Глава 2

Розалия Франция,Париж

Солнечный луч, желтый, наглый и невыносимо жизнерадостный, пробился сквозь плотную ткань бархатных штор и ударил мне прямо в глаза — словно злорадный щелчок по носу, напоминание о мире, который продолжал существовать за пределами моей комнаты. Мире, в котором мне больше не было места.

Я резко села на кровати. Каждое движение отзывалось во всем теле глухой, разбитой ломотой, будто меня переехал каток. В зеркале напротив сидела чужая. Бледная, с синяками под глазами, похожими на грязные разводы туши. Щеки ввалились, скулы выступили резко, придавая лицу изможденное, почти готическое выражение. Это был не я. Это была тень. Шелл. Оболочка, из которой выскребли всю начинку — надежды, мечты, иллюзии. Оставили только пустоту и холодный, ясный ужас от осознания: так больше продолжаться не может. Ни секунды.

Мысли о Газе, о брате, оставшемся один на один в со своими монстрами в Италии, бились в висках, как заведенные моторы. Они складывались в один неумолимый, пульсирующий приказ: «Уехать. Сегодня. Сейчас. Вырвать его оттуда или умереть с ним вместе».

Я двинулась на автопилоте. Джинсы, простой черный топ, сковывавший движения, но не привлекающий внимания. Волосы, стянутые в тугой пучок — медные, непокорные пряди все равно выбивались, как символ моего бунта. Лестница скрипела под ногами, словно старый костяной скелет дома стонал, предупреждая о моем побеге.

На кухне царила стерильная, выхолощенная атмосфера благополучия. Пахло дорогим эспрессо и свежей выпечкой, но под этим ароматом витало что-то другое — притворство, густое, как сироп. Мать стояла у раковины из черного гранита, ее спина — прямая, негнущаяся линия, стержень изо льда и стали. Она услышала мои шаги и обернулась. Её взгляд — холодный, оценивающий, без единой искорки тепла — медленно прошелся по мне, от растрепанных волос до босых ног.

— Наконец-то соизволила спуститься, — её голос был тихим, отточенным, как скальпель. Он не резал ухо, а вонзался прямо в мозг. — Лукреция уже час как вернулась с утренней пробежки, позавтракала и приступила к занятиям с репетитором. А ты? Ты просыпаешься, когда добропорядочные люди уже думают об обеде. Ты ведешь себя не как дочь этого дома, а как... как попрошайка, которую приютили из милости. Ты позоришь нас всем своим видом, Розалия. Своим существованием.

Её слова не ранили. Они подтверждали. Они леденили душу, превращая внутреннюю дрожь в статичную, твердую решимость. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони.— Мне нужно в Италию. Сегодня. Сейчас же.

На ее идеально подведенных губах дрогнула не улыбка, а нечто похожее на нервный тик презрения.— В Италию? — она повторила, растягивая слова, будто пробуя их на вкус и находя отвратительными. — Твои бредни, детка, перестали быть забавными. Тебе нужно не в Италию, а в голову. Научиться слушаться. Знать свое место. Ты думаешь, ты что-то решаешь? Ты — девушка. И пока ты под этой крышей, твоя единственная задача — не портить нам кровь своим непотребным поведением и готовиться к той роли, которую мы для тебя определим.

Ярость, которую я так долго сдерживала, рванулась наружу, горячая и слепая. Она сожгла остатки страха.— Я не спрашиваю. Я информирую. Я уезжаю сегодня.

Я не услышала его приближения. Только свист рассекаемого воздуха и оглушительный, жгущий всю вселенную хлопок. Пощечина отца пришлась по щеке с такой силой, что мир на миг погас, а в ушах зазвенели колокола. Боль была ослепительной. Кожа мгновенно вспыхнула огнем, а потом онемела. От его ладони пахло дорогими кубинскими сигарами и... железом. Холодной, беспристрастной силой.

Его пальцы, сильные и цепкие, как тиски, впились мне в локоть, сжимая так, что кости затрещали.— Еще одно слово, — прошипел он, и его голос был низким, опасным, лишенным всяких эмоций, кроме абсолютного господства. — Еще один звук в таком тоне, и ты не выйдешь из подвала до своего совершеннолетия. Ты поняла меня, дрянь? Твое место — здесь. Твоя воля — ничто. Я уже нашел тебе жениха. Через месяц будет помолвка. А пока... ты будешь сидеть в своей комнате и учиться благодарности. Раз ты забыла, что такое уважение и послушание, мы тебе это напомним. Основательно.

Его глаза, темные и пустые, как дно колодца, смотрели на меня без ненависти. Без чего бы то ни было. Просто констатация факта: я — вещь. Непослушная вещь, которую нужно починить.

Я вырвалась из его хватки, чувствуя, как на руке остаются синяки в форме его пальцев. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Я не побежала. Я медленно, с мертвенным спокойствием, развернулась и пошла наверх. За спиной я слышала его ледяной, обращенный к матери голос: «Закрой ее. На ключ. И выброси его. Пусть посидит в темноте. Подумает».

Дверь в мою комнату захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Я повернула ключ изнутри, заперлась от всего мира. Сначала была истерика. Немая, захлебывающаяся. Слезы лились градом, я тряслась, не в силах попасть молнией на чемодане. Потом слезы сменились тихими, безумными рыданиями. Я металась по комнате, сметая с полок вещи, швыряя их в открытый кейс — платья, которые мне ненавистны, книги, несколько фотографий с Микеле, все, что могло поместиться.

— Лукреция идеальная, — бормотала я сквозь рыдания, с силой бросая в чемодан туфли. — Лукреция послушная, умная, правильная... Любимая дочь. А я? Я — ошибка природы! Пятно на репутации семьи! Меня не любят! Меня терпят! Меня хотят сбыть с рук, как бракованный товар!

Я рухнула на колени перед открытым чемоданом, спрятав лицо в ладонях. Душевная боль была острее любой физической. Она разрывала изнутри.— За что? — выдохнула я в пустоту, голос сорвался до шепота. — Я всего лишь хотела... чтобы меня любили. Чтобы меня видели. Я всего лишь хочу к своему брату...

Пятнадцать минут — и от бушующей бури осталось лишь выжженное, ровное поле. Внутри воцарилась пустота. Холодная, кристально чистая, твердая, как алмаз. Слез больше не было. Была только ясность. Я поднялась. Чемодан щелкнул. Готов.

Мой взгляд упал на окно. На массивную, кованую решетку, украшенную витиеватыми цветами — красивой, изощренной клеткой.

Два этажа вниз. Аккуратный, изумрудный газон, обрамленный кустами самшита. Он выглядел мягким, обманчиво. Он мог принять меня, а мог и переломать все кости, обездвижить, вернуть обратно в ад. Но остаться здесь, ждать, пока меня продадут, как скотину, пока с Габриэлем возможно в безопасности,я лучше поеду к нему.

Я распахнула тяжелую створку окна. Порыв свежего, свободного воздуха ударил в лицо, срывая с губ последние следы соли от слез. Без раздумий, собрав всю свою волю в кулак, я подняла чемодан и перебросила его через подоконник. Он полетел вниз, кувыркаясь в воздухе, и с глухим, устрашающим «бумф» приземлился в густые заросли самшита, подпрыгнул и замер.

Сердце колотилось, выбивая барабанную дробь в ушах. Я вскарабкалась на широкий подоконник, холодное железо решетки обожгло ладони. Не думать. Только действовать. Я нашла точку опоры, развернулась спиной к пустоте, ухватилась за два крепких прута повыше и, оттолкнувшись ногами от стены изо всех сил, прыгнула назад, в неизвестность.

Мгновение свободного падения растянулось в вечность. Ветер свистел в ушах, земля неумолимо неслась навстречу. Полет закончился резко, жестоко и громко. Я врезалась в газон, перекатилась через плечо, и в тот же миг в верхнюю часть спины, в плечо и ключицу вонзилась ослепляющая, белая, горячая боль. Будто кто-то ударил меня раскаленным ломом и оставил его внутри. Из горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый стон. Я стиснула зубы до хруста, заставила туман в глазах рассеяться. «Вставай. Иди. Теперь или никогда».

Я встала, пошатнувшись. Левая рука безвольно повисла, каждое движение отзывалось новой волной тошнотворной боли в спине. Но правая работала. Я шагнула к кустам, здоровой рукой выдернула чемодан. На моих губах, в уголках, запекшихся от слез, появилось нечто вроде ухмылки. Кривой, болезненной, но победоносной. Потому что я была снаружи. Я сделала это.

Свобода длилась три секунды.— Эй! Стой! — резкий, молодой голос справа.

Двое охранников в темной униформе уже бежали ко мне по газону, их тяжелые ботинки оставляли вмятины в идеальном зеленом ковре. Лицо того, что был ближе, исказилось от изумления — они явно не ожидали, что «барышня» способна на такое.

Я рванула к главной аллее, ведущей к воротам, волоча чемодан. Второй охранник, коренастый и быстрый, как бульдог, уже почти настиг меня. Он сделал выпад, его рука с растопыренными пальцами схватила воздух в сантиметре от моего больного плеча. Я инстинктивно рванулась влево, чувствуя, как от резкого движения в спине все перекосило от боли. Он, не ожидавший такого маневра, споткнулся о почти невидимый шланг поливальной системы и с громким, непечатным проклятием полетел вперед, растянувшись во весь рост.

Молодой охранник замешкался на секунду, глядя на товарища, и этого мне хватило. Я была уже на гравийной дорожке. Я бежала, не чувствуя ног, только дикое, первобытное: «Прочь! Прочь! Прочь!»

Чугунные ворота были уже близко. За ними, притулившись на обочине, как серая мышь, ждала старая, невзрачная «Ситроен». Лукас сидел за рулем, его лицо, обычно такое спокойное и насмешливое, было бледным и напряженным. Мотор работал ровным, нетерпеливым гулом. Когда он увидел меня, выбегающую из-за ворот, дикую, с растрепанными волосами, бледную как смерть, с чемоданом в одной руке и странно перекошенным плечом, его глаза расширились от чистого, немого ужаса.

— Merde alors! Роза! — выдохнул он по-французски, перегибаясь, чтобы распахнуть пассажирскую дверь. — Что они с тобой сделали?!

«Merde alors!» во французском языке — это распространенное разговорное восклицание, означающее «черт возьми!», «ну и ну!», «блин!» или «вот это да!»

Я ввалилась на сиденье, чемодан швырнула на заднее. Захлопнула дверь. Дышала прерывисто, через стиснутые зубы, боль в спине пылала костром. Но на губах все так же держалась эта странная, несоответствующая моменту улыбка — оскал загнанного, но не сдавшегося зверя.— Веди. В аэропорт. Maintenant.

Он открыл рот, чтобы задать еще миллион вопросов, но я остановила его взглядом. Взглядом, в котором не осталось ничего детского, ничего уязвимого. Только сталь, лед и непоколебимая решимость.— Ты все знаешь, Лукас. Ты знал, зачем я позвонила. Теперь или отвезешь меня, или я пойду пешком. Но я уезжаю. Сегодня. Во что бы то ни стало.

Он посмотрел на меня, на мою распухшую щеку, на неестественный угол плеча, на эту безумную решимость в глазах. И просто кивнул. Коротко, резко. Не было больше слов. Он вжал педаль газа в пол.

Машина рванула вперед, гравий взлетел из-под колес. В зеркале заднего вида наш особняк — величественный, холодный, прекрасный мавзолей моего детства — стал быстро уменьшаться, превращаясь в игрушечный, а потом и вовсе растворившись в зеленой массе деревьев. Я не обернулась. Смотреть было нечего. Там осталась только красивая оболочка, скрывающая гниль.

— Куда? — спросил Лукас наконец, его голос был хриплым от напряжения. — Конкретно?

Я закрыла глаза, прислонившись головой к холодному стеклу. Адреналин начинал отступать, и боль накрывала с новой, неумолимой силой.— Париж, — прошептала я. — Нам нужна пересадка в Париже. В общем говоря,мне надо в Италию,точнее в Калабрию. Ты со мной?—Я всегда с тобой,всегда-,послышался мягкий голос Лукаса,и я поняла,что он именно тот человек,который всегда будет рядом.

Париж. Город света, любви и свободы. Для меня стал всего лишь клеткой. Но это был мой выбор. Мой побег. Моя война. И она только начиналась.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они больше не дрожали. «Хорошо, — подумала я, глядя в мелькающий за окном мир. — Если любви здесь не нашлось, найдем в другом месте. Силу. И отомстим всем. Всем, кто посмел сломать нас с тобой,Габриэль. Я иду».