Глава 3

МассимоИталия,Калабрия

Я собрал всех — капо районов, главу охраны, логистов, отвечающих за грузы. Не для дискуссий. Для того, чтобы снова провести черту. Линию, за которую нельзя переступать. И эта линия снова касалась Луки Волкова.

Этот щенок, наглый и безрассудный, словно не понял урок, преподанный ему в прошлый раз окровавленной мостовой и телами его лучших бойцов. Он снова дал о себе знать: на этот раз попытался перехватить партию оружия, шедшую через его условную территорию. Условную — потому что никакой «его» территории для меня не существовало. Всё, до чего дотягивался мой взгляд, было моим. Или должно было стать таковым.

— Если хоть раз ещё Волков или кто-либо из его шавок сунется носом в то, что ему не принадлежит, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы каждый слог падал на тишину, как капля расплавленного свинца, — то головы его псов будут украшать ворота моего дома. А его собственный череп станет пепельницей на моём столе. Это не предупреждение. Это — обещание.

Молчание в ответ было красноречивее любых клятв. Люди понимали: я не бросаю слова на ветер. Каждое моё слово — приказ, а каждое обещание — приговор.

Собрание тянулось, обсуждались детали, планы превентивных ударов. И тут, без стука, резко распахнулась дверь. Влетел Габриэль. Не вбежал — именно влетел, как буря. Его лицо, обычно спокойное и непроницаемое, было искажено холодной яростью. Дыхание, несмотря на его феноменальную выдержку, сбилось. Я отложил бумаги в сторону. Ничто и никто не мог вывести Габриэля из равновесия. Никто, кроме одного человека. Его отца.

— Слушаю, — отрывисто бросил он мне, не глядя на остальных, и нажал кнопку громкой связи на своем телефоне.

Из динамика хрипел низкий, прокуренный до хрипоты голос, знакомый до боли. Даже через помехи в нём слышались надменность, презрение и пьяная злоба. Отец Габриэля. Человек, который продал бы собственную душу за пачку сигарет, не говоря уже о детях.

— ...Твоя безмозглая, истеричная сестра, — прорычал он, кашляя, — решила сыграть в голливудский фильм! Спрыгнула с чертова окна второго этажа, чтобы сбежать! Из Парижа, Габриэль! Из Парижа! А теперь она лезет в самолёт, чтобы лететь сюда, в Италию! Ты слышишь меня, мальчик? Ты обязан вернуть её обратно. Силой, если надо. Иначе клянусь, я вычеркну её из завещания. Лишу всего. Она не получит ни сента! Поверь, я это сделаю!

В зале воцарилась гробовая, леденящая тишина. Люди замерли, даже не дыша. Все знали, какое место сестры занимают для Габриэля. Это была его самая уязвимая точка. И этот пьяный старый ублюдок тыкал в неё грязным пальцем.

Габриэль медленно поднёс телефон ко рту. Его голос, когда он заговорил, был тише шепота, но в нём звенела такая сталь, что по спине пробежали мурашки.

— Ещё одно слово. Ещё одно оскорбление в её адрес. Ещё одно упоминание о твоём гнилом наследстве. И я привезу тебя сюда, в Сицилию. Лично. И вырву твой пьяный язык прямо через глотку. Понял? Она в тебе не нуждается. Я сам обеспечу её лучше, чем ты мог бы за десять жизней. Твоё наследство ей не нужно. Твоё присутствие в её жизни — оскорбление.

Щелчок. Звонок оборвался. Тишина сгустилась, стала почти осязаемой.

Я глубоко, медленно вдохнул, пытаясь загнать внутрь вспышку гнева, адресованную тому ничтожеству. Мои пальцы сжали край стола.— Какая из сестёр? — спросил я почти шёпотом, хотя уже догадывался.

Габриэль на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их, в глубине бушевала буря.— Старшая, — выдавил он. Одно слово. И замолчал, но от его фигуры исходило такое напряжение, что воздух в комнате казался густым, как сироп. Это было молчание перед взрывом.

Я протянул руку. Он понял без слов, медленно, словно нехотя, разблокировал телефон, нашёл фото и развернул экран ко мне.

И мир перевернулся.

Она была... совершенством. Не земным, не человеческим. Каким-то болезненным, невероятным совершенством. Кожа — фарфоровая, белая, как первый снег в горах, будто никогда не знавшая солнца. Глаза... Dio mio, глаза. Невероятного, редчайшего оттенка — глубокого фиалкового, с отблесками аметиста. Они смотрели с фотографии с такой смесью невинности и скрытой, трагической глубины, что сердце сжалось в груди с болезненной силой. Тёмные, почти чёрные волосы, густые и блестящие, падали волнами на её плечи, обрамляя это хрупкое, изысканное лицо. Губы — полные, мягко очерченные, будто созданные для шёпота и... для поцелуев. Для моих поцелуев.

Я почувствовал, как что-то внутри сдвинулось. Оборвалось. Разум, всегда холодный и расчётливый, на мгновение погрузился в белый шум. Я никогда не позволял себе слабостей. Никогда не позволял чему-либо или кому-либо завладеть моими мыслями. Но этот образ... эта девушка... в ней была опасность. Опасность, от которой не хотелось бежать. В ней читалась и ангельская чистота, и демоническая сила. Она была моей навязчивой идеей, ещё даже не встретив меня. Моей блажью. Моей будущей одержимостью.

Она ещё не знала этого. Но она уже была mia. Моей.

Габриэль, следивший за мной пристальным, ястребиным взглядом, заметил перемену в моих глазах. Он шагнул ближе, его голос прозвучал тихо, но в нём была непоколебимая, смертельная серьёзность:— Массимо. Если ты посмотришь на мою сестру не так, как смотрит брат... если в твоём взгляде промелькнёт хоть капля того, о чём я думаю... я вырву тебе глаза. Клянусь.

Я медленно поднял на него взгляд. Внутри всё кипело. Но на лице — лишь лёгкая, холодная ухмылка.— Успокойся, Габриэль. Я просто оцениваю угрозу. Если она летит сюда, её нужно встретить и обеспечить безопасность. Ни больше, ни меньше.

Я солгал. И мы оба это знали. Но открытую войну из-за женщины, которую я ещё даже не видел, начинать было не время. Мысль, однако, уже засела глубоко, пустила корни: Я хочу её видеть. Не на фото. Вживую. Дышащую. Говорящую. Мою.

Мы встретимся. Это неизбежно.

Я так погрузился в созерцание фотографии и буйство мыслей, что не сразу заметил, как дверь кабинета снова открылась. На пороге стояла Арабелла. Моя младшая сестра, всегда похожая на порыв свежего, своевольного ветра, сейчас напоминала скорее грозовую тучу. Её щёки горели румянцем, глаза сверкали.— Ты меня вообще слышишь уже пять минут?! — она не кричала, но её голос резал воздух. И прежде чем я успел ответить, в меня полетела тяжёлая книга по истории искусств.

Я поймал её на лету, не отрывая взгляда от неё.— Я хочу погулять, — заявила она, упирая руки в боки. — Одна. Без твоей армии роботов в чёрном.

— Только с охраной, — отрезал я, откладывая книгу. — Это не обсуждается. Либо с двумя моими людьми в пяти метрах позади, либо ты остаёшься в доме.

— Почему?! — её голос сорвался на крик. — Почему я не могу гулять, когда хочу и с кем хочу?! Я не ребёнок! Я хочу свободы, Массимо! Настоящей!

Я медленно поднялся из-за стола. Не для устрашения. Для того, чтобы быть на одном уровне. Подошёл к ней так близко, что она вынуждена была запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной глазами.— Ты хочешь, чтобы тебя похитили? — спросил я тихо, но так, что каждое слово вбивалось, как гвоздь. — Тебя? Арабеллу Де Лука? Чтобы потом кто-то присылал мне твои пальцы в коробке, требуя уступок? Нет. Мне плевать на твои капризы о «свободе». Меня волнует только то, чтобы ты дышала. Ты можешь хотеть, кричать, плакать, биться в истерике. Но охрана будет рядом. Всегда. Это моё условие. Единственное и последнее.

Она стиснула зубы, в её глазах бушевала ярость и обида. Она ненавидела эти ограничения. Ненавидела мою гиперопеку. Но глубже, под этим гневом, она понимала правду. Понимала наш мир. Наконец, её плечи обмякли. Она кивнула, коротко, сдавленно.— Ладно. Но пусть они хотя бы не ходят за мной по пятам, как призраки.

— Договорились, — сказал я. Она развернулась, чтобы уйти, но на пороге замерла. Затем резко повернулась, шагнула ко мне и обняла. Быстро, крепко, по-сестрински. И выскользнула из кабинета, хлопнув дверью.

Я остался один, вернулся к окну. Закат начинал окрашивать небо в багровые и золотые тона. Но я не видел заката. Перед моим внутренним взором снова стояло другое видение: фиалковые глаза, тёмные волосы, губы, зовущие совершить безумие.

Ее.

Габриэль, выйдя из зала, отдал своим людям приказ, голос которого был леденяще спокоен:— Найти моего отца. Где бы он ни был. Привезти его сюда. Аккуратно. Я с ним поговорю. Лично.

Он не уточнял, о чём будет разговор. Но в его тоне было всё. Это будет не разговор. Это будет суд. И приговор, скорее всего, уже был вынесен в тот момент, когда этот человек назвал его сестру «безмозглой»

А я стоял у окна и думал о том, как буду встречать её. Эту фиалковую незнакомку. Мою будущую.. Мою фею из кошмаров и грёз.

Только мою.Мою.Мою.