ЧАСТЬ 2: Криптобиоз, Глава 5: Прогнавшая Тень

1 декабря 198320 дней до полной луны

Женский крик в доме Глафиры слышался ещё от дороги. Это была постройка старого типа, возможно даже ровесница своей древней хозяйки, но без земляного пола и соломенной крыши — их заменили на доски и рубероид во время очередного ремонта.

Отец Савелий ускорил шаг и по-свойски, не стуча ни в дверь, ни в окно, вошёл в избу. Звон стекла раздался, когда тот оказался в сенях. За следующей дверью он обнаружил задыхающуюся от плача Любу, или, как говорил Игорь, Олесю.

Она закрывала голову руками, полулёжа на столе, а на полу рядом с ней сухонькая и сгорбившаяся Глаша дрожащими пальцами подбирала куски разбитого зеркала.

– Доброго дня, хозяйки, – сказал Савва.

Достав из скрытого в полах рясы карманчика спички и свечу, он заменил ею огарок в иконостасе, запалил фитиль, нашептал молитву и трижды быстро перекрестился. После этого он помог Глаше собрать осколки и отвёл её на устланный бараньими шкурами низкий лежак печки, приговаривая, что ей нужно отдохнуть.

Савелий утопил в ведре тяжёлую глиняную кружку, вытащил полную воды наружу и громыхнул на стол, оставив на полу мокрый след. Он снял с шеи серебряный крест и начал тихо читать над кружкой малое освящение воды мягким певучим голосом.

Обряд оказался довольно продолжительным, и чем дольше читал Савелий, тем спокойнее становилось Любе. Под конец она вовсе перестала плакать и заворожённо слушала молитвы.

– Выпей, – сказал священник следом за последним словом обряда и извлёк из воды крест.

Он протянул женщине кружку. Та приложилась к ней губами, медленно начала пить.

– Полностью.

Савва приподнял пальцем дно кружки, не позволяя её опустить.

– Спасибо, мне стало легче. Это какое-то чудо? – спросила Люба.

Она больше не заикалась. Хотя ещё пару дней назад Савелий предполагал, что это последствие отмаливания с ней навсегда.

– Вода и молитва, – ответил он, присаживаясь напротив. – А чудес не бывает.

– Бывают, только они ужасные... Мне знаком ваш голос. Это же вы вытащили меня из реки?

На её глазах вновь выступили слёзы.

– Что со мной произошло? Я выгляжу как тётка!

– Напрасно ты так. Ты молода...

– Мне восемнадцать!

Савва вспомнил слова Корзухина о пропавшей пионервожатой из 1972 года.

– Ты — не Люба? – спросил он.

– Олеся! Олеся Мартынова! Мне в лагерь нужно!

Он взял её руку и погладил.

– Олесь, я постараюсь тебе помочь. Расскажи мне, что последнее ты помнишь?

Женщина задумалась.

– Обрывочно всё. Я была в лагере вожатой, кружок вела... Серп Иванович вампир!

Она даже приподнялась, точно хотела предупредить кого-то, но Савелий остановил её.

– Серп погиб, – сказал он. – Расскажи по порядку. Ты как узнала, что он упырь?

– Да это я сразу как приехала в лагерь, так и узнала. Тогда вторая смена шла, услышала про Серпа, захотела познакомиться – мне интересна гражданская война, дед в отряде Будённого погиб, всё хотела найти, кто с ним воевал, может остался кто-нибудь. Ну и пошла к Иеронову вечером, как разместилась, а он там... Прямо из миски, как собака... Кровь пил, зубастый такой, а язык как змея...

– Чья же это кровь была?

– Знамо чья, – прокряхтела с лежака Глафира. – Деревенских. К Иеронову тогда многие ходили, он от боли головной помогал. Фронтовым, говорит, методом — кровопусканием. Сама у него бывала. Ножичек у него острючий — чик, и побежала кровь в миску. А он руку так сжимал ещё, до синяков, лютый был. Думала, войну вспоминал. Голова-то яснела при том.

– Мне никто не верил, – вздохнула Олеся. – Дурочкой считали все, даже Ваня... А потом, спустя время, вечером опять к Серпу пошла, разоблачить хотела. У него там в кухне стоял бидончик с этой кровью, а я возьми вдруг, да и выплесни его в траву. Иеронов выбежал, взревел, пытался слизывать с земли кровь, про полнолуние причитал и тут...

– Что?

– Замер, а на него полная луна из-за туч засветила. Взвыл на неё, лицо перекосило, зубы вылезли как у щуки, огромный стал. Я побежала, но... Набросился, сюда мне впился...

Мартынова потёрла шею и поёжилась.

– Значит, в семьдесят втором Серп кусать людей начал, – вслух заключил отец Савелий.

– Так в каком же ещё, в следующем что ли? – удивилась Олеся.

Старушка закашлялась, и священник поспешил к ней.

– Молчи, дурак, с ума сойдёт, – шепнула она, сжимая его руку.

Священник понимал: Глаша не хотела пока говорить Мартыновой, что вот-вот наступит 1984-й, но всё равно рано или поздно ей придётся сказать.

– Мне стало хорошо от укуса, радостно, это было приятно, – продолжила Олеся. – Он меня бранил, приказал уезжать из лагеря... Той же ночью проснулась от шума, будто разбили что-то. Каменный такой грохот. Окна мои как раз к центральным воротам выходили. Смотрю — статую барабанщика опрокинули, а рядом три-четыре пионера. Одна девчонка и мальчуганы. Ну я в руки фонарь и к ним, те — врассыпную, потом... Потом... Холод такой от обломков статуи этой по ногам, свет померк... Не помню... Как в тумане ринулась к Серпу. Тело меня не слушалось – само его хватает, а из груди голос чужой говорит ему про какую-то плиту, что найти её нужно... Он вдруг сбросил меня и заговорил... Не знаю, треск каменный, а не язык. И у меня обморок случился. А потом вот... На днях в реке и очнулась... Что со мной случилось?

– Тобою Тьма овладела, но ты победила, – расплывчато ответил Савва. – Родня-то у тебя есть?

– Родители в Куйбышеве. Мама Рая, отец Лев, сестра старшая Ирка, она учительница у меня во второй школе. Я это... Давайте адрес напишу...

Олеся побежала искать ручку с листком.

– Пусти её, Глаш, не мучь, семья ведь у неё есть, – сказал священник.

Принимая клочок газеты с написанными красивым почерком адресом и телефоном, Савелий обратил внимание на испещрённую ожогами от святой воды руку Мартыновой. Шрамы быстро затянулись, уже не казались воспалёнными. И шрамы эти, и всё произошедшее с Олесей ему было не в новинку. Подобное он видел ещё совсем ребёнком – его учитель однажды отмаливал от Тьмы девочку в Рейке, и у той остались такие же шрамы. Несчастная едва душу богу не отдала, но спаслась и жила до сих пор.

Священник перекрестил Глафиру с Олесей и поспешил к дому бабы Нюры. Она могла знать что-то, чего он из учительских наставлений не помнил, что было в его уничтоженных Тьмой записях.

Баба Нюра сидела на ступеньках собственного дома и чесала пузо лежащей у её ног дворняги. Почуяв постороннего, та перестала резвиться и перевернулась на лапы, готовясь в случае необходимости защищать хозяйку.

– Здравствуй, Нюр, – приветствовал её Савелий. – Как поживаешь?

– Уж не тво-оими мо-олитвами, – ответила она. – Те-эбе че-эго?

– Про Любку-то слышала уже, наверное. От неё я.

Он знал: Нюра поймёт, что ему нужно. Наверное, лишь они вдвоём и осознавали всю глубину происходящей чертовщины. В детстве Нюра была пиявицей, пережила стратилата, а затем её охватила Тьма, которую смог изгнать и где-то запечатать учитель Савелия. Тьма снова вырвалась наружу в 1972-ом и нашла новую жертву – Олесю Мартынову, пиявицу. Обеих объединяли укусы стратилатов, позволяющий Тьме брать над ними верх.

– Бе-эдная де-эвка. Н-но Тьма-а ве-эрнё-отся, не упо-окоил ты Тьму-у.

Она подтолкнула собаку и поднялась.

– Как её успокоить? Почему к тебе она не вернулась?

– Не-э знаю я. Свя-ащенник тогда на кла-адбище дво-орянском её кре-эстным ходом за-апер. Кла-адбище то сры-ыли да-авно.

Было видно, что Нюра не хотела говорить о прошлом и спешила уйти.

– Где оно было?

– Ла-агерь там для пионе-эров те-эперь.

Она зашла в дом, но дверь закрыть ей не позволил Савва.

– Че-эго хо-очешь ещё-о?

– Почему ты им сразу не сказала, что с тобой было?

– По-омрут они, с Тьмо-ой би-иться-то. Пу-ущай хоть с ке-эм попроще во-оюют. Се-эрп хотя-абы язык тё-омный знал, заго-оворить её-о мо-ог, а э-этот мальчи-ишка... О-он сла-абее...