竜の影 (Ryū no Kage) - Тень дракона

"痛みは、武士の道を共に歩む者を導く光である。" "Боль — это свет, что ведёт того, кто идет по пути самурая."— Мурасаки Шикибу (紫式部), "Повесть о Генджи"

Мурасаки Шикибу (紫式部) — японская писательница, известная своим произведением "Повесть о Генджи" (源氏物語), которое считается одним из величайших произведений японской литературы и часто упоминается как первый роман в мировой литературе.

Кто такой Тадакацу?

Мои шаги эхом разносились по пустой земле. Ветер обжигал лицо, а взгляд неотрывно следил за следами на снегу. Каждое движение тяжело, как будто что-то сковывало меня. Я продолжал идти, но внезапно новое чувство остановило меня.

Мой взгляд перевёлся в сторону. В тёмной тени я почувствовал Тадакацу. Его фигура проступала из мрака, как тень, ненавязчиво, но невыносимо явно.

Мои пальцы сжали рукоять. Я вздрогнул от взгляда холодных и безжалостных глаз, как лёд. Момент не избежен, и мне предстоит узнать его историю.

Снег укрывал землю тонким, хрупким покрывалом, словно белизна холста. Но её чистота была нарушена кровавыми пятнами, напоминающими тёмно-бордовые лепестки увядших хризантем (菊花, kikka), прорезающими бескрайнюю белизну.

Я беспокойно бегал, отчаянно пытаясь найти хотя бы отблеск жизни под тусклым светом луны, едва заметным из-за серых облаков. Звон сосулек под ногтями усиливал отчаянное ускорение моего шага. Вдруг одна сосулька сорвалась с дерева, как часть зимы (冬, fuyu), и, со свистом разбив снежную тишину, разлетелась осколками, заставив меня упасть на четвереньки.

Но осколки были не просто холодными — они пронизывали меня, как острые чувства отчаяния, что всё сильнее охватывали меня. Моё лицо искажалось от боли, и я вспомнил слова отца: "Боль — это то, что сопровождает путь самурая (侍, samurai)!" Он повторял их снова и снова, когда я, как щенок (子犬, koinu), ранил лапку и плакал от боли.

Я огляделся. Моя броня была чёрной, как сама тьма (闇, yami), с пластинами, напоминающими черепаховый панцирь (亀, kame), усыпана ледяными иголками. Кровь текла огненно-алой рекой, невидимая, но пожирающая меня изнутри. Под ногтями хрустел снег, перемешанный с пепельно-серой землёй, как будто природа впитала мои ошибки, не оставив места для прощения.

Холодный воздух с порывами ветра развивал мои чёрные волосы, собравшиеся в длинный хвост — маки (髪, kami). Ветер оставлял во рту привкус металла и горечи, как пламя (炎, honoo), что выжигает всё живое, не давая тепла. Он проникал в моё хаори (羽織, haori), обжигая кожу, как тонкие иглы льда. Высоко в небесах, среди редких лепестков сакуры (桜, sakura), цепляясь за ветви, будто боясь упасть в этот застывший мир, я смотрел на сгущающиеся тучи и думал: "Жизнь — как цветение сакуры, расцветает редко, но ярко."

Я стоял среди мёртвых. Тела, покрытые тонким слоем инея, в броне, поблёскивающей под рассеянным светом, как чёрный лак с перламутровым налётом. Рядом, наполовину утонув в снегу, лежала катана. Рюгун (竜薙, Ryūnagi) — волнообразный клинок с кожаной обмоткой рукояти и гардами, украшенными зелёно-голубыми драконами, стремящимися к небесам. Его лезвие было покрыто коркой льда, а в глубине металла проступал тусклый отблеск света — напоминание о жизни, что осталась замороженной в холоде.

— Долг... Это всё, что нужно, правда? — Эти слова тянули меня вниз, как камень на шею утопающего. Они звучали в каждом порыве ветра, в звонком хрустальном звуке инея, что срывался с веток. Закрыв глаза, я позволил себе на мгновение сбежать в воспоминания.

Летний день. Тёплый свет солнца струится по коже, как жидкий янтарь. Моя маленькая фигурка, золотистая, как монеты, освещена ярким светом, что слепит мне глаза. Вдали, за холмами, поле покрыто алыми маками, переплетающимися с бледно-голубыми васильками. Я — ребёнок, едва выглядывающий из-за цветущих бутонов, бегу, касаюсь зелёной травы, на которой пахнет свежестью, в такт с тяжёлым дыханием. В руках держу ярко-жёлтую бабочку.

За моей спиной стоит отец, крепкий и суровый, с морщинистым взглядом. Его броня украшена гербом семьи, с изображением реки Кисо (木曽川, Kiso-gawa), чистой и бурной, окружённой горами и лесами сакуры, вода в которой прозрачна, с бирюзовым оттенком. Его голос, строгий и ясный:

— Меч — не оружие. Это свет, что ведёт через омут тьмы (闇, yami).

Когда я открыл глаза, лето исчезло. Солнце, обнимающее меня как руки матери, сменилось суровой зимой, как укус разъярённого оками (狼, okami). Поле битвы раскинулось вокруг, как серо-белый пейзаж. Куда бы я ни ступал, чувствовал липкую кровь, стекающую из тел товарищей, лежащих в снегу, как брошенные куклы.

На горизонте, из морозной дымки, появились тени — Шогунат. Флаги чёрные с золотыми, как вечерний закат над тёмным лесом, развевались под порывами ветра.

Во главе их был Токугава Иэясу (徳川家康, Tokugawa Ieyasu), сидящий верхом на тёмно-коричневом жеребце, с подстриженной чёрной гривой, украшенной кожаными лентами, стук копыт как мелодия в такт подъёма и спуска, а белый хвост с подвесками пульсировал в ритме движения. Он был в тёмной броне с золотыми оттенками и символом три холма (三つ葉葵, Mitsu-oba Aoi) — три лепестка подсолнуха, ярких, как солнце, с чёрным треугольным центром, как сама ночь.

Когда стук копыт стих, на меня упала тень его уверенных глаз. Я почувствовал благодарность, но осознание, что мне предстоит служить ему, стирало улыбку с лица. Моя голова поникла, будто я принял свою судьбу.

— Не отступай, как ветер (風, kaze), но двигайся, как горная река (川, kawa), — его слова проникли в меня, оставив ледяной след в душе. Я знал, что теперь мой долг принадлежит ему. Но в глубине я верил: "Засохшие ветви расцветут ярче, чем прежде."

— Теперь ты мне обязана, Тадакацу-сан. Ты жив, но только благодаря мне. Твой долг — служить мне.

Его слова были твёрдыми, как сталь, и не терпели отказа. Я молча кивнул.

Сев на молодого жеребца, мы отправились в путь. Снег хрустел под копытами, а холод сжимал грудь. Ветви сакуры над головой — их лепестки тёмные, как вино из сливовых ягод. Треск льда на замёрзшей реке — предвестие неизбежного. Я думал: "Как река течёт подо льдом, так и я найду путь под тяжестью долга."

Полы храма были холодны, покрыты плотными татами, которые, будто зеркала, отражали отблески снега, смешиваясь с мягкими оранжево-золотыми лучами рассвета. Этот свет казался пробуждением не только дня, но и нового этапа моей судьбы. Тишина давила, словно туго натянутая струна, вибрация которой едва ощутима, но реальна.

За спиной Иэясу, через приоткрытые сёдзи, виднелись массивные Каминари-мон (雷門) — ворота грома, их линии были чёткими и острыми, как клинок Ваканадзу (若菜津), рассекающий воздух.

Мой взгляд невольно цеплялся за эти символы силы и разрушения. "Гроза... Сила, которая разрушает всё", — проносились мысли, отражая моё внутреннее состояние.

Я стоял на коленях, чувствуя, как мягкая поверхность татами с рисовой соломой поддаётся под моим весом. Запах древесины смешивался с нотами свежести, словно земля, только что напитанная росой. Подушечки пальцев касались пола, ощущая шероховатость. Лёгкий шорох слуг, перемещающихся где-то позади, едва нарушал звенящую тишину.

Через щели сёдзи проникал солнечный свет, рисуя узкие полосы на полу, в которых пыль кружилась, будто застывшее время.

Меч в моей руке казался ледяным, холод проникал сквозь металл до самой груди, пронизывая каждый вдох. Я встретил взгляд Иэясу, и этот момент казался столкновением провинившегося щенка с холодным взглядом хозяина. Его глаза, лишённые теплоты, были холодны, как речные камни, забытые до тех пор, пока ты случайно не коснёшься их босой ногой.

— Иэясу-сама, вы заставляете меня задуматься, куда ведёт меня судьба, — произнёс я, низко кланяясь.

Он кивнул, как хозяин, услышавший нужный ответ от верного слуги. Его молчаливое одобрение казалось ещё более тяжёлым, чем слова.

Треск углей в камине нарушал тишину, словно удары дзёдан (杖段), разрывающие покой. Но холод, исходящий от Иэясу, заставлял меня дрожать. Внутри сомнения атаковали меня, как порывы ветра, уносящие остатки уверенности.

"Самурай — тот, кто должен отдать всё, чтобы обрести честь... Но почему? Судьба неизбежна, как смена сезонов. Я должен подчиняться ей или же она должна вести меня? Но куда?"

---

Я стоял маленьким мальчиком перед огромной сакурой. Ветки её цветущих цветов раскинулись, словно покрывали весь небосвод. Мои глаза горели, отражая свет, пробивающийся сквозь листву. Кора была шероховатой, и я цеплялся за неё, стараясь забраться выше.

Аромат цветов был нежным, он проникал в мои лёгкие, заполняя их.

— Куда бы ни завела меня жизнь, я хочу разделить цветение сакуры с любимой! — кричал я, поднимая руки к солнцу.

С высоты я видел тысячи сакур, покрывающих лес Химэдзи (姫路), и моё сердце пело.

Запах дыма вырвал меня из этих грёз. Но теперь я знал, кого мне нужно найти. Ветер за окнами, словно кацумата (勝又) — "коготь ветра", — шептал мне о свободе. Он манил, но я оставался.

Полы под моими ногами трещали, как крики павших воинов на поле боя. Пальцы скользнули по гладкому дереву сёдзи, а лёгкий шум рисовой бумаги, закрывающей дверь, был едва слышен.

В своей комнате я сел на мягкие дзабутон (座布団) и протянул ноги под котатсу (炬燵). Одеяло мягко обволакивало меня, а тепло позволило моим мыслям вернуться к истокам.

Моя клятва — как ледяная глыба, скатывающаяся по горной реке. Она разрушает всё, что встречает на своём пути, поглощая жизнь. Остатки живого исчезают под её тяжестью, остаётся лишь неизбежность.

"Прошлое..." — подумал я, погружаясь в воспоминания. Я помню, как стоял на коленях перед господином во время гэнпуку (元服) — обряда совершеннолетия самурая. Тогда моё сердце горело, как пламя, а пульс бился, как звуки тайко (太鼓), зовущих в бой. Я верил, что нашёл своё место. Но теперь сомнения разъедают меня.

Я посмотрел на свой меч, лежащий рядом. Потянулся к нему, но рука дрожала так сильно, что оружие с глухим стуком упало на пол.

— Свобода... Она будто иллюзия. А клятва — тяжёлый груз. Как мне сделать, чтобы свобода стала реальной? — прошептал я.

Мои пальцы сомкнулись на рукояти, и в этот момент я ощутил, будто меч стал частью меня. Но его клинок был тупым. Моя клятва, свалившаяся на плечи, затупила не только сталь, но и мою душу. Секунды растягивались в вечность, а сомнения овладевали мной, как смех Они (鬼), разрывающий тишину.

Я замедляю шаг, катана в руке становится тяжелее, словно впитывая сомнения. Пальцы крепче сжимают рукоять, холод стали пробирает кожу, но я не ослабляю хватку. В груди гулко отдаётся вопрос: смогу ли я сохранить себя в этом изменяющемся мире?

Вспышка света разрывает реальность, выбрасывая меня в мир, где небо сплетается с металлом. Я моргаю, а передо мной уже возвышаются башни-близнецы. Их соединяет массивный мост с бесчисленными шестерёнками, движущимися ровно, без единого сбоя. Големы скользят по нему, их шаги плавны, как ленты транспортёров в аэропорту Токио (東京).

Жжжж… Этот звук проходит по телу вибрацией, вонзается в грудную клетку ритмом механической судьбы. Башни светятся, окутанные фиолетовым туманом, который словно скрывает их мистическую природу. Я всматриваюсь в узоры света, и они вспыхивают:

עיר הברזל של הקבלה (Айрон-Каббала)

В голове, как в раскрученной шестерёнке, вертится мысль: потеряю ли я человечность, утопая в технологиях? Нет… Технологии – это то, что делает человека особенным. Но… исчезнет ли демон во мне?

Големы двигаются в такт моим шагам. Бесшумно, слишком идеально, как если бы их вес существовал в другом измерении. Металл под пальцами пульсирует, и мне чудится, что он живой. Формулы, выгравированные на мостовой, тёплые на ощупь, будто под ними бьётся сердце. Я вдыхаю воздух – запах раскалённой меди, озона и… пергамента. Как будто здесь пахнет временем.

Я ощущаю, как город наблюдает за мной. Если ошибусь – он запомнит. Если запомнит – перепишет.

Внезапно воздух густеет, как перед грозой. Тишина становится натянутой, будто пространство сдерживает дыхание. Я напрягаюсь. Свет дрожит, в носу щекочет металлический привкус. В этот миг я уже знаю – он здесь.

Из вибрации пространства вырывается Голем. Он движется плавно, но в каждом шаге ощущается тяжесть, словно за ним тянется груз веков. Металл его корпуса щёлкает при движении, глаза пульсируют янтарным светом. Я делаю шаг назад, ладонь инстинктивно скользит по рукояти катаны. Вибрация от его шагов проникает в меня, вызывает дрожь, словно механизм, готовый к взрыву.

恐怖 (Кэйбу, страх).引力 (Инрёку, притяжение).

Голем приближается. Его шаги слишком точные, слишком выверенные. Я чувствую, как что-то меняется во мне – металл этого мира просачивается в кости, тяжелеет на коже. Я сильнее сжимаю катану, но вдруг замечаю: мои пальцы… уже не такие. На коже мелькает тончайшая сеть из меди.

Он меняет меня…

Я ощущаю одиночество, липкое и всепоглощающее. Рядом нет Намюэки – его берёзовая шерсть больше не касается моей ладони, его лай не предупреждает об опасности. Вместо этого – лишь привкус металла во рту и нарастающий вес технологий в каждой клетке тела.

— Тссс… Человек… Я… Останусь…? – голос Голема напоминает скрежет ломающегося механизма. Его слова – прерывистые, словно они застревают в зазорах между шестерёнками. – Или… Сломаюсь… Под натиском… Машин?

Я вглядываюсь в его мерцающие глаза. Он – тень между светом и тьмой. Так же, как и я.

Катана в моей руке темнеет, её лезвие поглощает энергию, становится массивнее, как будто на неё оседает вес этого мира. Я крепче сжимаю рукоять, но ветер вокруг… исчезает. Мир застыл.

選択 (Сентаку, выбор) сделан.

В груди что-то холодеет, сомнения переплетаются, как утренний туман.

«Впустить силу Голема или потерять себя, поддавшись изменениям?»

— Шшш… Какой смысл силы, если я больше не чувствую порывов ветра? – мой голос вырывается наружу, как вихрь, разрывающий этот механический мир.

— Тссс… Если… Чувствуешь… Ветер… Ты… Никогда… Не… Познаешь… Силу… Технологий…!

Голем ревёт, как взрыв тысячи механизмов. Искры вспыхивают, разносятся по мосту, как листья, подхваченные бурей. По металлической мостовой катятся шестерёнки – оторванные, потерянные, лишённые своего места в системе.

— Я… Знаю… Тссс… Хааа… Твой… Старший… Брат… Погиб… Из-за… Технологий…

亀裂 (Кирицу, треск).

Время ломается.

Я замираю. Всё тело холодеет. Лицо становится бледным, как лунный свет в лазоревом тумане. Катана с грохотом падает. Руки обхватывают голову, пытаясь удержать прошлое, но оно уже рвётся наружу, обрушивается на меня, как снежная лавина.

— Хоцу…! Шефер…!

Имя брата вырывается, как заклинание, срывающее печать.

Синий свет окутывает Голема, ослепляя меня.

Я делаю резкий вдох – и чувствую запах.

氷の新鮮さ (Хиори-но сэнсэнса, свежесть льда).山の清潔な空気 (Яма-но сэйкэцу на куки, чистый воздух гор).

Сапоги вязнут в снегу.

Я поднимаю голову – и на миг возвращаюсь в прошлое…

Шисуи, двухлетний мальчик с красной кожей, рогами, что торчат из лба, и хвостом, похожим на перо дракона, стоял на фоне зимней картины. Его хакама (袴) и косодэ (小袖) мерцали, как огоньки в ночи — в их ткань были вплетены элементы киберсвета, отражающие темные оттенки. Глаза Шисуи, как пугающие отверстия, ловили слабые отблески света, их глубина скрывала множество тайн. Он остановился и рассматривал домики с крышами, покрытыми снежными шапками. Их крыши излучали тёплый свет, что танцевал в воздухе, проходя сквозь бумажные фонарики (提灯), создавая причудливые, слегка призрачные силуэты.

Ветер приносил не только мороз, но и странную вибрацию, ощущаемую, как что-то, что пробирается сквозь кости. Воздух дрожал, и Шисуи почувствовал, как пространство вокруг словно начинает ломаться, как если бы оно было сделано из хрупких веточек (細枝).

— Ш-шшш... Почему так холодно? — его шепот звучал, как трещащий лед (氷), сжимая зубы от беспокойства.

В деревне Хатаке (畑), скрытой под снежным покрывалом, наступил долгожданный момент праздника Камигами Синсэцу (神々神雪). Огненно-красное пламя костра освещало лица красных демонов, собирающихся вокруг огненной воронки. Мужчины в традиционных кимоно бросали в огонь бумаги с молитвами (お祈り), а дети, смеясь, кидали соломенные фигуры, словно передавая послания предкам.

Огонь Агнисаки (アグニサキ) вспыхивал багровым пламенем, пульсируя как древняя, неведомая сила. Он расплавлял снег вокруг, превращая его в капли, которые падали с крыш, а трещание огня было похоже на магическое заклинание (呪文). Тёплый воздух обжигал лицо, наполняя его запахом сгоревших трав, в котором ощущалась мощь Кагутсучи (火具土), уничтожающего нечистоты и дарующего защиту и жизнь. Вкус горечи сменялся сладостью возрождения, проникая в сердце и согревая его.

Шисуи, стоя на расстоянии, смотрел на происходящее, глаза его были черными, как тени, танцевавшие на снегу. В его взгляде отражалось детское любопытство, словно сам огонь манил его, чтобы он разгадал его тайны.

Кристально чистый снег (雪), застыл в моменте торжественного молчания, скрывая под собой следы давно забытых путей (古道), оставленных древними. Каждый шаг, каждый взгляд в сторону костра казались частью чего-то великого и неизведанного, как будто он стал частью этого мира, в котором магия и техника встречались на тонкой грани.

Шисуи подошёл ближе к костру, ощущая, как тёплый свет отражается в его глазах. Пальцы, недавно онемевшие от холода, стали снова подвижными, а любопытные мысли начали бурлить в голове. "Интересно... что сильнее: огонь или технологии?" — размышлял он, не переставая следить за танцем пламени.

— Шшш... Этот праздник не просто воспоминания, принесённые ветром. Это способ соединить прошлое и будущее! — сказал он, уперев руки в бока, как будто хвастаясь своими размышлениями.

Взгляд его скользнул по мальчишкам в серых косодэ и девочкам в розовых хакамэ, играющим в догонялки. Их радостный смех наполнял пространство, и хотя Шисуи ощущал лёгкое веселье, он знал, что этот праздник — это больше, чем просто игра. Это магия, где духи предков сливаются с киберпространством, создавая новую реальность.

Цифровые птицы, черные с голубыми цифрами "404" на крыльях, взмывали в небо. Их крылья были величественными, как паруса огромных кораблей (帆船). Они мелькали так быстро, что Шисуи едва успевал следить за ними.

Лишь вздохнув, он понял, что не сможет разглядеть их лучше, но всё равно продолжал следить за их танцем в темном небе. Крылья этих птиц оставляли за собой светящиеся следы, как тающие огоньки в зимней ночи. Они были частью праздника, где живое и цифровое переплетались в едином танце.

В этом моменте времени Шисуи понял: мир, в котором он живёт, — это не просто место, а сложная сеть из магии, традиций и технологий.

Мир вокруг Шисуи замер, как электронный код, застывший в бесконечном цикле, как タイムロープ (таймуроупу) — веревка времени, сжимающая пространство.

— В-в-видишь их? — голос Хоцу Шефера дрожал, как сигнал, теряющий стабильность, как слабый 電波 (денпа) — радиоволна.

Шисуи скользнул взглядом по туманным теням.

— Они быстрее ветра... 風 (кэ)... Даже сама природа не в силах их разглядеть, — прошептал он, задерживая дыхание. — Они, как фрагменты времени, потерянные в コード (коду). Ты их чувствуешь?

Сквозь снежную пелену, искривляясь, вышел Хоцу Шефер. Его фигура едва держалась, как голограмма, расплываясь в реальности. Глаза, как レンズ (рензу) — линзы, ловили сигналы из пустоты. Маска 鬼 (они), покрытая трещинами, светилась цифровыми огоньками, а рога-антенны, как アンテナ (антена), резали воздух, искривляя его в невидимую сеть.

Внезапно тени на земле задёргались, как сбойные пиксели, и воздух прорезал резкий треск — как рвущаяся データ (дээта) — лента данных.

Шисуи вздрогнул, почувствовав, как замерзающие осколки кода падают с неба, тают, оседая на его плечах. Связь с телом становилась всё слабее, и мышцы не поддавались. Он хотел шагнуть, но не мог — тело отказывалось.

Голос Хоцу прорезал пространство, эхом отдаваясь в его висках.

— Ши-ши-суи... Я должен идти... Туда... Где технологии дадут мне силы...

Шисуи повернулся к брату, его голос сорвался в шёпот:

— Почему ты уходишь? Как 葉 (ха), падающие зимой? シュー… (Шшу...)

Что-то внутри него вскрикнуло.

— Не дай ему уйти!

Но ответом стала лишь вспышка пикселей, мгновенно сгоревших, как отражение ускользающего ответа.

Шисуи почувствовал, как его хвост дрожит от потерянной связи с реальностью. Чем дальше брат удалялся, тем больше мир становился зыбким, как 水 (мидзу) — вода.

Шаг.

Деревня осталась позади.

Шаг.

Фонари мерцали сбоями, старики у дверей застыли, как зацикленные ホログラム (хорогураму), в их глазах — хаотичные строки コード (коду).

Уличный прилавок с жареными 餅 (моти).

Шисуи остановился, едва коснувшись 餅 (моти). Запах, когда-то теплый и уютный, теперь казался чужим. Он взял один, попробовал.

Вкус — печаль.

Вдруг в голове вспыхивает искажённый голос.

— М-м-моти вкусные!

Это было воспоминание.

Перед ним, как в зеркале, вспыхивает картина — кафе, ночь, прохладный воздух. Брат берёт 餅 (моти), сжимает его в пальцах. Тёплый, липкий. Запах карамели, первый укус — сладость, затем лёгкая горечь поджаренной корочки, внутри — мягкая начинка с фасолью и холодком.

— Н-н-нет ничего лучше, чем 餅 (моти) на празднике двадцатилетия!

Он смеётся, болтая ногами, как ребёнок. Шисуи смеётся в ответ.

Но воспоминание исчезает, как мерцающий свет.

Теперь брат стал чужим — не солнечным лучом, а тенью.

— Не уходи туда, брат... Мне страшно...

Голос дрожит, срывается на жалобный вой.

— Ты обещал... Мы снова съедим 餅 (моти). С твоей возлюбленной...

Эхо разносится по пустым, заснеженным улицам. Но Хоцу не слышит.

Всплывает ещё одно воспоминание.

— Мы скушаем 餅 (моти) вместе, а 雛 (Хината) похвалит твоё беззаботное поведение!

Его ладонь на плече, мизинец, протянутый для клятвы.

Шисуи сомкнул пальцы.

Они согнулись, как 刀 (катана), готовые к последнему бою.

Реальность, как свет, разрывает пространство.

Перед ним зияет пещера — разлом в мире. Изнутри тянется холодное свечение, наполненное движущимися 文字 (модзи) — символами.

Шисуи шагнул вперёд.

Воздух, словно жидкий металл, наполнил лёгкие.

Стены пещеры покрыты извивающимися 竜 (рю), лазерные глаза которых могут разорвать его в мгновение ока.

"Если я войду, я умру?"

Брат стоит у входа.

Его тело изменяется.

Глаза-линзы мерцают, сканируя пространство. Металлические пластины смещаются под кожей, антенны расправляются, превращаясь в усилители сигнала.

— Те-тех-нологии... Пог-ло-ща-ют...

Его голос искажен.

Шисуи замер.

— Ты больше не станешь прежним... Как 風 (кэ), ставший бурей. シュー… (Шшу...)

Неожиданно небо взрывается неоновым свечением.

Из разлома бьют перевёрнутые цифры, устремляясь в облака.

Гром гремит, как ревущий двигатель, молнии расщепляют древние 桜 (сакура), превращая их в цифровые коды.

Шисуи смотрит на свои руки.

Они темнеют.

Как обугленное дерево.

Только фиолетово-неоновые знаки, бегущие по коже, освещают его.

Мир стал другим.

Мир завис.

Шисуи замер. Время растеклось, как зыбкая ткань, в которой смешались 過去 (како) и 未来 (мирай). Пространство дрожало, едва сдерживая его вес.

Сквозь эту зыбкость прошел запах металла, смешиваясь с горечью перегретого камня, холодом старого コード (коду), который коснулся его губ.

— Ты вновь завис, словно система, охваченная вирусом?

Голос возник не в пространстве, а из самого света, переливаясь в уголках зрения.

Шисуи вздрогнул, почувствовав, как в его ладони что-то запрыгало. Это был маленький ミシン (мишин) — мишонок. Его лапки слегка щекотали кожу, но грубый скрежет, как старые шестерёнки, вызывал сомнения.

"Почему этот зверь появился? Поможет ли он мне вернуть брата?"

Мишонок сидел в складке пальцев, его глаза — глубокие окна пустоты, в которых отражалась неоновая тень Шисуи.

— И ты всё ещё не знаешь, кем хочешь быть?

Его голос вибрировал, и мир ответил.

Из темноты шагнул キューバー鬼 (киуба-они).

С каждым шагом его тело менялось: ломкие пиксели превращались в хромированные мышцы, рваные края раскалывали воздух. Тень была жидкой, как нефть, шевелясь, словно пыталась вырваться наружу.

Он улыбнулся. Зубы были как окна загрузки, где неоновая линия двигалась, а цифры светились, меняясь: 10%, 50%, 100%.

Прогремел колокол, с оттенком скрипа ржавых механизмов, как знак для начала песни:

Ты — код, но не строка.Ты — тень, но не безлик.Твои границы — не линии, а 脈拍 (мякудзаку).Перезапусти своё имя.

Шисуи отшатнулся, мотая головой, пытаясь разглядеть то, что не существовало.

Голос Кибер-Они вырезался в воздухе, складываясь в узоры жёлтого света и разорванных символов.

Взмах руки — и пространство вспыхнуло. Голос разбил тьму, а на её месте родились сотни образов:

翼を持つ鬼 (тсуёги о моту они) — крылатый демон с когтями-сетями.生のインパルス (нама но импарусу) — живой импульс, пульсирующий в ритме песни.形のない影 (катанаи кагэ) — бесформенная фигура, тянущаяся к огню.

Они менялись в такт, пели вместе с ним, как хор отражений, которых у него не было.

Ты — движенье, а не узор.Ты — импульс, а не провод.Не статика, не шум, не дрожь,Но выбор, что сотрёт твой код.

Шисуи сжал зубы, напрягая вены, пытаясь выдавить ответ.

— Что я должен выбрать: демонов или технологии?

Слова искажались, скрипели, а в конце исчезали, как тихие шёпоты.

Мишонок шевельнулся в ладонях, его тепло контрастировало с холодом воздуха.

— Ты боишься?

Его голос был тихим, но ощутимым, как разряд по коже.

Мишонок пискнул, как вымирающий зверь, дернул усы, создавая звуковые волны.

Шисуи вдохнул, но воздух сопротивлялся. Он чувствовал, как его тело размывается.

Свет сливался с его движениями, загораясь пурпурно-неоновым светом, как строки песни, которая становилась его ритмом.

Ты — не пиксель, не ветер.Ты — не пустота, не имя.Твой путь не записан в цепи.Тебе решить, кем быть.

Кибер-Они шагнул ближе. Коснулся ладонью груди.

Молнии стихли. Символы на земле застили.

Мишонок посмотрел на него. Голубые огни в его глазах отразили решение.

На мгновение я задумался: «Почему мне нужно решать, кем быть?»

— Мишонок-сан?

Он полз на четвереньках, в поисках его, когда рука случайно задела металлическую статую мишонка, застигнутую внезапно, и она застыла, как в замедленной съемке.

Шисуи сжал кулак. Коды вспыхнули, осыпаясь цифрами, как 桜 (сакура) осенью.

Мир перезапустился.

Вдруг мир задрожал, как если бы гигантский механизм в недра реальности начал путь, нарушая тишину. Мгновенный звук, как шаг колосса.

"Жизнь — это механизм, который ржавеет и ломается."

Но как починить то, что выходит из строя? Возможно, ответ не в поисках, а в том, чтобы отпустить и позволить миру сбалансировать себя.

Что произойдёт с братом Шисуи?

Сноски:

杖段 (Jōdan) — ступеньки для боевых приёмов с использованием посоха.

雷門 (Kaminari-mon) — ворота грома, символ силы и защиты.

若菜津 (Wakanatsu) — мифологическое название, возможный персонаж или символ меча.

徳川家康 (Tokugawa Ieyasu) — первый сёгун Токугава, основатель сёгуната Токугава.

源氏物語 (Genji Monogatari) — "Повесть о Генджи" — одно из величайших произведений японской литературы, написанное в X-XI веках.

杖段 (Jōdan) — ступеньки для боевых приёмов с использованием посоха.

Хакама (袴) — традиционные японские штаны, часто носятся поверх кимоно и в исторических, и в современных контекстах, особенно в торжественных случаях. Это широкие брюки, которые часто носили самураи или монахи, но также стали частью фэнтезийных костюмов.

Косодэ (小袖) — традиционное японское кимоно с короткими рукавами. Это одна из самых старых форм кимоно, которая также может быть использована в фэнтезийных костюмах.

Традиционный праздник Камигами Синсэцу (神々神雪) — в реальности не существует, но в контексте произведения это может быть праздником, посвящённым духам предков и древним традициям. Название можно интерпретировать как "Праздник Божьего снега".

Агнисаки (アグニサキ) — вымышленное имя, которое можно ассоциировать с богом огня, в японской мифологии существует бог огня Агни. В этом контексте пламя Агнисаки представляет собой магическую силу, сжигающую нечистоту.

Кагутсучи (火具土) — в японской мифологии Кагутсучи — бог огня, который уничтожает нечистоту и дарует защиту. В данном контексте его сила используется для магической защиты.

Образ цифровых птиц — в тексте используются фэнтезийные элементы, такие как цифровые птицы с цифрами "404", символизирующие ошибки или утерянные данные в виртуальном пространстве.

タイムロープ (Таймуроупу) — "верёвка времени", вымышленный элемент, символизирующий нарушение временных линий, в который можно попасть, пересекая грань между прошлым и будущим.

Древний разлом в мире, 文字 (модзи) — символы, которые могут означать как письменность, так и магические знаки. В этом контексте они становятся частью разлома, через который происходит переход в другие миры.

Сакура (桜) — японская вишня, символизирующая жизнь и смерть в японской культуре. В данном случае она превращается в цифровые коды, символизируя переход от живого к искусственно созданному миру.