Глава 47.

Прошло достаточно времени, чтобы слухи начали жить собственной жизнью.Они цепляются за фотографии, за чьи-то взгляды, за совпадения в графиках.«У Билли Айлиш кто-то есть».«Она не одна».«Она светится иначе».

Мы не подтверждаем.Мы вообще редко что-то подтверждаем.

Сейчас это всё кажется особенно далёким, потому что Билли лежит дома с гриппом, укутанная пледом, с красным носом и этим упрямым видом человека, который уверен, что «само пройдёт».

Не проходит.

Я еду к ней уже третий день подряд. В багажнике — пакет с лекарствами, которые точно должны сработать, потому что фармацевт смотрел на меня слишком уверенно, чтобы ошибаться. Отдельный пакет — её любимые веганские синнабоны, ещё тёплые. Цветы — не вычурные, простые, те, что она любит ставить в стеклянную банку на кухне. И продукты — чтобы сварить что-то горячее, нормальное, хоть чуть-чуть.

За эти три дня она почти ничего не ела.Это злит.И пугает.И делает меня особенно упрямой.

Я набираю код у ворот. Металл тихо щёлкает, створки разъезжаются.

Открываю дверь — и меня тут же почти сбивает с ног Шарк.

— Привет, привет, — смеюсь я, присаживаясь и обнимая его за шею. Он виляет хвостом так, будто исчезала на год.

Снимаю обувь, ставлю пакеты у стены — и слышу характерное, совсем не героическое шмыганье носом.

— Привет, — говорю я, даже не повышая голос. — Зачем встала, Билли? Или обратно в кровать, а я приготовлю тебе что-нибудь.

Она появляется в проёме коридора. В огромной худи, с растрёпанными волосами, лицо бледное, глаза чуть воспалённые.

— Я уже устала лежать, — бурчит она и тут же шмыгает носом снова.— И есть я не хочу, — добавляет упрямо.

Я даже не успеваю ничего ответить, как она делает несколько шагов и просто... падает на меня. Лбом в плечо. Руки обвивают талию. Тело горячее — слишком горячее.

Я автоматически обнимаю её свободной рукой, второй всё ещё держу пакет.

— Нужно поесть, — говорю я спокойно, почти ласково. — Иначе буду тобой манипулировать, как маленькими детьми.

Она слегка приподнимает голову, смотрит на меня снизу вверх.— Манипулировать? — переспрашивает, хрипло, с тенью улыбки.

Я наклоняюсь, почти касаясь её лба своим.— Да. Синнабонами.

Она хмыкает.— Это жестоко.

Я вытаскиваю из пакета цветы и протягиваю ей.— Это тебе.Она вздыхает, прижимая цветы к груди. — Ты невозможная.

— Знаю, — улыбаюсь я. — Пойдём. Диван. Плед. Потом чай. Потом ты чуть-чуть поешь. Потом можешь снова не хотеть есть.

Она не спорит. Только крепче прижимается ко мне, пока мы идём в гостиную.

Шарк плетётся рядом, явно довольный тем, что дом снова в правильном составе.

Я усаживаю её на диван, укрываю пледом, убираю волосы с лица. Ладонь на секунду задерживается у её виска — кожа горячая, слишком.

— Ты горишь, — тихо говорю я, скорее себе, чем ей.

— Я просто... — она делает паузу, будто ищет слово, — очень устала.

Иду на кухню, ставлю чайник. Достаю лекарства, читаю инструкции ещё раз — как будто за эти три дня они могли измениться. Шарк укладывается у дивана, вытянув лапы, бдительно следя, чтобы Билли никуда не исчезла без него.

— Эй, — доносится из гостиной её голос. Слабый, но требовательный. — Ты далеко?

— На расстоянии трёх шагов и одного чайника, — отвечаю я.

Она улыбается — я это чувствую даже спиной.

Возвращаюсь с чашкой чая, осторожно сажусь рядом. Она тут же тянется ко мне, прижимается боком, головой упирается под ключицу. Я подсовываю чашку ей в ладони.

— Горячо, — предупреждаю.

— Ты всегда всё усложняешь, — бормочет она, но делает маленький глоток. Потом ещё один. И ещё.

— Это ромашка? — спрашивает она.

— И мёд. И немного лимона. И моя настойчивая надежда, что ты будешь жить долго и счастливо, — отвечаю я.

Она тихо смеётся, но тут же морщится и прикрывает рот ладонью.— Не смеши... больно.

— Тогда просто дыши, — говорю я. — Я сделаю всё остальное.

Она смотрит на меня снизу вверх — взгляд мутный от температуры, но очень честный.— Ты знаешь, что ты... слишком? — говорит она медленно. — Слишком заботливая. Слишком рядом.

— Могу отойти, — предлагаю я, не двигаясь ни на сантиметр.

— Не надо, — тут же отвечает она и цепляется за мой рукав.

— Что ты хочешь, чтобы я приготовила? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Билли думает дольше обычного. Смотрит в потолок, потом на меня, потом снова закрывает глаза, будто выбирает не еду, а состояние.

— Что-нибудь... тёплое, — наконец говорит она. — И простое.

— Поняла, — киваю я. — Суп. Очень скучный. Очень лечебный.

— Ты умеешь делать скучное вкусным, — бормочет она и утыкается лбом мне в ключицу. — Это почти преступление.

Я улыбаюсь, осторожно высвобождаю рукав, но она тут же тянется следом.

— Я никуда не ухожу, — говорю спокойно. — Я буквально в соседней комнате.

— Я знаю, — тихо отвечает она. — Просто... будь на расстоянии голоса.

— Договорились.

Я встаю, но двигаюсь медленно, чтобы она успела привыкнуть к пустоте рядом. Шарк поднимает голову, смотрит на меня вопросительно, потом снова укладывается — охрана одобрена.

На кухне я нарезаю овощи, включаю тихий огонь, и дом наполняется тем самым запахом, который ничего не обещает, кроме безопасности. Иногда я слышу, как Билли шмыгает носом, иногда — как она шевелится под пледом.

— Джейд? — доносится из гостиной.

— Здесь, — отвечаю сразу.

— Ты правда никуда не денешься? — спрашивает она после паузы, голос глухой, приглушённый пледом и температурой.

Я улыбаюсь, хотя она этого не видит. Ложка тихо звякает о край кастрюли.

— Я сейчас в режиме «поставлено на паузу всё остальное», — отвечаю я. — Так что нет. Не денусь.

Она что-то бормочет в ответ — не слова, скорее звук согласия. Я почти физически чувствую, как ей от этого легче.

Огонь под кастрюлей ровный, спокойный. Я добавляю соль, проверяю вкус, киваю сама себе. Суп действительно получается скучным. Идеальным.

— Джейд?.. — снова её голос, уже тише.

— Мм?

— А если я засну... и ты уйдёшь?

Я выключаю плиту. Даже не задумываясь.

Я ставлю тарелку с супом на маленький столик перед диваном, аккуратно, как будто это не еда, а что-то хрупкое. Пар поднимается лениво, тёпло. Я сажусь рядом, поворачиваюсь к ней корпусом, чтобы быть на одном уровне.

— Любимая, почему ты меня это постоянно спрашиваешь? — говорю тихо, без упрёка. Скорее с заботой.

Билли не отвечает сразу. Она смотрит в тарелку, потом на свои пальцы, которые теребят край пледа. Видно, как она собирается с мыслями — медленно, потому что сил сейчас немного.

— Потому что... — она сглатывает. — Обычно люди уходят, когда становится неудобно. Когда я не весёлая. Не рабочая. Не... нормальная.

Она поднимает на меня взгляд — мутный от температуры, но слишком ясный по смыслу.

— А сейчас я никакая, — добавляет она почти шёпотом. — И мне страшно это проверять.

Что-то внутри меня сжимается, но я не показываю этого. Я просто тянусь и убираю прядь волос с её лба, ладонью касаюсь щеки — осторожно, проверяя жар.

— Билли, — говорю спокойно, — я здесь из-за твоей формы и всего того что ты перечислила. Я здесь, потому что люблю тебя, очень.

Она хмурится, как будто не до конца верит.— Даже когда я вот такая?

— Особенно тогда, — отвечаю я сразу.

Я беру ложку, зачерпываю немного супа и подношу к её губам.— Один раз.

Она смотрит на ложку, потом на меня. Медленно. Как будто сейчас решается не вопрос супа, а что-то куда большее.

— Ради тебя? — переспрашивает она тихо, почти уязвимо.

Я качаю головой, так же тихо, но уверенно.— Ради того, чтобы тебе стало хоть чуть-чуть лучше.

Она задерживает взгляд на моём лице. Долго. Слишком долго для простого «ладно». Потом всё же делает глоток. Маленький, осторожный, будто проверяет, не обман ли это — вкус, тепло, забота.

— Ммм... — выдыхает она. — Он правда скучный.

— Я предупреждала, — улыбаюсь я.

— Но... хороший, — добавляет она и вдруг улыбается краешком губ. — Как ты.

Я подношу ложку ещё раз.— Ещё один. И всё. Я не монстр.

Я приподнимаю бровь, делаю вид, что глубоко оскорблена.

— И ты меня считаешь скучной? — спрашиваю я, нарочито медленно, с этим театральным прищуром.

Билли смотрит на меня пару секунд, будто взвешивает, насколько далеко можно зайти... и тянет:

— Нууу...

— О-о-о, вот оно что, — я прикладываю ладонь к груди, наигранно ахаю. — Я, значит, тут супы варю, жизни спасаю, а меня...

Она не выдерживает. Сначала тихий смешок, потом смех вырывается громче — хрипловатый, но живой. Настоящий. Он разносится по дому, заполняет комнаты, и у меня внутри что-то мягко тает, как будто именно этого не хватало последние дни.

— Не-е-ет, — говорит она, всё ещё смеясь, качая головой. — Я не считаю так. Ты... — она делает паузу, ловит дыхание, — ты самая нескучная из всех скучных, кого я знаю.

— Это комплимент или диагноз? — уточняю я, улыбаясь.

Она тянется ко мне свободной рукой, цепляет пальцами за рукав.— Это любовь, — говорит уже тише. — Я тебя люблю.

Я замираю на секунду. Потом наклоняюсь и целую её в висок — легко, осторожно, чтобы не закружилась голова.

— Я знаю, — отвечаю я. — И я тебя люблю. Даже когда ты вредная. Даже когда больная. Особенно тогда.

Она прикрывает глаза и снова прижимается ко мне плечом.— Тогда... — бормочет она, — можно я ещё чуть-чуть посмеюсь, а потом ещё один глоток?

Я беру ложку, киваю.— Договор. Смех — потом суп.

— Ты опасная женщина, Джейд.