Бумага

Этот грузный мужчина больше сорока лет занимает высокую должность в правительстве. То есть настолько долго, что уже почти все волосы успел растерять, но зато власть сумел сохранить. Маленькую такую власть, скромную, но беспрекословную. Он любит её больше собственной жизни, хотя и умело скрывает столь смущающий факт. В первую очередь от себя самого. А вот чего этот старик скрыть не может, хотя и пытался, так это свою странную и в то же время говорящую фамилию.

— Здравия желаю, Честный. Кхм... Всё трудишься до сих пор? — сказал ещё один пожилой человек, своим светлым ликом похожий на высушенный чернослив. Его вкатили в просторный кабинет в инвалидной коляске. В максимально нелепой на вид, а оттого, наверное, такой дорогой. Почти двадцать семь миллионов из бюджета за неё было уплачено, чтобы этот выдающийся деятель и охранитель не утратил мобильности; продолжил беспрепятственно колесить по кабинетам высших начальников и подчинённых.

— Тружусь, как видишь.

— Что на этот раз?

— Работаю над законопроектом, запрещающим вставать по утрам с левой ноги в дни государственных праздников.

— Вот как...

— Да. Мне кажется, что подобный неразумный и откровенно вредительский подъём дестабилизирует гражданское общество и его морально-волевой дух. А сам-то чего? Ты по делу какому или так?

— По делу... Но сперва позволь уточнить: если человек вовсе без ног или же немощен, как твой верный слуга, то как ему быть? Получается, закон его не касается?

— Ну... — Честный на секунду задумался. — В таком случае он обязуется скатываться в инвалидное кресло с правого бока.

— А если кровати нет, то откуда скатываться?

— С кресла?

— А если нет кресла?

— Тогда со стула.

— А если он спит на полу?

Честный напрягся, схватил лакированную перьевую ручку и стал торопливо делать пометки на одном из листов, вдоль и поперёк исчерканном какими-то загогулинами.

— Так, запишем небольшую поправку, — прошептал он. — «Гражданин, не имеющий в своём распоряжении предметы мебели, гарантирующие надлежащие условия для сна, такие как кресло, диван или кровать, обязан заблаговременно, но не позднее чем за три рабочих дня до установленного государственного праздника сообщить об этом соответствующим поднадзорным органам. В случае невыполнения указанного требования...»

Старик в коляске кивнул.

— А если утром встаёт не человек, а, скажем, попугай? У нас же он признан субъектом мелкого хозяйственного права.

— Попугай... — Честный выронил ручку, и та звонко ударилась об блестящую поверхность стола из красного дерева. — Хорошее замечание. Думаю, придётся отдельным подзаконным актом урегулировать, что не только граждане, но и прочие субъекты мелкого хозяйственного права, в том числе из подкатегории домашние пернатые, обязаны в дни государственных праздников соскальзывать с жердочки именно с правой лапы... А вообще хватит морочить мне голову! Какой попугай? Их давно уже импортозаместили воробьями, а те вскакивают с двух лап одновременно!

— Действительно...

— Чего тебе от меня нужно?

Старик обернулся, кивнул молодой девушке в настолько коротенькой юбочке, что были видны кружевные ранты чулок и самую малость бледной девичьей кожи. А та, в свою очередь, хоть и на секунду замешкалась, но всё же догадалась и молча подкатила коляску к столу. После чего снова отошла к двери и с каким-то то ли презрением, то ли восхищением из-за того, что этот старый козёл всё ещё жив, уставилась на его сгорбленную спину.

Он был её боссом и по совместительству обладателем довольно редкой фамилии Думский. Маленький такой старичок, значительно ниже своего старого приятеля Честного, и положение в правительстве он занимает не слишком высокое, но зато служит любимому государству более тридцати пяти лет! Уже даже три раза развестись умудрился и шестью комитетами поруководить. Но это было когда-то... Сейчас же он восседает во главе Министерства контроля и искоренения враждебных влияний, или коротко МКИВВ.

— Да вот... — Думский вздохнул. — Пришла на тебя бумага, Честный.

— Бумага?

— Да, бумага.

Честный откинулся в кресле и в задумчивости уставился куда-то на свои ноги, то есть под стол, под которым стояла самая обыкновенная пятилитровая банка, доверху набитая купюрами одного из вражеских государств. Специально для подобного случая приготовил. Ведь рано или поздно все бы прознали, что Честный на самом деле очень нечестный. За свои сорок лет службы в правительстве он ни разу не сказал правды, причём никому. Даже в каком-то смысле себе. Вот, например, сегодня утром, стоя перед окаймлённым золотом зеркалом, он отчётливо своему собственному отражению проговорил, что нынешний день обязательно будет прекрасным и ничего страшного не произойдёт. Но в итоге-то произошло... Недаром сидит перед ним этот уважаемый в верхах господин в своей нелепой детской коляске и говорит о какой-то совершенно идиотской бумажке.

— Я предлагаю...

— Бумага та, — перебил Думский, — с самого верха... Выше лишь ангелы и сам Господь Бог.

В кабинете повисло молчание. Только девушка у двери слабенько, но зато весьма мило зевнула. Она всё мечтала, чтобы эти двое наконец окончили свою трудную службу и поскорее отправились на покой. В конце концов, сколько можно мучить себя и других, играя в игру под названием Государство, при этом не понимая ни правил, ни смысла этой неподдельно сложной игры.

— Вéрха, — устало повторил Честный.

— Да... с самого-самого.

Снова тишина. Слышно лишь, как у государственных мужей дорогущие часики тикают — всё не могут остановиться. И как девушка у двери устало зевает... Хотя уже перестала, выпрямилась и зычно чихнула, чем весьма успешно смогла разрядить обстановку. Вот даже Честный слегка улыбнулся и учтиво сказал:

— Будь здорова, милочка.

Милочка не ответила, но зато Думский помешкал чуток и сказал:

— Здоровья нам всем не помешает.

— Да... — Честный кивнул и принялся левой ногой подтаскивать к себе банку. — Так что там с бумагой?

— Какой бумагой?

Часы тикают, Милочка зевает, по коридору кто-то идёт, а баночка, ценой в целый дом, почти бесшумно перекочевала обратно на своё прежнее место.

— А! Бумагой! Точно... бумага.

Банка снова пришла в движение, Милочка чихнула, а Честный сглотнул.

— В общем, — Думский посмотрел на залысину своего старого друга и, покачав головой, продолжил: — Наверху требуют принять срочные меры.

— Меры... да причём срочные.

— Так точно. Очень срочные.

— И что же за меры такие?

— Да вот я бы ещё помнил...

Банка лязгнула, Честный чертыхнулся, Милочка почесала в боку, а Думский виновато улыбнулся и сказал:

— Вроде как там говорилось, что все эти законопроекты твои, кровью и потом вымученные, слишком наше гражданское общество напрягают. Поэтому у того, кто лишь самую малость отрицательно выше ангелов и Господа Бога, появились, так сказать, опасения, что у нашего народца может терпение лопнуть и тогда...

— И тогда...

— Тогда они снова начнут колошматить друг друга, а тому, что выше нас всех, смертных, необходимо, чтобы они работали, рожали и воевали. Иначе как-то всё это бессмысленно получается, согласись? Кем же мы править будем, если этот народец сам себя укокошит?

— Народец...

— Да, паршивый, но уж какой есть.

— Вот сволочи неблагодарные. Мы всё для них... наши жизни ради их благополучия отдали, а они...

— И не говори.

В коридоре кто-то рассмеялся, банка бесшумно заняла своё законное место, Милочка закрыла глаза, а Думский, спустя короткую паузу, как-то слишком уж трагично сказал:

— Так что ты это... немного повремени со своим нынешним законопроектом.

Честный нахмурился, сложил на столе сморщенные, но нежные, как у девушки, руки и сказал:

— Так не пойдёт. Сейчас разрешим им вставать с правой ноги в дни государственных праздников, а что дальше? Может, этим гадам неблагодарным ещё дадим добро на собрания? Публичные высказывания? Выборы?

— Ну-ну! Не надо вот всего этого, Честный. — Думский самым очевиднейшим образом запаниковал. — Я человек простой и прекрасно понимаю, что ты сильно устал на службе нелёгкой, но если кто другой услышал бы тебя сейчас и не понял... В общем, могло бы возникнуть недопонимание. Мол, как так собрания запрещены? Да кто нужен — те собираются. А публичные высказывания? Кто должен — тот спокойно высказывается. Ну а уж выборы... Тут всё ещё проще, и ты прекрасно понимаешь, о чём идёт речь. Я имею в виду, что тот важнейший и единственный выбор был сделан уже как четверть века назад. Ведь кто, если не он? И ты это знаешь, и народец наш паршивенький, хоть и глупенький, но такую элементарную истину способен уразуметь. Согласен?

— Да...

— Вот поэтому и прошу тебя остановиться. Просто... Кхм. Я не должен тебе этого говорить, но на твоё место вроде как кое-кто амбициозный нашёлся. Молодой такой деятель. Всего шестьдесят семь на позапрошлой неделе исполнилось.

— Как зовут?

— Меня?

— Его.

— А... Как же его там, — Думский обернулся к Милочке, словно прося о помощи, но та стояла с закрытыми глазами и вроде как крепко спала.

— Ай, не важно! — Честный отмахнулся от них. — Но я от своего не отступлюсь. Закон этот допишу и дам ему ход. Пускай даже мне это будет стоить карьеры!

— Какой закон?

— О подъёме с правой ноги. Чёрт возьми!

— А, этот... делай как знаешь. — Думский сурово свёл брови. — Вот только бумага. Я бы на твоём месте в первую очередь подумал о ней.

— Да я всю свою проклятую жизнь только и делаю, что думаю о всяких бумагах! И всё ради этого народца поганого! Вот скажи мне, пожалуйста, ради чего мы так сильно стараемся? Из кожи вон лезем, кровь проливаем... пускай и не свою.

— Ради него, очевидно же! — Думский хлопнул в ладоши и поудобней разлёгся в своей детской коляске. — И народец этот ради него существует. Трудится каждый день, погибает.

— Это-то понятно, но какой в этом смысл?

— В величии!

Милочка, услышав это незнакомое слово, резко открыла глаза, огляделась и снова погрузилась в лёгкую дрёму. На мгновение юной красавице показалось, что ей приснился кошмар, в котором два старых дурака искренне верят в фантазии, как в нечто и правда реальное.

— И вот как раз ради Величия я отказываюсь сворачивать свой новый законопроект. Я тебе даже больше скажу. Вот, смотри.

Честный передал одну из лежащих на столе бумаг, исписанную вдоль и поперёк самым что ни на есть безобразным почерком.

— Что это?

— То, что ему определённо понравится. Это не просто план нового законопроекта... Это нечто бóльшее, что раз и навсегда сделает его власть нерушимой и вечной!

«План нового законопроекта о терпении и затягивании поясов», — прочитал Думский в заголовке и нахмурился, желая тут же бросить бумагу обратно на стол, но тут вдруг замер и стал внимательно вчитываться в каждое слово.

— Ну как тебе? — От нетерпения Честный слегка ёрзал в кожаном кресле.

— Даже не знаю... Неужели ты хочешь на законодательном уровне закрепить за гражданами обязанность терпеть?

— Не совсем так, но суть ты уловил верно.

— То есть за любое нетерпение будет положен штраф, административный арест, а самого страшного рецидивиста ждёт уголовное наказание... от восьми до шестнадцати лет лишения свободы? Не слишком ли?

— Ну а сколько можно терпеть! — Честный ударил по столу и поморщился от боли. — Мы же сколько раз просили их чуть потерпеть, а они... Ничего человеческого в них не осталось! Ты же сам с чего вообще начал наш разговор? С этой проклятой бумаги. Мол, народец где-то там недоволен, и наш глава государства этим фактом немного расстроен. Не хочет, чтобы эти гады опять начали друг друга лупить. И я не хочу! Вот честное слово. Мы все не хотим! И если они по-хорошему не понимают, что нужно лишь чуточку поужаться и подождать, то пускай терпят как надо, как положено по закону!

Думский положил бумагу к себе на колени и в задумчивости уставился на своего друга. До этой поры он был абсолютно уверен, что этот старый кретин выплёвывает один за другим эти абсурдные законопроекты лишь ради того, чтобы не лишиться своего мягкого кресла. Но, оказывается, в действительности он всей душой за страну и того, кто за заслуги и по доброте душевной делится с ними своей потрясающей властью.

— И почему раньше до этого никто не додумался? — шёпотом сказал он и громогласно продолжил: — Потрясающая идея! Но нельзя называть этот закон так... прямолинейно. Нужно и сам законопроект, и его название завернуть в формулировку, которую в новостях можно было бы представить как мудрое и дальновидное решение.

— Мудрое и дальновидное... — задумчиво сказал Честный и почесал лысину. — Как тебе: Федеральный закон «О временных трудностях во имя великого будущего» или «О национальном терпении»?

— К самому национальному терпению, как основе государственности и развития, я отношусь позитивно, но для телевидения это никуда не годится. Слишком прямолинейно. Нужно что-то в стиле: Федеральный закон «О народном согласии и выдержке» или «О созидательном ожидании».

— Хм... А что если: Федеральный закон «О стратегическом доверии будущему»! Мол, если не веришь в прекрасное будущее, то ты национальный предатель и враг! Изменник!

— Гениально! Мне нравится. Слово «стратегическом» отлично подчёркивает, что речь идёт не о ситуативной прихоти, а о глубоко продуманной и научно обоснованной линии развития! К тому же критика стратегии будет равна критике государства. А тот, кто ставит под сомнение стратегичность, — тот мешает развитию и работает на противника. То есть самый настоящий иностранный агент!

— Верно! А слово «доверие» напрямую подразумевает, что если доверяешь своему государству, то ты правильный гражданин, патриот! А недоверие мы приравняем к саботажу, внутреннему вредительству и раскачиванию лодки. Таким образом, в умах народца «доверие» может стать не личным чувством, а государственной обязанностью. Ты так не считаешь?

— Именно так! Но больше всего мне нравится в этом названии слово «будущее»... Во-первых, будущее — это нечто святое уже по определению. Оно всегда светлое, даже если настоящее порой вынуждает затянуть пояса. Во-вторых, нельзя критиковать будущее, ведь его ещё не построили. А это значит, что все претензии автоматически неуместны. Так что пускай только попробует народец на этот счёт заикнуться!

— Точно!

— Отлично!

Оба старика, запыхавшись от возбуждения, воодушевления и радости, улыбнулись и уже было хотели закрепить успех крепким рукопожатием, как Милочка снова чихнула, чем до основания разрушила царившую атмосферу взаимопонимания и единения. Думский даже немного нахмурился и подумал её отругать, но в конце концов снова встретился взглядом со своим давним приятелем и сурово сказал:

— Вот только ты был уволен три дня и три ночи назад.

— К... как уволен? — Честный прямо на глазах побледнел и весь затрясся, как положено порядочному гражданину при встрече с представителем государственной власти.

— Я тут вспомнил, что бумага та... о которой я тебе ранее говорил. Она о твоём увольнении. А другая, ещё более важная, которую я тебе показать не могу, поскольку она является внутренним документом моего министерства, объявляет тебя субъектом нежелательного или откровенно враждебного влияния. По ней ты на протяжении десяти лет плотно сотрудничал с недружественной страной. С одной из ста девяноста четырёх, но с какой конкретно не помню.

— Но... почему?

— Я не обязан тебе этого говорить, но по старой дружбе скажу. — Думский выпрямился, расправил плечи и повелительным тоном продолжил: — Всё дело в твоих прошлых запретительных законопроектах. Их хоть и приняли, и большинство из них правда гениальные, как, например, Федеральный закон «О запрете ходьбы не строем» или «О запрете использования свободных средств связи для связи», но... Тот, кто лишь на пару ступенечек ниже ангелов и Господа Бога, счёл нужным публично охарактеризовать их нелепой ошибкой, а тебя и всё твоё ведомство наказать.

Чтобы меньше трястись и выглядеть менее жалко, Честный затрясся исключительно в пределах, предусмотренных уставом о внешнем облике граждан, но произошла эта положительная перемена лишь при помощи кромки стола, в которую он со всей силы вцепился.

— Этого не может быть...

— К сожалению, может. Я знаю, что это форменное предательство, но по-другому нельзя. Тому, кто при желании может дотянуться до ангелов и Господа Бога, необходимо разрядить обстановку. Всё-таки пускай народец и принимал на милость все эти запретительные и ограничительные законопроекты, но их терпение уже на пределе. И тут нам отлично поможет твой новый проект. Однако, для его наилучшего применения нужна публичная казнь, — Думский слегка хохотнул. — Но не в буквальном смысле, конечно. Правда, твоих заместителей, скорее всего, посадят в тюрьму, а тебя сделают главой какого-либо мелкого ведомства. Например, Министерства надзора за подведомственными надзирающими органами или что-то типо того. Так что не бойся. Я так уже три раза из кабинета в кабинет переходил. Пустяки... Это тебе пока просто очень везло. Слишком уж ты был эффективен. Поэтому он никогда не забудет всей той пользы, что ты ему с такой невообразимой самоотдачей принёс. В этом можешь не сомневаться.

— Но почему так... неожиданно?

Думский вздохнул и то ли с презрением, то ли с сожалением посмотрел на своего бывшего друга. До чего же ему было сейчас приятно втаптывать его в грязь. Ведь Честный и должностью выше, и служит в интересах государства значительно дольше. Но все эти понятия и критерии имеют малюсенький смысл, когда ты силовик, а перед тобой самый обычный гражданский чиновник. Он бы с удовольствием сейчас плюнул в его жирную рожу, но по понятиям так делать нельзя. По ним они все друзья, а точнее — большая семья, в которой есть «Дон» и его шелудивые прихвостни. И он один из них. Верный пёс, который ради своего хозяина перегрызёт родной матери глотку.

— Всё дело в том, — начал Думский, пытаясь скрыть улыбку, — что тот самый, кто выше нас всех, хочет сохранить свою власть ещё лет на сорок. А твои законы настолько же эффективны, насколько и откровенно вредительские. По крайней мере, без правильного к ним подхода. И вот мы сумели нащупать этот подход. Наказываем тебя, признаём всё ошибкой, которую не торопимся исправлять, а потом всё по-новой. Люди опомниться не успеют, как будет принят в первом чтении новый Федеральный закон «О презумпции непогрешимости властных структур». А следом пустим уже твой новенький законопроект — и дело сделано. Народец сначала порадуется, потом удивится, смирится и примет. И после этого хоть верёвки из него вей. И мы начнём вить. Ведь там на горизонте кое-что намечается... грандиозное такое, с железом, огнём и кровавыми реками. Эдакая универсальная ширма от всех внутренних и внешних проблем. Иными словами: цементная масса для власти. Вот такие дела.

— Такие дела... — устало сказал Честный и посмотрел на свою банку, которая ему уже не поможет. Хотя стоит ли переживать из-за столь пустячной проблемы? Он и в новом ведомстве сможет помочь человеку всей своей жизни, что даровал ему деньги и кое-чего намного более важное... Так что он отринул сомнения, улыбнулся, встал и тут же замертво рухнул, перед этим ударившись обрюзгшей мордой об стол. Только дорогущие часики теперь тихонечко тикают, а вот старое сердце наконец заслуженно ушло на покой.

В кабинете вдруг стало так тихо, что у Думского аж в ушах зазвенело. А юная Милочка вновь нехотя открыла глаза и с нескрываемым безразличием в голосе тихонько сказала:

— Ещё одной старой сволочью меньше.