничные посты, ласкать себя под водой. Она позволила его грубым пальцам войти в её тело, пока их армии готовились убивать друг друга.​Она чувствовала себя грязной. Не от речной воды, а от того, что её тело отозвалось на его зов.​— Ваше Высочество? — голос её служанки, верной Ирен, донесся из-за полога. — Ваш отец требует вас к завтраку. Он говорит, что вы выглядите бледной в последние дни.​Лиса судорожно застегнула воротник мундира до самого подбородка, скрывая укус.— Скажи, что я скоро буду.​Когда она вошла в обеденный шатер короля, запах жареного мяса и вина вызвал у неё тошноту. Король Валерии сидел во главе стола, изучая карты. Он поднял глаза на дочь, и его взгляд был острым, как бритва.​— Ты не спишь, Лалиса. Твои глаза запали, а руки дрожат, — он указал на кубок с вином, который она едва удерживала. — Ты всё еще болеешь той ночью в крепости? Или ты снова виделась с ним?​Лиса замерла. Внутри всё похолодело.— Я виделась со смертью, отец. И она пахнет севером.​— Хватит загадок, — король ударил ладонью по столу. — Чонгук перешел реку. Его патрули рыщут в наших лесах. Он наглый, он чувствует свою силу. Я хочу, чтобы ты возглавила отряд и выжгла их лагерь у каньона. Лиса... — он подошел к ней и взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Если я узнаю, что ты жалеешь его, я сочту это за измену.​Лиса смотрела в глаза отца и видела в них только холодный расчет. Она понимала: она в ловушке. Между отцом, который видит в ней лишь инструмент войны, и Чонгуком, который превратил её тело в поле битвы.​Она вышла из шатра, чувствуя, как укус на шее пульсирует в такт её участившемуся сердцебиению.​— Я убью его, — прошипела она сама себе, сжимая рукоять меча так сильно, что костяшки побелели. — Я вырежу это воспоминание из своей памяти вместе с его сердцем.​Она больше не хотела его жара. Она хотела видеть его кровь на снегу. Жалость к себе превратилась в ледяную, концентрированную ненависть — теперь по-настоящему чистую, без примеси детских воспоминаний.Лиса не собиралась встречаться с ним лицом к лицу. После ночи у реки она поняла: его голос, его запах и его близость — это яд, который парализует её волю. Чтобы выжечь из себя позор, ей нужно было уничтожить его издалека, холодно и методично, как подобает истинной наследнице Валерии.​Она выбрала час перед рассветом, когда сон воинов Севера особенно глубок, а туман в каньоне становится настолько густым, что скрывает даже свет факелов. Её отряд двигался бесшумно. Они не были солдатами в эту ночь — они были карателями.​— Никаких криков. Никакой стали, если в этом нет нужды, — шепнула Лиса своим людям, поправляя высокий воротник, скрывающий укус на шее. — Мы здесь, чтобы оставить их без крова и еды перед наступающими морозами.​Они рассредоточились по склонам над лагерем. Лиса лично держала в руках склянку со «слезами солнца». Она видела внизу, в центре лагеря, штабной шатер с черным знаменем. Там, за тонким слоем кожи и меха, спал человек, который превратил её жизнь в кошмар.​Её рука дрогнула лишь на мгновение, когда она вспомнила жар его тела в ледяной воде. Но потом она коснулась пульсирующей раны на ключице, и её сердце окончательно превратилось в кусок льда.​— Горючее — на запасы зерна и конюшни. Огонь сделает всё остальное, — отдала она приказ движением руки.​Первая склянка разбилась о ящики с провизией. Мгновенно вспыхнуло ослепительно белое пламя, пожирающее всё на своем пути. Лиса наблюдала сверху, как хаос охватывает лагерь Эйрдана. Крики проснувшихся солдат, ржание испуганных коней, треск сухой парусины — для неё это была музыка возмездия.​Она видела, как из центрального шатра выскочил Чонгук. Он был полураздет, в руках сжимал меч, озираясь в поисках врага. Но врага не было рядом. Враг был везде и нигде. Огонь окружил его кольцом.​Чонгук поднял голову и посмотрел прямо на тот выступ скалы, где стояла она. Лиса не пряталась. Силуэт её стройной фигуры в черном кожаном доспехе четко вырисовывался на фоне занимающегося пожара.​Между ними было полсотни метров и стена ревущего пламени. Чонгук что-то прокричал — яростно, надрывно, — но его слова утонули в гуле огня. Он сделал шаг в сторону склона, но в этот момент взорвалась телега с маслом, перерезая ему путь.​Лиса смотрела вниз без тени жалости. Она видела, как он мечется в этом аду, пытаясь спасти своих людей и припасы. Она видела его отчаяние, его бессилие перед стихией, которую она на него натравила.​— Теперь мы квиты, принц, — прошептала она, хотя он не мог её слышать. — Ты клеймил мое тело, а я выжгла твое имя из этой земли.​Она развернулась и отдала приказ к отходу, не дожидаясь, пока дым рассеется. Она не хотела видеть его мертвым — она хотела, чтобы он остался жив среди пепла своего поражения, зная, что это сделала она.​Когда Лиса вернулась в свой лагерь, она впервые за долгое время смогла уснуть. Но во сне ей виделось не пламя, а глаза Чонгука, смотрящие на неё сквозь дым — глаза, в которых ненависть окончательно сменила остатки былой привязанности.Тьма в шатре Лалисы была густой, пропитанной запахом дорогих благовоний и старого железа. Она сидела на своей походной койке, медленно протирая лезвие своего фамильного кинжала с рукоятью из слоновой кости. Её пальцы дрожали, а сердце билось в рваном, неровном ритме. Она ждала. После того, как она превратила его лагерь в пепелище, тишина была самым страшным предзнаменованием.​Полог шатра не просто колыхнулся — он был резко отброшен в сторону. Чонгук вошел внутрь, принося с собой холод ночи и удушливый запах гари. Его доспехи были сняты, на нем была лишь черная кожаная туника, разорванная на плече, и тяжелые сапоги. В руке он сжимал свой массивный боевой нож — оружие северных охотников, созданное, чтобы снимать шкуру и ломать кости.​Лиса вскочила, её кинжал хищно блеснул в свете затухающей свечи.— Ты пришел умереть, Чонгук? — выдохнула она, выставляя лезвие перед собой.​— Я пришел забрать долг, — прорычал он.​Одним мощным рывком он сократил расстояние. Сталь звякнула о сталь: его тяжелое лезвие прижало её изящный кинжал к груди. Чонгук навалился всем весом, вжимая Лису в опорный столб шатра. Дерево жалобно скрипнуло.​— Ты сожгла мой хлеб, ты сожгла моих лошадей, — шептал он ей в самые губы, и его глаза, полные дикой, необузданной ярости, впивались в её зрачки. — Ты думала, я отвечу тебе мечами на поле боя? Нет. Я отвечу тебе здесь.​Лиса попыталась вывернуться, полоснуть его по шее, но Чонгук перехватил её запястье, в котором она сжимала кинжал. Он сжал его так сильно, что её пальцы невольно разжались, и фамильное оружие с глухим стуком упало в мягкий ворс ковра. Чонгук небрежным движением отбросил и свой нож в сторону. Теперь между ними не было стали — только их тела.​— Нет... не смей... — прошипела она, пытаясь ударить его свободной рукой, но он перехватил и её, прижимая обе её руки над головой к столбу.​Чонгук рванул ворот её мундира. Пуговицы забарабанили по полу, обнажая белую шею и хрупкие ключицы. Он уткнулся лицом в её кожу, вдыхая аромат жасмина, смешанный с запахом её страха и возбуждения. Лиса чувствовала, как её тело предательски отзывается на его близость. Она хотела ненавидеть его, хотела вонзить ногти в его спину, но вместо этого её дыхание стало прерывистым и рваным.​— Ты девственница, Лиса, — прохрипел он, и в его голосе промелькнула пугающая тень триумфа. — Ты хранила себя для короны? Или для того, кого бы ты полюбила? Какая жалость... сегодня ты отдашь это мне. На этой грязной подстилке, среди пепла, который ты сама создала.​Он не слушал её протестов. Его губы, грубые и горячие, накрыли её шею, оставляя влажные, обжигающие следы. Его рука скользнула вниз, под пояс её штанов, грубо сминая шелк белья. Лиса зажмурилась, когда его пальцы нашли её — влажную, горячую, пульсирующую от ужаса и запретного желания.​— Пусти... — простонала она, но её бедра сами качнулись навстречу его руке.​Чонгук резко сорвал с неё одежду, оставляя её полностью обнаженной перед своим тяжелым, пылающим взглядом. Он не дал ей времени прикрыться. Подхватив её под ягодицы, он заставил её обхватить его талию ногами, удерживая её на весу лишь силой своих рук. Лиса вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами старые шрамы.​Когда он прижал её к столбу снова и его эрекция — горячая, твердая, как сталь его меча — коснулась её входа, Лиса задрожала.— Пожалуйста... Чон... — это была мольба о пощаде и одновременно призыв к казни.​Он вошел в неё одним резким, беспощадным толчком.​Громкий вскрик Лисы утонул в его поцелуе — он не дал ей закричать, впившись в её губы так, что почувствовал вкус крови. Боль была острой, разрывающей, она пронзила её насквозь, заставляя пальцы судорожно сжать его волосы. Она почувствовала, как по бедрам потекла первая, горячая кровь — её невинность, принесенная в жертву на алтарь этой войны.​Чонгук замер на секунду, чувствуя, как плотно и туго она его обхватывает, чувствуя её дрожь. Но ярость не дала ему смягчиться. Он начал двигаться — сначала медленно, наслаждаясь её болью и своим превосходством, а затем всё быстрее и жестче.​Это был не акт любви. Это был штурм крепости. Лиса металась в его руках, её стоны становились всё более сорванными. Она ненавидела его за то, что он забрал её право выбора, но её тело, пробужденное его грубостью, начало отвечать. Каждый его толчок отзывался в ней вспышками темного, грязного удовольствия. Она обвила его шею руками, прижимаясь к нему так плотно, что казалось, между ними не осталось воздуха.​— Ты моя... — рычал он, его пот капал на её грудь, смешиваясь с её слезами. — Моя... и ничья больше...​В момент пика Чонгук впечатал её в столб в последний раз, изливаясь в неё так глубоко, что Лисе показалось, будто она сама стала частью его северных льдов. Её тело сотряслось в первой в жизни судороге экстаза, такой сильной, что она на мгновение потеряла сознание.​Когда он опустил её на пол, Лиса не могла стоять. Она сползла по дереву, её кожа была покрыта багровыми пятнами от его рук и укусов. Между ног пульсировала тупая боль, а на бедрах подсыхали следы её невинности.​Чонгук поднял свой нож и её кинжал с пола. Он положил её кинжал на стол, а свой нож вонзил в дерево прямо над её головой.​— Я забрал твое королевство сегодня ночью, Лалиса, — сказал он, его голос был холодным, но в нем слышалась тяжелая одышка. — Теперь ты можешь сколько угодно мыться в Аире. Ты никогда не станешь прежней.​Он вышел, не оглядываясь. Лиса осталась одна в разгромленном шатре, глядя на пятна своей крови на ковре. Она знала, что теперь война изменилась навсегда. Она больше не была девственницей-принцессой. Она была женщиной, чью душу и тело выжег враг, и эта пустота внутри требовала еще больше крови.Утро в лагере Валерии началось с резкого, пронзительного запаха жареной конины и густого дыма от костров. Лиса, только что надевшая свой кожаный доспех, внезапно почувствовала, как к горлу подкатил тяжелый, кислый ком. Стены шатра поплыли перед глазами.​Она едва успела схватиться за опорный столб — тот самый, у которого Чонгук забрал её невинность, — и её тело содрогнулось от первого рвотного позыва. Она едва успела дотянуться до таза с водой, прежде чем её желудок вывернуло наизнанку.​— Ваше Высочество? — Ирен вошла без стука, неся поднос с завтраком, но замерла, увидев бледную, дрожащую принцессу, судорожно хватающуюся за край стола.​— Унеси... унеси это немедленно, — прохрипела Лиса, вытирая губы тыльной стороной ладони. Запах свежевыпеченного хлеба, который она раньше обожала, теперь казался ей запахом гнили.​— Вы совсем бледная, Лиса. Вы не едите уже два дня, — Ирен поставила поднос на пол и подошла ближе, её голос дрожал от беспокойства. — Может, позвать лекаря? Лихорадка после ранения могла вернуться...​— Нет! — Лиса резко выпрямилась, хотя в голове всё еще шумело. — Никаких лекарей. Это просто усталость. И пыль от каньона.​Она подошла к зеркалу. Её лицо осунулось, глаза казались огромными на фоне мертвенно-бледной кожи. Но не это испугало её больше всего. Она коснулась своего живота — пока еще плоского, скрытого под жесткой кожей доспеха. Внутри неё словно что-то изменилось. Какая-то чужеродная, пугающая тишина поселилась там, где раньше кипела ярость.​— Ирен, когда... когда у меня были последние лунные дни? — голос Лисы сорвался на шепот.​Служанка замерла. Она начала медленно отсчитывать дни, и с каждым мгновением её лицо становилось всё более испуганным.— Почти два месяца назад, госпожа... Еще до того, как вы сожгли лагерь.​Лиса почувствовала, как под ногами разверзлась пропасть. Она вспомнила тяжесть его тела, его яростные толчки и то, как он излился в неё, не оставляя ни шанса на спасение. Он не просто забрал её честь — он оставил в ней часть своего Севера. Часть себя.​Снова приступ тошноты. Лиса согнулась пополам, задыхаясь. Она ненавидела Чонгука каждой клеткой своего тела, но теперь эта ненависть обретала плоть и кровь внутри неё самой.​— Это невозможно... — шептала она, впиваясь ногтями в ладони. — Этого не может быть. Ребенок врага... Ребенок чудовища.​В этот момент в шатер зашел один из гвардейцев.— Принцесса! Король требует вас на совет. Пришли вести от разведчиков. Чонгук стягивает все силы к Черному Ущелью. Он готовит решающий удар.​Лиса посмотрела на воина, и тому показалось, что в её взгляде блеснуло безумие. Она медленно застегнула воротник, скрывая метку на шее, которая всё еще пульсировала.​— Скажи отцу, что я буду, — её голос был безжизненным.​Она знала: если отец или генералы узнают правду, её ждет позор и, возможно, смерть. Но хуже всего было осознание того, что Чонгук победил. Даже если она убьет его в следующем бою, он уже пустил корни в её теле.​Лису снова вырвало желчью, и она без сил опустилась на колени прямо на ковер, где всё еще виднелись едва заметные темные пятна её девичьей крови.Лиса сидела у окна в одной из пограничных крепостей Валерии, куда её отправил отец, сославшись на «восстановление сил». Здесь, вдали от звона мечей, тишина давила на нее сильнее, чем гул сражения.​Её тело менялось. Грудь стала тяжелой и болезненно чувствительной, а по утрам тошнота больше не была просто спазмом — она была изнуряющей пыткой. Лиса научилась скрывать это. Она вставала раньше всех, сама убирала последствия своего недомогания и носила просторные мужские камзолы, подбитые мехом, чтобы никто не заметил едва уловимую округлость живота.​Ирен вошла в комнату, неся миску с терпким отваром из коры дуба и горьких трав.— Пейте, госпожа. Это поможет удержать желчь, — шепнула она, плотно закрывая дверь. — Вы сегодня снова ничего не ели. Вы морите себя голодом, но он... он всё равно берет своё.​Лиса взяла чашу, её пальцы были ледяными. Она посмотрела на Ирен — единственного человека, знавшего её позор.— Он растет, Ирен. Я чувствую, как этот северный волк выпивает из меня жизнь, — голос Лисы был полон горечи. — Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что природа сама избавит меня от него, но он держится за меня так же крепко, как его отец держал меня в ту ночь.​Она сделала глоток горького варева. Тошнота немного отступила, оставив после себя лишь слабость. Лиса положила ладонь на живот, скрытый под слоями шерсти. В глубине души она ненавидела это существо, считая его своим приговором. Но в то же время, в моменты полного одиночества, её охватывал первобытный, дикий ужас: что, если этот ребенок — всё, что останется от неё?​— Чонгук присылал гонцов? — внезапно спросила она.​— Нет, принцесса. После той вылазки в каньон о нем ничего не слышно. Говорят, он укрепился в своей северной цитадели. Король Эйрдан недоволен тем, что война затянулась.​Лиса горько усмехнулась.— Он не пришлет гонцов. Для него я была лишь способом утолить ярость. Он даже не догадывается, что оставил здесь своего наследника. Или... — она запнулась, — или он слишком хорошо знает, что сделал.​Вечером Лиса решилась на прогулку по крепостной стене. Ветер с севера колол лицо мелкими снежинками. Она смотрела в сторону Эйрдана, туда, где за горными хребтами скрывался её палач. Её рука непроизвольно сжалась в кулак.​Внезапно она почувствовала странный, легкий толчок внутри. Он был едва заметным, как движение рыбки в глубокой воде. Лиса замерла, задержав дыхание. Её сердце пропустило удар. Это был не спазм, не голод. Это был он.​В этот момент в ней столкнулись два чувства. Ярость — за то, что враг всё еще контролирует её тело. И странная, пугающая дрожь — осознание того, что внутри неё бьется жизнь, созданная из самой чистой ненависти и самой грязной страсти.​— Ты не получишь его, Чонгук, — прошептала она в сторону северных гор. — Я выращу его, но он станет твоим самым страшным кошмаром. Он будет знать, кто его отец, и он будет ненавидеть тебя так же, как и я.​Лиса развернулась, чтобы уйти, но резкий приступ головокружения заставил её пошатнуться. Она прижалась спиной к холодным камням стены, тяжело дыша. Мир вокруг неё медленно менялся. Теперь она была не просто принцессой-воином. Она была сосудом для будущего правителя, чей трон будет стоять на крови обоих королевств.Король Валерии стоял у окна, заложив руки за спину. Его фигура на фоне серого неба казалась высеченной из гранита. Лиса сидела в кресле, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она ждала бури, но тишина в кабинете была страшнее любого крика.​Наконец, отец медленно обернулся. В его руках был её нагрудник, который он приказал принести от кузнецов — тот самый, что был на ней во время вылазки. Он провел пальцем по глубокой вмятине в области живота, а затем перевел взгляд на дочь.​— Ты бледнеешь каждый раз, когда мимо проносят еду, Лалиса. Ты перестала тренироваться с мечом. А вчера... — он подошел ближе, его голос упал до зловещего шепота. — Вчера Ирен пыталась сжечь твои испачканные простыни в обход общей прачечной. Но мои люди бдительны.​Он швырнул на стол кусок ткани с пятнами засохшей крови.​— Плод созрел в ту ночь, когда ты «сожгла» его лагерь, не так ли? — Король навис над ней, его глаза сверкали яростью. — Ты вернулась оттуда не победителем. Ты вернулась помеченной.​Лиса выпрямилась. Утаивать правду больше не было смысла — её тело само начало выдавать секрет. Она медленно положила ладонь на свой живот, словно защищая то, что росло внутри.​— Да, — твердо ответила она. — В ту ночь Чонгук забрал то, что ты берег как разменную монету в своих союзах. Он взял меня силой, отец. Но я не дала ему убить меня.​— Взял силой? — Король горько усмехнулся. — И ты позволила этому отродью остаться внутри тебя? Ты носишь в себе наследника нашего злейшего врага! Кровь Эйрдана течет в чреве принцессы Валерии. Если об этом узнает совет, нас признают оскверненными. Ты должна была выпить яд в ту же секунду, как почувствовала тошноту!​— Я не убью его, — Лиса встала, и хотя её ноги дрожали, взгляд оставался непоколебимым. — Этот ребенок — половина меня. И он — единственное, что связывает эти два королевства теперь. Если ты тронешь его, ты потеряешь последнюю наследницу своего трона.​Король замахнулся, его лицо исказилось от гнева, но Лиса даже не моргнула. Она смотрела на него с вызовом, который он сам в ней взрастил.​— Ты сумасшедшая, — прошипел он, опуская руку. — Ты думаешь, это ребенок? Нет, это бомба, которая взорвет всё, что я строил. Но... — Он внезапно замолчал, его взгляд стал холодным и расчетливым. — В твоем позоре есть и моя выгода. Чонгук не знает, что стал отцом?​— Нет.​— Отлично. Мы не будем убивать плод. Мы используем его, чтобы задушить Север. Ты выйдешь за него замуж, Лалиса.​Лиса вздрогнула. Она ожидала казни, изгнания, но не этого.— Ты хочешь отдать меня ему после того, что он со мной сделал?​— Я хочу, чтобы он сам надел на себя петлю, — Король подошел к ней и взял за подбородок, больно сжимая пальцы. — Мы объявим о мире. О браке, который скрепит наши земли. Чонгук не сможет отказаться — его собственная честь и давление его отца, жаждущего южных портов, заставят его преклонить колено у алтаря. А когда он окажется в наших стенах... когда ты родишь ему сына... мы избавимся от отца, и ты станешь регентом при северном короле с валерийской душой.​Лиса почувствовала, как к горлу снова подступила тошнота — на этот раз не от беременности, а от цинизма собственного отца.— Ты хочешь, чтобы я спала в одной постели с врагом, зная, что я готовлю его смерть?​— Ты будешь это делать ради Валерии. И ради этого щенка в твоем животе, — Король отпустил её и вернулся к окну. — Готовься. Я отправляю гонца. Через месяц Чонгук будет здесь. И я хочу, чтобы ты выглядела как самая влюбленная и покорная невеста. Пусть он думает, что сломал тебя в ту ночь. Пусть расслабится. Это будет его последней ошибкой.​Лиса вышла из кабинета, пошатываясь. В коридоре её ждала Ирен, но принцесса прошла мимо, не видя ничего перед собой. Она думала о Чонгуке. О том, как он отреагирует на весть о браке. О том, как он посмотрит на её живот, когда поймет, что произошло.​Она ненавидела отца за этот план. Но еще больше она ненавидела то, что её сердце при мысли о встрече с Чонгуком предательски пропустило удар.Чонгук знал. Он знал это еще в тот момент, когда письмо короля Валерии достигло его северных земель. Он прочитал между строк каждое слово о «внезапном мире» и «священном союзе». В Эйрдане говорили, что принц сошел с ума, когда он приказал седлать коней, но в его глазах горел не холод рассудка, а темное, торжествующее пламя. Он знал, что в ту ночь в шатре он не просто взял её — он заложил фундамент своей новой империи​Лиса стояла на вершине лестницы, и каждый шаг Чонгука по каменным плитам двора отдавался дрожью в её коленях. Она ждала увидеть в его глазах замешательство или гнев обманутого человека, но когда он поднял голову, она увидела нечто гораздо более страшное. На его губах играла едва заметная, хищная усмешка победителя.​Он поднялся к ней, игнорируя протянутую руку короля. Чонгук остановился в шаге от Лисы, и от него исходил такой мощный запах морозного ветра и старой крови, что у неё закружилась голова.​— Ты заставила меня проделать долгий путь, жена, — прохрипел он, специально выделяя последнее слово. Его взгляд сразу, без тени стеснения, опустился к её животу, скрытому под слоями тяжелой парчи.​Король Валерии попытался вмешаться:— Принц, мы обсудим условия союза в тронном зале…​— Условия уже обсуждены в письме, старик, — отрезал Чонгук, не отрывая глаз от Лисы. — Я здесь только ради своего.​Он резко схватил Лису за руку и, не дожидаясь приглашения, потащил её внутрь замка, к отведенным ему покоям. Стража дернулась было преградить путь, но один ледяной взгляд Чонгука заставил их замереть. Он вел её по коридорам не как гость, а как захватчик, ворвавшийся в собственную цитадель.​Как только тяжелая дубовая дверь захлопнулась, он рывком развернул её к себе. Лиса не успела вскрикнуть — его ладонь, горячая и грубая, мгновенно легла на её живот, властно и уверенно сминая дорогую ткань платья.​— Ты думала, я не пойму? — прорычал он, прижимая её спиной к двери. — Ты думала, я не узнаю вкус своего семени в твоей крови? Твой отец думает, что заманил меня в ловушку, используя тебя как приманку. Но он забыл одну вещь…​Чонгук наклонился ниже, его зубы прикусили мочку её уха, вызывая у Лисы судорожный вздох.— Я пришел не за миром, Лиса. Я пришел за своим наследником. И за той, кто посмела думать, что может носить мою кровь и ненавидеть меня одновременно.​Он сорвал с неё тяжелую накидку, бросая её на пол. Его руки начали быстро и жестоко распутывать шнуровку корсета, который сдавливал её тело.— Ему там тесно, — прошептал он, и в его голосе промелькнула пугающая нежность, смешанная с похотью. — Мой сын не должен задыхаться из-за твоей гордости.​— Это не твой сын, — выдохнула Лиса, пытаясь удержать ускользающее платье. — Это мой ребенок. Ребенок Валерии. Ты лишь… случайность в моей жизни.​Чонгук замер, и его глаза потемнели до черноты. Он резко дернул шнуровку, и платье соскользнуло с её плеч, обнажая белизну кожи и округлившийся живот, который теперь был виден во всей своей беззащитной красе. Чонгук опустился на колени прямо перед ней, его опаленные пожаром ладони обхватили её живот. Он прижался лбом к её коже, и Лиса почувствовала, как её пронзил ток — дикий, первобытный.​— Случайность? — он поднял на неё взгляд, в котором бушевала буря. — Это единственное настоящее, что есть в этой проклятой войне.​Он резко встал, подхватил её на руки и швырнул на кровать, не заботясь о шелковых простынях. В следующее мгновение он уже был сверху, придавливая её своим весом, его колено грубо раздвинуло её бедра.​— Твой отец хочет свадьбы? Он её получит, — Чонгук впился в её шею, оставляя багровый след рядом со старым шрамом. — Но ты начнешь принадлежать мне прямо сейчас. Не перед алтарем, а здесь, в его собственном замке. Я хочу, чтобы ты кричала моё имя так громко, чтобы он слышал это в своем тронном зале.​Лиса пыталась оттолкнуть его, её пальцы впились в его плечи, раздирая кожу, но когда его рука скользнула между её ног, властно и бесцеремонно требуя подчинения, её сопротивление захлебнулось в стоне. Она ненавидела его за это знание, за эту уверенность, с которой он брал своё.​— Ты чудовище… — прошептала она, выгибаясь навстречу его пальцам.​— Я твой муж, — ответил он, кусая её за губу до крови. — И сегодня я заставлю тебя забыть всё, кроме того, кто на самом деле владеет твоим телом.Тяжелые двери покоев захлопнулись, отсекая шум замка, суету слуг и расчетливые взгляды короля. Здесь, в полумраке, освещенном лишь яростным пламенем камина, остались только они. Воздух между ними вибрировал от густого, почти осязаемого напряжения.​Чонгук не стал ждать. Он сорвал с себя кожаный нагрудник, отбросив его в сторону с тяжелым звоном, и в два шага преодолел расстояние до Лисы. Его глаза горели темным, хищным огнем человека, который пришел забрать свой законный трофей.​— Твой отец думает, что купил мир ценой твоего тела, — прорычал он, хватая её за лицо и заставляя смотреть на себя. — Но он не понимает… я бы сжег всё его королевство дотла, только чтобы снова увидеть тебя такой — беспомощной и принадлежащей мне.​Впервые с их первой встречи он не стал терзать её шею. Его губы, грубые и горячие, накрыли её рот в сокрушительном, жадном поцелуе. Это не было нежностью — это было столкновение двух стихий. Он ворвался в её рот, сминая её губы, пробуя на вкус её ненависть и её страсть. Лиса задохнулась, её пальцы впились в его обнаженные плечи, раздирая кожу, но она не отстранилась. Она ответила на поцелуй с той же дикой яростью, вплетая свои пальцы в его волосы и притягивая его ближе.​Чонгук рывком поднял её, заставляя обхватить его бедрами. Её тяжелое шелковое платье задралось, обнажая белизну бедер. Он впечатал её в стену, и его рука, лишенная всякой осторожности, нырнула под шнуровку её корсета, который он безжалостно разорвал одним движением.​— Посмотри на себя, — выдохнул он ей в губы, отрываясь лишь на секунду. — Ты вся дрожишь от желания к своему палачу.​Он опустил её на край огромной кровати и встал на колени между её раздвинутых ног. Его взгляд упал на её обнаженный живот — округлый, нежный, хранящий его семя. Чонгук прильнул к нему губами, покрывая кожу горячими, властными поцелуями, а затем поднялся выше, к её груди, которая стала тяжелой и чувствительной. Он ласкал её соски языком сквозь тонкое кружево, доводя Лису до исступления.​— Чон… — простонала она, её голова откинулась на подушки, а тело выгнулось дугой. — Я ненавижу тебя… ненавижу…​— Лги мне еще, — прошептал он, и его голос сорвался на рык.​Он освободился от одежды, демонстрируя свою мощь и шрамы, оставленные ею же. Когда его твердая, пульсирующая сталь коснулась её, Лиса всхлипнула. В этот раз он не стал входить в неё сразу. Он дразнил её, скользя по её влажным складкам, заставляя её умолять его о большем. Его пальцы вошли в неё, растягивая, подготавливая, пока она не начала судорожно толкаться бедрами навстречу его руке.​— Проси меня, — приказал он, глядя ей прямо в глаза, пока его большой палец терзал её клитор. — Скажи, что хочешь, чтобы северный зверь снова взял тебя.​— Возьми меня… — выдохнула Лиса, её глаза затуманились от невыносимого удовольствия. — Сейчас же!​Он вошел в неё одним мощным, глубоким толчком, заполняя её до самого предела. Лиса вскрикнула, и этот крик превратился в глубокий стон, когда он начал двигаться. Это было медленно, мучительно и до ужаса развратно. Он чувствовал каждое её сокращение, каждый судорожный вздох. Его поцелуи теперь были повсюду — он целовал её губы, её глаза, её грудь, оставляя на ней запах своего пота и своей силы.​Он перевернул её, заставляя встать на колени и локти. Его рука грубо схватила её за волосы, оттягивая голову назад, чтобы он мог видеть её лицо в зеркале напротив. Он входил в неё сзади, жестко и ритмично, его ладонь прижалась к её животу, чувствуя, как внутри неё бьется жизнь.​— Ты носишь моего сына, — рычал он ей в ухо, ускоряя темп. — И ты будешь принимать меня так часто, как я того захочу. Каждую ночь, в каждом замке, на каждом поле битвы ты будешь помнить вкус моего поцелуя.​Лиса была на грани. Её тело горело, разум отключился, оставив только первобытные инстинкты. Она чувствовала, как волна оргазма подкатывает к ней, сокрушительная и темная. Чонгук почувствовал это тоже. Он схватил её за бедра, впиваясь пальцами в плоть, и с последним, самым глубоким толчком излился в неё, заполняя её своим жаром, закрепляя свою власть над ней и их будущим ребенком.​Они рухнули на простыни, сплетенные телами, тяжело дыша. На губах Лисы была кровь — его и её, смешанная в поцелуе. Она всё еще ненавидела его. Но теперь эта ненависть была неразрывно связана с темным наслаждением, которое мог подарить ей только этот человек.​— Теперь ты веришь, что это не просто политика? — прошептал он, целуя её в висок и прижимая к себе её обнаженное, изможденное тело. — Мы связаны кровью и грехом, Лиса. И из этого ада нет выхода.С того утра в замке Валерии всё изменилось. Чонгук больше не вел себя как гость или временный союзник. Он вел себя как полноправный хозяин её тела, её мыслей и той жизни, что теплилась у неё под сердцем. Его ненависть не исчезла, но она мутировала в нечто гораздо более опасное — в темную, удушающую одержимость.Лиса проснулась от того, что почувствовала на себе тяжелый, пристальный взгляд. Чонгук не спал. Он сидел в кресле прямо напротив кровати, полностью одетый в черное, и наблюдал за тем, как она дышит во сне. В его руках был её фамильный кинжал, которым он задумчиво проводил по ладони.​— Ты следишь за мной даже когда я сплю? — голос Лисы охрип после бурной ночи. Она попыталась прикрыться простыней, но Чонгук резко встал и подошел к кровати, одним движением срывая ткань.​— Я слежу за своим имуществом, — отрезал он. Его глаза, подернутые дымкой безумного собственничества, скользнули по её обнаженному телу, покрытому багровыми отметинами его губ и пальцев. — Отныне ты не сделаешь ни шага без моего ведома.​Он опустился на край кровати и положил широкую ладонь на её живот. Лиса вздрогнула: его прикосновение было властным, не терпящим возражений.​— Вчера ты ела слишком мало, — прошептал он, и в его голосе прозвучала угроза. — Если я узнаю, что ты моришь его голодом из-за своей гордости, я заставлю тебя есть с моих рук. Ты будешь сидеть у моих ног и принимать каждый кусок, который я тебе дам.​— Ты не можешь приказывать мне в моем собственном замке! — вспыхнула Лиса, пытаясь оттолкнуть его руку.​Чонгук перехватил её запястья и прижал их к подушке, нависая над ней всей своей мощью.— Твой замок теперь принадлежит мне, потому что в тебе течет моя кровь. Твой отец думал, что использует тебя как наживку, но он не учел одного: я не выпускаю то, что сжал в кулаке.​Его одержимость граничила с безумием. В тот же день он приказал сменить всю её стражу на своих северных воинов. Он лично проверял каждое блюдо, которое приносили Лисе, пробуя его на яд и свежесть. Он запретил ей выходить на крепостные стены, опасаясь холодного морского ветра.​Когда пришло время обеда с королем, Чонгук отказался отпускать её одну. Он вошел в обеденный зал, ведя Лису за руку так крепко, что её пальцы онемели. За столом он сидел неприлично близко, его рука постоянно покоилась либо на её талии, либо на бедре под столом, напоминая всем — и прежде всего её отцу — кому она принадлежит.​— Принц Чонгук, вы слишком опекаете мою дочь, — холодно заметил король, сжимая кубок. — Она всё еще принцесса Валерии.​— Она — мать будущего короля Эйрдана, — Чонгук посмотрел на тестя с нескрываемым презрением. — И если я увижу хоть малейшую угрозу её здоровью или покою, я превращу этот замок в бойню.​Он повернулся к Лисе и, проигнорировав всех присутствующих, взял кусок сочного мяса со своей тарелки и поднес к её губам.— Ешь, Лалиса.​— Я не голодна, — процедила она сквозь зубы.​Глаза Чонгука опасно сузились. Он наклонился к её уху так близко, что его губы коснулись её кожи.— Не заставляй меня делать это силой на глазах у твоего отца. Открой рот.​Лиса видела, как побелели костяшки пальцев её отца, но она также видела безумие в глазах мужа. Она подчинилась, принимая пищу из его рук. Чонгук удовлетворенно улыбнулся и медленно провел большим пальцем по её нижней губе, стирая каплю жира, а затем облизал свой палец, не сводя с неё тяжелого взгляда.​После обеда он запер её в покоях.— Тебе нужен отдых, — сказал он, закрывая дверь на засов изнутри.​— Ты превращаешь мою жизнь в тюрьму! — крикнула она, бросая в него подушку.​Чонгук поймал её на лету и швырнул обратно. Он подошел к ней, подхватил на руки и усадил к себе на колени, впиваясь в её губы долгим, властным поцелуем, от которого у неё перехватило дыхание. Его руки сразу нашли путь под одежду, лаская округлившийся живот и грудь.​— Это не тюрьма, Лиса, — прошептал он, кусая её за нижнюю губу. — Это спасение. Ты — моя драгоценная добыча. И я буду охранять тебя и этого ребенка даже от самой себя. Ты будешь принадлежать мне каждой клеткой, каждым вздохом. И если для этого мне придется приковать тебя к этой кровати — я это сделаю.​Его одержимость только растет. Чонгук больше не видит в ней врага — он видит в ней святыню и собственность, которую готов защищать от всего мира.Тюрьма, даже если она обита шелком и пахнет дорогими благовониями, остается тюрьмой. К концу недели Лиса чувствовала, что задыхается под тяжелым, немигающим взглядом Чонгука. Его одержимость стала душной: он следил за каждым её глотком воды, за каждым движением, а по ночам не давал ей спать, клеймя её тело поцелуями так, словно пытался выжечь на ней свое имя.​Лиса выбрала час самой глубокой ночи, когда Чонгук, изнуренный бесконечными спорами с её отцом и собственной страстью, наконец забылся тяжелым сном. Она выскользнула из-под его тяжелой руки, которая даже во сне собственнически покоилась на её животе.​Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Она набросила темный плащ прямо на ночную сорочку и, босая, чтобы не издавать ни звука, прокралась к потайному ходу за гобеленом. Ей нужно было к морю. Туда, где воздух не пахнет им.​Она почти добралась до берега. Соленый ветер обдал её лицо, обещая свободу. Но стоило ей сделать шаг на прибрежный песок, как из тени скал выступила высокая фигура.​— Далеко собралась, принцесса? — голос Чонгука разрезал тишину, как удар кнута.​Лиса вскрикнула, отступая назад. Он стоял там, в распахнутом камзоле, со спутанными ветром волосами, и в лунном свете его глаза казались глазами волка, вышедшего на охоту.​— Я просто хотела дышать! — выкрикнула она, чувствуя, как слезы бессилия застилают глаза. — Ты душишь меня! Ты превратил мою жизнь в кошмар! Ты не любишь меня, ты просто владеешь мной, как своей крепостью!​Чонгук сократил расстояние в один прыжок. Его рука мертвой хваткой вцепилась в её плечо, встряхивая так, что капюшон плаща спал.— Владею? — прорычал он, и его лицо исказилось от пугающей ярости. — Я пришел в логово врага ради тебя. Я терплю яд твоего отца ради этого ребенка. А ты... ты пыталась увести его в темноту? Ты пыталась забрать у меня то единственное, что заставляет моё сердце биться?​— Отпусти! Мне больно! — Лиса забилась в его руках, но это лишь сильнее распалило его гнев.​— Я покажу тебе, что такое настоящая боль от потери, — прохрипел он.​Он подхватил её, перекидывая через плечо, как добычу, и понес обратно в замок. Лиса била его кулаками по спине, кричала, но он не обращал внимания. Когда они ворвались в покои, он швырнул её на огромную кровать и мгновенно навис сверху, блокируя её руки своими коленями.​— Ты думала, я позволю тебе уйти? — он сорвал с неё плащ, а затем и тонкую сорочку, оставляя её обнаженной в холодном лунном свете. — Ты — моя. Каждая капля твоей крови, каждый вздох этого ребенка — мои.​Его гнев переплавился в неистовое, извращенное вожделение. Он прильнул к её губам в поцелуе, который больше походил на попытку вырвать душу. Он кусал её губы, его язык по-хозяйски исследовал её рот, пока Лиса не начала задыхаться. Его рука грубо и властно скользнула вниз, к её животу, а затем ниже, вклиниваясь между её бедрами.​— Ты хотела свободы? — он вошел в неё двумя пальцами, действуя резко и бесцеремонно. — Твоя свобода заканчивается там, где начинаюсь я.​Лиса всхлипывала, её тело содрогалось от рыданий, но предательское возбуждение, разогретое его яростью, уже начало расходиться по венам. Чонгук сорвал с себя штаны, не сводя с неё тяжелого, одержимого взгляда.​Он развернул её спиной к себе, прижимая её грудь к подушкам. Его ладонь легла ей на затылок, вжимая лицо в шелк, а другая рука крепко обхватила её живот, притягивая к себе. Он вошел в неё одним мощным, карающим толчком.​— Кричи, — приказал он, его голос вибрировал у её уха. — Пусть весь замок слышит, кому ты принадлежишь. Пусть твой отец знает, что никакие стены не спрячут тебя от меня.​Это было жестко и исступленно. Он брал её с такой силой, словно хотел вплавить свое тело в её, чтобы она никогда больше не могла даже помыслить о побеге. Лиса выгибалась, её ногти раздирали простыни, а стоны, полные муки и запретного наслаждения, срывались с её губ. Он не давал ей передышки, каждый его удар был меткой, клеймом, напоминанием о том, кто здесь законный господин.​Когда он наконец излился в неё, прижимаясь всем телом к её изможденной спине, он не отстранился. Чонгук остался внутри, тяжело дыша ей в шею.​— Еще одна попытка сбежать, — прошептал он, и его голос был полон пугающей нежности, — и я надену на тебя золотые цепи. Я буду кормить тебя с ложечки и не выпущу из этой комнаты до самого дня родов. Ты — моя жизнь, Лиса. А свою жизнь я не отпускаю.​Он перевернул её к себе, заставляя смотреть в его глаза, в которых не было раскаяния — только всепоглощающая, больная любовь-ненависть. Он снова накрыл её губы поцелуем, но на этот раз медленным, тягучим, забирая последние силы.​Лиса поняла: её побег лишь укрепил его одержимость. Теперь она не просто жена, она — его заложница, связанная узами, которые крепче стали.​Свадьба была пышной, но холодной, как сталь эйрданских мечей. Лиса стояла перед алтарем в платье из тяжелой парчи цвета морской волны, расшитом жемчугом. Чонгук, в черном парадном мундире своего королевства, не сводил с неё глаз. Когда священник соединил их руки, Чонгук сжал её ладонь так крепко, что кольцо впилось в кожу. Это был не союз двух сердец, а официальная передача собственности.​Сразу после церемонии, не дожидаясь окончания пира, Чонгук приказал седлать коней. Он не хотел оставаться в Валерии ни минутой дольше.​— Твое место теперь там, где мое знамя, — бросил он её отцу, усаживая Лису в богато украшенную, но закрытую карету, больше похожую на передвижную клетку.​Путь на Север​Дорога заняла две недели. С каждым днем воздух становился резче, а небо — тяжелее. Лиса наблюдала из окна, как лазурные берега её родины сменяются суровыми сосновыми лесами и заснеженными пиками гор Эйрдана.​Чонгук почти всё время ехал верхом рядом с её каретой. Но каждую ночь, когда они останавливались на ночлег в придорожных крепостях, он приходил к ней. Его одержимость не утихала, но в ней начало появляться что-то новое.​Однажды ночью, в маленьком замке на самой границе, Лиса проснулась от сильного озноба. Северные холода пробирались даже сквозь меховые одеяла. Чонгук, вошедший в комнату, увидел, как она дрожит. Он молча снял свой тяжелый плащ, подбитый волчьим мехом, и укрыл её сверху.​— Тебе нужно привыкать, — тихо сказал он, садясь на край кровати. — На Севере выживают только те, кто умеет хранить внутреннее тепло.​Он протянул руку и медленно, почти осторожно, коснулся её щеки. Лиса не отпрянула. В этом жесте не было привычной грубости — только странная, неуклюжая попытка проявить заботу.​— Почему ты это делаешь? — прошептала она, глядя в его темные глаза. — Зачем ты забрал меня, если так ненавидишь мой род?​Чонгук долго молчал, его пальцы спустились к её шее, поглаживая старый шрам.— Потому что ты — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым, а не просто машиной для убийства. Ты сожгла мой лагерь, Лиса. Ты чуть не убила меня. И в ту секунду я понял, что ни одна женщина мира не сравнится с тобой.​Он наклонился и поцеловал её. На этот раз поцелуй не был захватническим. Он был глубоким, томительным и странно нежным. Лиса почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло. Ненависть всё еще была там, но она начала покрываться трещинами, сквозь которые пробивалось пугающее тепло.​Цитадель Эйрдана​Когда они наконец достигли столицы Эйрдана, Лиса была поражена. Черная Цитадель возвышалась над пропастью, монументальная и непобедимая. Но внутри, вопреки её ожиданиям, её ждали покои, наполненные мягкими коврами, каминами и... книгами из Валерии, которые Чонгук приказал доставить заранее.​— Это твой новый дом, — сказал он, вводя её в комнату. — Здесь ты будешь в безопасности. И наш ребенок тоже.​Вечером, когда они остались одни, Лиса сидела у огня. Чонгук подошел сзади и положил руки ей на плечи. Она непроизвольно откинула голову ему на грудь.​— Я всё еще не простила тебя, — прошептала она, чувствуя, как он вдыхает запах её волос.​— У нас впереди вся жизнь, чтобы ты могла попытаться, — ответил он, разворачивая её к себе.​В ту ночь в их близости было меньше ярости и больше... признания. Чонгук целовал её живот с такой преданностью, что Лиса впервые почувствовала себя не трофеем, а женщиной, которую действительно ценят. Когда его губы встретились с её, она не просто подчинилась — она ответила, вплетая свои пальцы в его волосы с неожиданной нежностью.​Она начала замечать мелочи: как он приказывает поварам готовить её любимые южные сладости, как он затихает, когда она спит, и как его глаза теплеют, когда он видит её в своих цветах.​Лиса поймала себя на мысли, что ждет его возвращения с тренировок. Она начала влюбляться — медленно, неохотно, борясь с собой на каждом шагу. Это была опасная любовь, рожденная из пепла, но она была такой же сильной, как и их былая вражда.Лиса начала таять под напором его заботы и страсти. Но долго ли продлится этот мир в королевстве, где враги повсюду?Зима в Эйрдане не была похожа на южную — здесь она не просто гостила, она правила. Снег укрывал Черную Цитадель пушистым, но тяжелым одеялом, скрывая острые углы камня. Лиса стояла в заснеженном саду, кутаясь в тяжелую накидку из меха белого волка, которую Чонгук подарил ей накануне.​Её живот под тяжелыми складками шерсти стал уже совсем круглым, и порой ей казалось, что она несет в себе не просто ребенка, а маленькую частицу того самого севера — сильную и непокорную.Чонгук нашел её у старого фонтана, который сковало льдом, превратив в хрустальное изваяние. Он шел по снегу бесшумно, как хищник, но Лиса уже знала его поступь. Теперь она не сжимала рукоять кинжала при его приближении. Её сердце, вопреки всякой логике, начинало биться в учащенном, почти радостном ритме.​— Тебе не стоит долго быть на холоде, — раздался его низкий голос. Чонгук подошел сзади и обхватил её руками, смыкая ладони на её животе. Его тепло мгновенно просочилось сквозь мех. — Малыш начнет капризничать.​— Он уже капризничает, — Лиса едва заметно улыбнулась, откидывая голову на его плечо. — Весь в отца. Такой же нетерпеливый и властный.​Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук, такой редкий и искренний, заставил Лису обернуться к нему. В лучах бледного зимнего солнца его лицо казалось мягче. В его глазах больше не было той пугающей тьмы, которая преследовала её в Валерии. Там была только... одержимость иного рода. Одержимость человеком, без которого мир теряет смысл.​Он медленно коснулся её лица, стирая упавшую снежинку с её ресниц. Его пальцы задержались на её губах.— Ты всё еще ненавидишь меня, Лиса? За ту ночь? За этот плен?​Лиса долго смотрела в его глаза, пытаясь найти в своей душе прежнюю ярость. Она искала тот пепел сожженного лагеря, ту боль от укуса, но находила лишь тепло его рук и то, как он бережно закрывает её собой от ветра на рыночных площадях.​— Я пыталась, Чонгук, — прошептала она, и её дыхание облачком пара коснулось его губ. — Я клялась отцу, что уничтожу тебя. Клялась себе, что никогда не прощу того, как ты взял меня. Но здесь... в этой тишине...​Она замолчала, и Чонгук прильнул к её лбу своим.— Скажи это, — потребовал он, и в его голосе прозвучала почти детская мольба, скрытая за мужской силой. — Одно слово.​— Я люблю тебя, — выдохнула она, и эти слова сорвались с её губ прежде, чем разум успел их остановить. — Я люблю своего врага. И это самое страшное поражение в моей жизни.​Чонгук не ответил словами. Он впился в её губы поцелуем — глубоким, жадным, полным облегчения и торжества. Это был поцелуй мужа, который наконец-то завоевал не только тело, но и душу своей королевы.​Он подхватил её на руки, кружа среди заснеженных деревьев, и его смех разносился по саду. Лиса обняла его за шею, чувствуя, как внутри неё ребенок ответил сильным толчком.​— Это не поражение, Лиса, — прошептал он, когда его губы коснулись её уха. — Это единственная битва, которую стоило выиграть нам обоим.​В ту ночь в их покоях не было места холоду. Чонгук раздевал её с такой осторожностью, словно она была сделана из тончайшего льда. Его поцелуи были повсюду — он целовал каждый шрам, каждую растяжку на её животе, шепча слова на эйрданском, которые означали «моя», «единственная», «жизнь».​Когда он вошел в неё — медленно, давая ей привыкнуть к его весу и размеру, — Лиса обхватила его ногами, притягивая к себе. Это было полное растворение друг в друге. Больше не было Валерии и Эйрдана, не было королей и войн. Были только два человека, нашедшие любовь в самом сердце ненависти.​Чонгук двигался в ней с небывалой нежностью, лаская её губы длинными, развратными поцелуями, от которых кружилась голова. Его руки, привыкшие к мечу, теперь так трепетно оберегали её живот, пока он доводил её до изнеможения своей страстью.​— Навсегда, — выдохнул он, когда они оба содрогнулись в едином порыве экстаза. — Ты никогда не вернешься на Юг, Лиса. Ты останешься здесь, со мной. В моем сердце и в моей постели.​Лиса засыпала в его объятиях, чувствуя себя наконец-то дома. Она еще не знала, что за стенами цитадели уже зреет заговор, и её отец не простил ей этого предательства чувств. Но в ту ночь она была просто счастлива.​Идиллия достигла своего пика. Лиса и Чонгук наконец-то на одной стороне, объединенные любовью и будущим ребенком.Король Валерии никогда не планировал отдавать дочь по-настоящему. Для него этот брак был лишь передышкой, чтобы перегруппировать силы и нанести удар в самое сердце Эйрдана. Пока Лиса восстанавливалась после родов, полностью погруженная в заботу о маленьком Тэмине, за стенами их спальни разверзся настоящий ад.Воспользовавшись тем, что Чонгук ослабил бдительность, наслаждаясь отцовством, король Юга нарушил все клятвы. Его диверсанты проникли в пограничные житницы Эйрдана и отравили колодцы, выжгли запасы зерна и разрушили три ключевые крепости, охранявшие путь к столице. Тысячи людей погибли от голода и внезапных ночных атак. Юг проявил ту самую жадность и вероломство, которых всегда боялись северяне.​Чонгук узнал об этом, когда Лиса кормила сына, напевая ему южную колыбельную. Гнев, который он копил годами, вспыхнул с новой, ледяной силой.​— Мой принц, мы должны сказать принцессе… — начал его верный военачальник.​— Нет, — отрезал Чонгук, надевая боевой доспех, который не трогал несколько месяцев. — Она только обрела покой. Если она узнает, что её отец залил мою землю кровью, она либо сломается, либо снова увидит во мне палача её рода. Я сам закончу эту войну.​Чонгук ушел на фронт под предлогом «инспекции северных границ». Пока Лиса гуляла с ребенком в закрытом зимнем саду, любуясь первыми снежинками, её муж топил в крови армию её отца.Чонгук вернулся в Цитадель на рассвете, когда небо над Эйрданом было цвета запекшейся крови. Он не снимал доспехов, и тяжелый черный плащ волочился по каменным плитам, оставляя за собой влажный след. В его глазах не было триумфа — только выжженная пустыня и та самая одержимость, которая теперь не знала границ.​Он сделал то, что обещал себе в ту ночь, когда Лиса забеременела: он вырвал корень её боли. На поле боя у Черных скал он не просто разбил армию Юга — он лично сошелся в поединке с королем Валерией. Он видел страх в глазах старика, когда его тяжелый северный меч разрубил фамильный клинок Юга, а затем и плоть того, кто посмел использовать Лису как пешку.​Чонгук убил его быстро, но беспощадно. Теперь между ними не осталось никого.Лиса ждала его в их спальне. Увидев мужа, она вскочила, и её сердце пропустило удар — Чонгук выглядел как демон, вернувшийся из преисподней.​— Ты ранен? — она бросилась к нему, но он перехватил её руки, не давая коснуться своего панциря, покрытого брызгами чужой крови.​— Нет, — его голос был сухим и надтреснутым. — Всё кончено, Лиса. Угроза с Юга стерта. Твой отец больше не побеспокоит нас. Никогда.​Лиса замерла. Холодная догадка пронзила её, когда она увидела на его поясе знакомую рукоять из слоновой кости — кинжал её отца, который тот всегда носил с собой.​— Что ты сделал, Чонгук? — прошептала она, отступая на шаг. — Ты сказал, что это просто пограничный конфликт...​Чонгук не стал лгать. Он отстегнул окровавленный доспех, и тот с грохотом упал на пол. Он подошел к ней вплотную, загоняя её в угол, как загнанного зверя. Его руки, всё еще пахнущие сталью, обхватили её лицо.​— Я освободил тебя, — прорычал он, и в его глазах вспыхнуло безумие. — Он предал тебя. Он предал наш договор и хотел забрать нашего сына. Я убил его, Лиса. Я собственноручно оборвал его жизнь, чтобы ты принадлежала только мне. Теперь нет ни Валерии, ни Эйрдана. Есть только я, ты и наш ребенок.​Лиса хотела закричать, хотела ударить его, но Чонгук не дал ей опомниться. Он впился в её губы сокрушительным, яростным поцелуем, затыкая её крик. Это был поцелуй, пропитанный солью её слез и привкусом металла. Он целовал её так, словно пытался заставить её забыть всё её прошлое, выжечь из памяти образ отца и заменить его собой.​— Ненавидь меня, если хочешь, — шептал он, срывая с неё одежду прямо в центре комнаты. — Но ты никуда не уйдешь. Теперь ты моя до последнего вздоха.​Его одержимость превратилась в неистовый пожар. Он швырнул её на кровать, придавливая своим тяжелым, горячим телом. В эту ночь в их близости не было места нежности — только дикая, развратная страсть и попытка присвоить её душу через плоть.​Он входил в неё снова и снова, властно и глубоко, заставляя её тело выгибаться и дрожать. Его руки сжимали её бедра так сильно, что оставались синяки. Лиса рыдала, впиваясь ногтями в его плечи, раздирая его кожу, но её тело, вопреки разуму, отвечало на каждый его толчок. Она ненавидела его за это убийство, и в то же время её тянуло к нему с удвоенной силой — как к единственному человеку, который остался у неё в этом мире.​— Скажи, что ты моя, — требовал он, терзая зубами её шею, пока она содрогалась в оргазме, смешанном с отчаянием. — Скажи!​— Твоя... — выдохнула она, сдаваясь его напору. — Будь ты проклят... я твоя.​Чонгук излился в неё с рыком торжества. Он прижал её к себе, укрывая их обоих одеялом, и не отпускал ни на секунду, даже когда она забылась тяжелым, полным кошмаров сном.​Он уничтожил её мир, чтобы стать для неё всем миром. Теперь Лиса была заперта в его любви, как в склепе из золота и снега. Она была королевой без королевства, женой убийцы своего отца и матерью его наследника.Лиса шла по темным коридорам Цитадели, и ее шаги тонули в тяжелых ворсовых коврах. В руках она сжимала кинжал с черным эфесом — тот самый, который Чонгук всегда держал в тайнике своего кабинета. Она знала, куда идти. Самая высокая башня, где воздух всегда пропитан запахом старой кожи, горького вина и страха.​Она знала правду, которую Чонгук пытался скрыть под шрамами на своей спине. Старый король Эйрдан не просто не любил ее — он презирал всё южное, считая Валерию гнездом слабых торговцев. Но еще больше он любил ломать собственного сына. Лиса видела, как Чонгук вздрагивал от одного лишь властного окрика отца, видела следы от плети, которые старик оставлял на нем под предлогом «закалки характера», даже когда принц уже стал взрослым мужчиной.Кровавый круг замкнулся. Лиса стояла перед дверью в покои старого короля Эйрдана, и тяжесть кинжала в её руке была единственным, что удерживало её от того, чтобы не упасть. Чонгук убил её отца — человека, который, несмотря на всю свою расчетливость, был её корнем. Он сделал это, чтобы обладать ею целиком, чтобы выжечь её прошлое. Теперь Лиса пришла сделать то же самое.​Она знала, что старый король Эйрдан — это тень, которая годами душила Чонгука. Тот, кто превратил её мужа в сломленного монстра, прикрывающегося сталью.Лиса вошла без стука. Старик сидел в кресле, его глаза, подернутые катарактой, сверкнули в свете свечи.​— Южная девка, — прохрипел он, даже не пытаясь встать. — Пришла оплакивать своего отца? Мой сын хорошо поработал. Он стер твой род с лица земли, как я его и учил. Слабости нет места в Эйрдане.​— Ты научил его убивать тех, кого он любит, — голос Лисы был тихим, как шелест льда. — Но ты не научил его защищаться от тех, кто уже потерял всё. Ты издевался над ним всю жизнь. Ты ломал его кости и его дух. Ты не благословил наш брак, потому что боялся, что я дам ему силу пойти против тебя.​Старик оскалился.— Он — мой пес. Он скулит, когда я бью, и кусает, когда я прикажу. И тебя он загрызет, если я велю.​— Нет, — Лиса сделала шаг вперед, кинжал блеснул в её руке. — Больше он не будет скулить перед тобой. Сегодня ты заплатишь за моего отца. И за каждую рану на спине Чонгука.​Лиса действовала мгновенно. Она не колебалась, когда лезвие вошло в дряблое горло короля. Она смотрела, как жизнь уходит из его глаз, чувствуя, как с каждым его вздохом с её собственной души падает часть цепей.Когда она вышла в тренировочный зал, Чонгук уже ждал её. Он стоял в центре круга, его грудь тяжело вздымалась, а на руках еще не обсохла кровь её отца. Он увидел её — окровавленную, с безумным блеском в глазах, и понял всё без слов.​— Ты убила его, — прошептал он. Это не был вопрос. Это был приговор.​— Ты убил моего отца, Чонгук! — закричала она, срываясь на бег и вскидывая меч. — Ты забрал мой дом! Я забрала твой страх! Теперь между нами только пустота!​Их клинки встретились с оглушительным звоном. Это была не тренировка. Это была битва на выживание. Чонгук дрался с яростью человека, у которого вырвали последнюю опору, пусть и ненавистную. Лиса же была воплощением мести.​— Я сделал это ради нас! — ревел Чонгук, нанося сокрушительный удар, от которого Лиса едва удержалась на ногах. — Я хотел, чтобы ты принадлежала только мне!​— Ты хотел, чтобы я была твоей рабыней! — Лиса полоснула его по плечу, и темная кровь окрасила его рубаху. — Ты убил короля, а я убила тирана!​Они дрались в медленном, мучительном темпе. Каждый выпад был как признание в любви, каждый блок — как крик боли. Зал наполнился звуками их борьбы. Чонгук отбросил меч, его одержимость перешла в фазу дикости. Он повалил её на пол, впечатывая в холодный камень.​Они катались по полу, вцепляясь друг другу в глотки, кусаясь и царапаясь. Чонгук подмял её под себя, его руки сжали её запястья так сильно, что кости едва не треснули.​— Ты убила моего отца... — выдохнул он, нависая над ней. Его слезы падали на её лицо, смешиваясь с кровью. — Моя прекрасная, жестокая жена...​— Мы теперь оба сироты, Чонгук, — прошептала Лиса, тяжело дыша. — Мы — всё, что осталось друг у друга.​Его гнев мгновенно переродился в неистовое, болезненное вожделение. Он сорвал с неё остатки платья, обнажая её тело в холодном свете зала. Чонгук впился в её губы поцелуем, который был больше похож на попытку поглотить её целиком. Он брал её прямо там, среди разбросанного оружия и теней прошлого.​Это была самая долгая и развратная близость в их жизни. Чонгук входил в неё с такой силой, словно пытался выжечь из неё память об убийстве, а Лиса выгибалась под ним, принимая его ярость и отдавая свою. Это был акт владения и подчинения одновременно.​— Теперь ты моя навсегда, — шептал он, изливаясь в неё, пока Лиса содрогалась в рыданиях и оргазме. — Нет больше королей. Только мы.​Они лежали на холодном камне, сплетенные телами. Битва закончилась. Чонгук убил её отца, она убила его. Они были квиты в своем безумии.Свет факелов в тренировочном зале дрожал, выхватывая из темноты две изломанные фигуры на холодном камне. Чонгук медленно поднялся, его тело болело от ран, нанесенных Лисой, но разум уже начал выстраивать стену из лжи, которая должна была защитить их хрупкую, окровавленную империю.​Он посмотрел на Лису. Она лежала среди обломков оружия, ее кожа была бледной, как мрамор, а на губах все еще алела кровь — его и ее собственная. В колыбели, где-то в глубине замка, спал их сын, единственный законный наследник двух уничтоженных династий.​— Если об этом узнает совет старейшин Эйрдана, тебя казнят на рассвете, — голос Чонгука был мертвенно-спокойным. — Южная принцесса, убившая северного короля в его собственной спальне... Начнется резня, которую не остановит даже мой меч.​Лиса приподнялась на локтях, глядя на него с вызовом, в котором сквозило горькое обожание.— Ты хочешь скрыть это? После того как сам принес мне голову моего отца?​— Я хочу, чтобы ты жила, — он подошел к ней и рывком поднял на ноги, прижимая к своей груди так сильно, что она почувствовала бешеный ритм его сердца. — Мы скажем, что старик скончался во сне. Сердце не выдержало радости от рождения внука и окончания войны. Никто не посмеет войти в его покои, пока я не «подготовлю» тело.​Чонгук взял ее лицо в свои ладони. Его большие пальцы стерли пятна крови с ее щек, размазывая их в розовую дымку.— Теперь ты — моя соучастница, Лиса. Мы связаны не только сыном и постелью, но и этой тайной. Ты убила монстра, который терзал меня годами, и теперь я твой должник. Но платой за этот долг будет твоя вечная преданность.​Он заставил ее вернуться в их покои, где лично смывал кровь с ее тела теплой водой, словно совершая обряд очищения. Его движения были пугающе нежными, но глаза оставались холодными. Когда он закончил, он уложил ее в постель и навис сверху, накрывая ее своим весом.​— С этого дня, — шептал он, кусая ее за мочку уха, — ты — истинная королева Севера. Ты будешь сидеть рядом со мной на совете, и никто не догадается, что твои руки пахнут кровью моего отца.​Их близость в ту ночь была тихой, но от этого еще более одержимой. В ней не было ярости сражения, только липкое, тяжелое чувство обладания. Чонгук брал ее медленно, заглядывая в глаза, словно проверяя, осознала ли она масштаб их общего греха. Лиса отвечала ему, обвивая его шею руками, понимая, что теперь она заперта в этой лжи навсегда.​Тень на троне​Наутро Чонгук объявил о смерти короля. Весь Эйрдан погрузился в траур. Лиса стояла на балконе рядом с мужем, облаченная в черное, скрывая за вуалью холодный блеск глаз. Когда мимо проносили гроб, она почувствовала, как Чонгук незаметно сжал ее руку под складками плаща.​Это был их первый совместный обман. Мир верил в их скорбь, в то время как они оба знали: их трон стоит на двух трупах, и цена их власти — вечная подозрительность друг к другу.​— Теперь мы — закон, — прошептал Чонгук, глядя на толпу внизу. — И никто не посмеет нас судить.​Их общая тайна стала фундаментом новой империи, но паранойя Чонгука только усиливается.Ночь в Цитадели была тихой, но этот покой казался Лисе натянутой струной, готовой лопнуть в любой момент. В их спальне горело лишь несколько свечей, отбрасывая длинные, зловещие тени на каменные стены. Чонгук сидел у камина, обнаженный по пояс. Свет пламени играл на его мускулах и на тех самых шрамах, которые оставил ему отец — шрамах, которые теперь жгли Лису сильнее, чем её собственные раны.​Она подошла к нему сзади, бесшумно, как тень. Её руки, всё еще хранящие память о тяжести кинжала, мягко легли на его плечи. Чонгук вздрогнул, но не обернулся.​— Ты думаешь о нём, — прошептала Лиса, проводя кончиками пальцев по рваному следу на его лопатке.​— Я думаю о том, как легко занять его место, — голос Чонгука был глухим. — Сегодня на совете я поймал себя на том, что хочу ударить советника только за то, что он задал лишний вопрос. Я чувствую, как его холод пробирается в мои вены, Лиса. Как будто, убив его, ты просто освободила место для его призрака во мне.​Лиса обошла кресло и опустилась перед ним на колени, зажимая его ладони в своих. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах была мольба, смешанная с первобытным страхом за мужчину, которого она одновременно ненавидела и боготворила.​— Пообещай мне, — её голос дрогнул. — Пообещай, что ты никогда не станешь таким, как он. Что ты не превратишь наш замок в клетку, а нашу любовь — в пытку.​Чонгук горько усмехнулся, его пальцы впились в её подбородок, заставляя смотреть на себя.— А разве мы уже не в клетке? Мы правим на костях наших отцов. Я убил твоего, ты — моего. Лиса, мы пропитаны этим ядом до мозга костей.​— Нет! — Лиса прижалась лбом к его коленям. — Мы можем быть другими. Ради Тэмина. Когда ты смотришь на нашего сына, я вижу в твоих глазах свет, которого никогда не было у твоего отца. Не дай этой тьме поглотить тебя. Не бей его так, как били тебя. Не заставляй его бояться твоего шага в коридоре.​Чонгук молчал долго, вглядываясь в огонь. Затем он рывком поднял её и усадил к себе на колени, впиваясь в её губы жадным, болезненным поцелуем. Это был поцелуй человека, который тонет и пытается надышаться через другого.​— Я боюсь самого себя, Лиса, — прохрипел он ей в шею, сжимая её бедра так сильно, что на коже начали проступать красные пятна. — Моя одержимость тобой... она делает меня жестоким. Я хочу закрыть тебя здесь, чтобы никто не видел твоей красоты. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне так абсолютно, как принадлежат рабы. Это его кровь говорит во мне.​— Тогда борись со мной, — прошептала Лиса, расстегивая его пояс. — Выплескивай эту ярость здесь, в этой постели, на мне. Но оставляй её за дверью, когда выходишь к людям. И когда подходишь к колыбели.​Их близость в эту ночь была пропитана этой отчаянной просьбой. Чонгук был неистов, его одержимость граничила с безумием — он брал её снова и снова, властно, доводя её до криков и слез, словно пытаясь через её тело изгнать из себя демонов своего отца. Лиса принимала всё: его грубость, его жадные руки, его укусы. Она знала, что сейчас она — его единственный якорь, не дающий ему окончательно превратиться в тирана.​Когда под утро он забылся тяжелым сном, прижимая её к себе так крепко, что ей было трудно дышать, Лиса гладила его по волосам. Она видела, как во сне его лицо дергается, как он сжимает кулаки.​— Я не дам тебе стать им, — пообещала она тишине. — Даже если мне придется сломать тебя еще раз.​Мир в Цитадели держится только на хрупком балансе между их страстью и их общим грехом.Прошло пятнадцать лет. Стены Черной Цитадели, когда-то казавшиеся Лисе холодными и враждебными, теперь были наполнены звуками, которые когда-то казались здесь невозможными: смехом, топотом маленьких ног и шумом большой, неистовой семьи.​Кровь и пепел прошлого не исчезли, но они стали плодородной почвой, на которой выросла их новая империя. Чонгук сдержал свое слово. Он не стал тенью своего отца. Каждое утро он смотрел на свои шрамы и выбирал любовь, а не жестокость, хотя его одержимость Лисой с годами только крепла.В большом зале у камина, где когда-то звенели мечи, теперь было шумно.​Тэмин, их первенец, уже превратился в статного юношу с глазами Чонгука и мудростью Лисы. Он сидел у окна, оттачивая искусство дипломатии, которое когда-то спасло их союз.​За ним носились близнецы — Кай и Аира. Мальчик, точная копия Чонгука в детстве, уже лихо обращался с деревянным мечом, а девочка, унаследовавшая грацию матери, умудрялась командовать братом одним лишь взглядом.​Четвертый, маленький Джехён, мирно спал на меховой шкуре у огня, а на руках у Лисы сопела самая младшая — крошечная Лали, названная в честь матери, ставшая последним подарком их безумной страсти.Вечернее солнце Эйрдана окрашивало заснеженные пики в золотой цвет. Чонгук вошел в залу, и в комнате мгновенно стало тесно от его мощной, властной ауры. Он больше не носил тяжелых доспехов без нужды, но в каждом его движении читалась сила короля, который защитит свой дом любой ценой.​Он прошел мимо играющих детей, едва заметно коснувшись плеча Тэмина — жест гордости и доверия, о котором сам Чонгук в детстве мог только мечтать. Его цель была одна. Как и пятнадцать лет назад.​Лиса сидела в кресле, прижимая к себе малышку. Она подняла глаза на мужа, и в этом взгляде не было ни тени былой ненависти — только глубокое, выстраданное понимание. Чонгук опустился на колено перед ней, игнорируя свой статус, и приложился лбом к её колену.​— Они наконец-то затихли? — прошептал он, и его голос, когда-то рычавший приказы, теперь звучал с пугающей нежностью.​— Почти, — улыбнулась Лиса, запуская пальцы в его густые волосы. — Ты сегодня задержался на совете.​— Я не мог дождаться минуты, чтобы снова вдохнуть запах твоих волос, — Чонгук поднял голову, и его глаза вспыхнули тем самым знакомым, одержимым огнем. — Пятеро детей, Лиса... а я всё еще чувствую себя тем мальчишкой, который готов сжечь мир, лишь бы ты посмотрела на меня так, как сейчас.​Он осторожно забрал спящую дочь из её рук и передал подошедшей кормилице, жестом велев увести детей. Когда они остались одни в мерцающем свете камина, Чонгук рывком поднял Лису на руки.​— Ты обещала мне, что мы будем другими, — прошептал он, впиваясь в её губы поцелуем, который заставил её сердце биться так же часто, как в их первую брачную ночь. — Но я всё еще безумен от тебя. Всё еще хочу тебя так, словно завтра не наступит.​Он понес её вверх по лестнице, в их покои, которые давно перестали быть полем боя и стали их убежищем. Там, за закрытыми дверями, их любовь оставалась такой же дикой, развратной и неистовой. Чонгук брал её с той же жадностью, но теперь в его руках была не ярость, а бесконечная преданность.​Они стали легендой. Король и Королева, которые превратили свою вражду в самую крепкую цепь на свете. Они доказали, что даже на крови отцов можно построить дом, если в его фундаменте лежит честность и страсть, не знающая границ.​Лиса засыпала в его объятиях, чувствуя его дыхание на своей шее. Она знала, что за дверью их ждет мир, который они создали вместе. Мир, где их дети никогда не узнают вкуса страха перед собственными родителями.​Это был их финал. Кровавый, сложный, но абсолютно счастливый.