第六章: 闇と光の間 - Ями то Хикари но Аида (Между тьмой и светом)

「風はただの風ではなく、それは命の囁きだ。木々の葉が震えるたびに、大地の息づかいを感じる。自然は冷たくもあり、優しくもある。それを理解する者だけが、真の調和を知る。」Kaze wa tada no kaze de wa naku,sore wa inochi no sasayaki da.Kigi no ha ga furueru tabi ni,daichi no ikizukai o kanjiru.Shizen wa tsumetaku mo ari,yasashiku mo aru.Sore o rikai suru mono dake ga,shin no chōwa o shiru.«Ветер — это не просто ветер,это шепот жизни.Каждый раз, когда дрожат листья деревьев,я ощущаю дыхание земли.Природа бывает холодной и в то же время нежной.Только тот, кто это понимает,познает истинную гармонию.»

Эта мудрость принадлежит Мориока Рэйдзо (森岡 玲蔵, 1881–1964) — японскому ботанику, поэту и философу, посвятившему жизнь изучению природы и её духовной связи с человеком. Его труды и стихи вдохновляли поколение японцев бережно относиться к природному миру и видеть в нём живое начало, а не просто фон для человеческой жизни. Мориока подчеркивал, что понимание природы — путь к внутреннему покою и балансу.

Какое детство Семеральда?

Акт I. Тень и боль

Я — Семеральд.Не зло, но и не спаситель — лишь промежуточный шаг между тьмой и светом.Мои клинки — продолжение сомнения, способны защитить или уничтожить; всё зависит от того, кого я вижу перед собой.

Горький привкус страха на языке. Ледяное жжение разливается по груди, как холодная сталь, впивающаяся в плоть.Ветер скользит по плечам, шепчет сквозь ржавые прутья забора: ш-ш-ш.Тишина растёт, как призрак, и ладони сжимаются на клинках. Этой тишины я боюсь больше, чем звука ударов. Мне не нравится, когда тьма дышит рядом. Я бы предпочёл слышать бой, но сейчас… сейчас я слышу её.

И я её вижу.

Женщина в полумраке — Амаэко. Тень человека. Тень своей былой жизни.Её кимоно, уже не имеющее формы, как потерянный обрывок ткани, тянется за ней, скрипя, как потрескавшийся панцирь. Судзурэ — морской ёжик на красной цепочке — болтается на её шее, напоминая о том, что когда-то она была живым существом, не потерявшим свою цель. Но в её глазах нет ни боли, ни ярости. Там только пустота. И то, что я вижу в её глазах, напоминает мне меня самого.

Перед ней — Икуми.Три года. Маленькая, словно заблудшая душа. Её волосы, как запутанные пряди травы, окутаны слезами и грязью. Родинка, как капля дождя, остаётся на её щеке, рядом с фиолетовым синяком, что напоминает раздавленный цветок адзуки. Платье, словно обещание сладкого детства, запачкано в крови и грязи. Одна шлейка едва держит его. Она словно кричит мне о том, как жесток этот мир.

Но её глаза — они не о боли, не от удара, не от физических страданий. Они полны одиночества, которому нет конца. Я вижу в этих глазах себя. Смотрю, как её мир рушится, и меня охватывает невыносимое чувство тоски. Она хочет, чтобы кто-то заметил её, хочет, чтобы её любили, несмотря на всё.

— Почему ты не хочешь быть со мной?! — голос Амаэко рвётся, как треск сухого тростника. Она, как всё, что не смогло сохранить человеческое лицо, разрывается в этой ненависти. — Я лучше твоих подруг, лучше всех!Она взмахивает ремнём, и его звук — словно удар о стекло, которое не может больше вернуть свою целостность. Алый след распускается на коже Икуми, как кровавый цветок.

И я двигаюсь. Шаг за шагом. Но мне не хочется двигаться. Моё сердце стучит в груди, как барабан смерти, и мир вокруг становится мутным, как если бы я сам оказался в этом кошмаре, среди слёз и боли.

— ТЕБЕ ВСЁ МАЛО?! — кричит Амаэко, сжимая горло Икуми, и её ножки взлетают в воздух. Я слышу, как её маленькие пальцы дрожат, как последние искры жизни исчезают из её тела. Я не могу отвести глаз. Я чувствую, как в моей груди сжимаются тиски. Я не могу сделать шаг.

— Ты должна заслужить мою любовь! — прошипела она. Её слова пронзают меня, как ядовитая стрела. — Я для тебя жила: дала имя, дом! А ты… Ты такая же, как все… жалкая и навязчивая. Требуешь любви, которой у меня нет!Я хотела мальчика, но получила тебя.Ты не он. Не замена.Ты — ошибка. Шумная, запачканная моё прошлое. Обуза, от которой я устала.

Я не могу понять её. Я не могу понять, как можно так легко уничтожить того, кто не причиняет боли. Но в этом есть что-то знакомое. Я сам когда-то был таким, в этом мире, полном ожиданий и отказов. И я знаю, что она думает, что она чувствует, как её мир разрушается под тяжестью своих страхов.

И вот её рука, тяжёлая, как камень, врезается в детское лицо. Удар. Голова Икуми мотается в сторону. Кровь из её губ ползёт в уголок, как тёмная река.

Икуми не шевелится больше. Я чувствую, как уходит жизнь. Тело слабеет. Пальцы разжимаются, как слабые побеги под тяжестью ветра. Она отпускает дыхание, и я слышу, как воздух становится тяжёлым. Тишина сгущается, и я не могу дышать. Она уходит.

Акт II. Последние взгляды

И в этот миг я вижу её глазами мир.Вспышки. Куски воспоминаний.Последняя воля ребёнка перед бездной.

"На столе лежала реликвия нашей семьи.Я не знала, почему она важна,Но мне казалось — в ней был кто-то добрый.Машинка. Чёрная, с пламенем сбоку.Металлический двигатель сверху блестел,а крыша кричала: «600 км/ч».Я катала её по полу, пока…Пока она не начала таять.Сначала — мои пальцы стали частью пластика.Потом — кисть.Потом — ничего.Я исчезла вместе с ней."

"Когда я вернулась, мама — Амаэко —посмотрела на меня холодно:— Где реликвия?Я опустила голову, сжала края платья с клубникой:— Я… играла. Но она исчезла.— Лучше бы я тебя не рожала."

"Я не плакала.Тогда — нет.Я просто стала тенью, которой она боялась.Которая была ей ненужна."

Она думала, что умирает.Икуми — маленькая тень среди гигантских жестоких рук.Я чувствую её отчаяние в своей груди, как если бы это был мой последний вдох. Мой последний взгляд. Её страх, её одиночество — они забирают меня.Тишина становится её голосом, и я теряюсь в пустоте, как и она.

"Наверное, мама обрадуется…что я умерла.Никто не скажет: «Я скучаю по тебе, Икуми».Никто не искал меня.Я ведь плохая.Я теряю вещи.Я не умею быть хорошей.Но… я ведь хотела только,чтобы меня кто-то…"

В груди всё вспыхнуло. Тот же огонь, что когда-то горел во мне.

Акт 3. Память и Тьма

Я остановился.Мои клинки не поднялись.Меня сжимала боль.Чувства, с которыми она думала об этом воспоминании.Она — лишь ребёнок, который хочет играть и создавать тёплые воспоминания.

Её память становится моей.Я понимаю её, как никто другой.Я вырос в такой же семье, где любовь — как вода в пустыне.Отчаяние сдавливает меня изнутри, словно щупальца осьминога.

«Почему я не иду её спасать?Я оцепенел… От страха? Отчаяния?Я не хочу, чтобы она умерла, так и не узнав, каким может быть настоящий мир!»

Руки сжали рукояти клинков.Брови нахмурились.Аура вспыхнула, как ураган.Вокруг тела поднялось густое, тёмно-фиолетовое поле. В нём плескалась вязкая вода — не прозрачная, а мутная, с привкусом горечи.Шторм не из капель, а из памяти, боли и тьмы.Глаза вспыхнули, как два светодиода в сумраке.С каждым вдохом в груди пульсировала чья-то злобная воля.Изнутри доносились мракобесные смешки.

Это не только моя ярость.Это — Акамантэ.Он поднимается из глубин моей души, как гниль, расползающаяся по сердцу.Он пьёт эмоции, как вино, и шепчет изнутри, касаясь моего разума холодными пальцами.

Его сила нарастает, как панцирь, — из страха, утрат, одиночества.Он не кричит. Он дышит во мне.Аура Семеральда теперь не моя — она его и моя вместе. Мы слились.

— Что это за аура…? — шепчет Амаэко.Тени стекают с потолка и обвивают её тело.Это Акамантэ. Его объятия — из тьмы, без глаз, без голоса, без души.Они не касаются кожи — они проникают глубже.Они обнимают разум.

Она чувствует, как что-то чужое скользит по её памяти.Тёплые моменты искажаются.Голоса из прошлого становятся чужими.— Ты ведь хотела счастья? — звучит у неё в голове. — Тогда познай его обратную сторону.

Невидимые когти Акамантэ дерут её изнутри.И не тело — душу.Лицо матери становится мрачной маской. Игрушки — обломками.Свет исчезает. Всё кажется замутнённым, как под чёрной водой.

Амаэко дрожит. Кашляет.Из губ течёт тонкая полоска крови.Её рука слабеет. Тело не слушается.Сознание гаснет, словно лампа без масла.

Но в её глазах — ещё тлеет искра.Она ребёнок, верящий, что мама всё-таки вернётся.Что кто-то всё-таки спасёт.

Я вижу это.И бросаюсь вперёд.Не как герой.А как разрушение, сотканное из любви и ярости.

---

Акт 4. Акамантэ и Семеральд

[От лица Акамантэ]

Ммм...Как сладко дрожит её разум.Хрупкий. Прозрачный. Ещё тёплый от надежды.Я чувствую её, как хищник чует запах крови под тонким снегом.Сквозь Семеральда я просачиваюсь — в его гнев, в его воспоминания, в его страх за неё.Но я питаюсь не им.Я — голоден ею.

Она вся — ткань памяти. Вкусная.Укусы её одиночества шершавы, но мягкие.Её мечты — как сахар, который вот-вот сгорит на сковороде.Я вливаюсь в неё тенями. Не спеша. Как вино в трещины фарфора.

"Ты хотела тепла, девочка?А разве не тепло сейчас, когда тьма тебя так крепко обнимает?"

Она трепыхается.Это делает вкус ярче.Я ласкаю её прошлое.Трогаю моменты, в которые она ещё верит.

Вот папа, который улыбался.Я царапаю его лицо — и превращаю в безглазую тень.Вот мама, которая пела.Я вкручиваю в голос хрип, боль, железо.

Она кашляет. Бессильно.Мозг дрожит, как простуженное сердце.

— Семеральд… — звучит её мысль, почти мольба.Он — якорь. Он — защита.Он — моя дверь.

Но он впускает меня.

Моё присутствие в ней — как капли чернил в молоке.Незаметно. Медленно. Необратимо.

Я не кричу.Я не смеюсь.Я шепчу ей только одно:

"Ты не одна.Ты — моя."

Она чувствует, как её дыхание замедляется, и в груди растёт пустота.Тело, как губка, всасывает каждую каплю этой тьмы.

Её внутренний мир ломается, постепенно превращаясь в пустую раковину.Она слышит его шепот, её собственное сердце. Но оно звучит чуждо.В её голове нет места для слов.Только тьма. Тень. Акамантэ.

"Ты не выберешься," — это ощущение он оставляет в её мыслях.Каждое воспоминание о светлом исчезает, как дым, растворяющийся в темной воде.

В её пальцах всё слабее сжимается единственный якорь — Семеральд.Но он не может удержать её.Он не спасёт её.

Он не спасёт её от того, что сожрёт её целиком.Теперь она моя.

— Я спасу тебя, — прошептал я.

Клинки вспыхнули, словно когти духа. Рывок, сальто, и правый удар развернул Икуми в сторону, как если бы мать обняла её. Левым я блокировал ремень Амаэко, плечом провёл переворот — круговой удар от бедра.

Амаэко закричала не от страха, а от ярости. Она швырнула Икуми обратно и ринулась на меня. Я скользнул под её руку, левым клинком перерезал сухожилие, правым — хлёстким косым разрезом.

Её тело раскололось пополам и рухнуло.

Но что, если всё это — только начало того, что Семеральд ещё должен пережить?

Акт 5. «Погружение в тьму»

Я — Амаэко. Ветер с морской пучины приносит солёную, гнилую память, шепчет на языке, который царапает барабанные перепонки. На полусгнившей палубе «Буревестника» я кладу дрожащие ладони на плечи Изуми. Он крепко держит штурвал, как руль судьбы. Матросская форма свисает и мнётся, а его голова кажется больше, чем должна быть, Уши торчали, как задние колёса маслкара — широкие, грубые, с налётом рёва мотора. В них было что-то от чернёных дисков классического Charger’а: тяжесть, уверенность и готовность сорваться с места, будто в любой миг asphalt под ними загорится. Волосы пахнут персиком. Он — свет в моей тьме.

— Молодец, Изуми… — шепчу я, голос вязнет в горле, как водоросль между рёбер. — Так держать…

Луна разрывает тучи. Слепой диск давит светом сквозь рваные облака. Тук… ТУК… Сердце бьётся слишком громко, рвёт тишину.

Из-под воды — шшшшххрхууу… — доносится гул, будто сама вселенная мнёт кости. Морская гладь пузырится, что-то тянет из глубин.

Он появляется. Не просто Кракен — Ктулху. Чёрно-синяя слизь скользит по его телу, щупальца из головы извиваются, как живые кишки. Они чавкают: хляп… члок… будто питаются страхом.

Изуми вздрагивает. — Мама… что это?..

Я обнимаю его, но слишком поздно.

Первое щупальце стискивает предплечье. Ломается, как старая засохшая ветка. Второе сжимает грудь, и я слышу, как её стенки разрываются, как ткани рвутся на части, превращаясь в кучу осколков. Хруст. Кости ломаются, как хрупкий лед под весом в два шага.

— Ма-ма!.. Помоги!.. — хрипит он, голос трещит вместе с телом. В его груди что-то разрывается с жутким кшшх — как резкий порыв ветра, срывающий парус.

Я прыгаю. Шшук! Лечу, как чайка, что не знает страха.

Щупальца сдавливают его грудь. Лопатка с треском вылетает, бедро ломается — в момент, когда оно сгибается под неестественным углом, сухожилие рвётся с резким щелчком.

Рёбра трещат под давлением, и грудная клетка рассыпается, как ящик из битого стекла. Хрррк, как стекло, режущее воздух. Позвоночник сгибается, и из этого звука, как из удара молнии, ломаются все надежды. Тело обмякает, щупальца клубком свивают его, не давая ни малейшего шанса.

Изуми замолкает. Глаза наполнены кровью. Он судорожно глотает воздух, взгляд цепляется за меня.

— За что?.. — шепчу я.

Ктулху наклоняется, мясо вместо лица пульсирует в лунном свете. Его дыхание — глухой рёв разбившегося судна.

— Бульк… Я живу звуками костей, — шепчет он гнилью, — без них я сойду с ума…

Изуми вздыхает. — Я… буду помнить… твоё тепло…

Он замирает. Смерть обретает плоть, а щупальце сбрасывает его в воду, как изуродованную куклу. Бульк.

Он умер. Как будто его никогда не было. Но он был. И должен был жить, стать капитаном и вести нас сквозь шторм. Теперь я одна. Каждый хруст чужой кости врывается в мои кошмары: хрррк… ттррр… пук… хрусь…

Я поднимаюсь на перила. Один шаг. Всё, что нужно. Прыгаю.

Вода холодна, глубока, грязна. Фшшшлп… — она обжигает кожу ног. Тишина. Пульс — тук… тук… тук…

Я погружаюсь, тьма сгущается.

И вдруг — свет. Малыш. Он не плачет. Просто смотрит.

Кожа его полупрозрачна, нежна, словно утренний туман. Он — не аллегория, а плоть.

Я поднимаю его на поверхность. — Откуда ты?.. — шепчу, а он, ничей и теперь мой, цепляется за мою ладонь.

Я выныриваю. Вдыхаю. Держу его крепче руля моего сердца. Щёчки — нежные, как вата. Тепло. Он живой.

Подарок из глубин или наказание — я не знаю. Но я держу его и плыву дальше в вечную ночь.

В этом глубоком мраке, где смерть и жизнь переплетаются, рождается новый свет — крошечный пульс надежды, теплая точка среди холодной бесконечности. Он — моя ответственность теперь. Но надежда — это не всегда свет, иногда это просто дом, куда можно вернуться, и люди, которым можно довериться.

Акт 6. «Дом и надежда»

Икуми лежала подле меня, кашляла, хрипя от боли. Я бросил оружие и опустился на колени.

Она смотрела пустыми глазами, а потом едва слышно прошептала:

— Ты пахнешь… домом.

Это слово пронзило меня глубже клинков. Я обнял её нежно, как можно обнять солнце в ладонях, не расплескав.

Капли её крови падали на землю: тик, тик, тик.

В мире, где демоны чаще — люди, чем чудовища, искры надежды редки. Но я, Семеральд, — такая искра. Может быть... иногда.

АКТ 7 — Дом, в котором прячется прах

Я вернулся домой — туда, где тишина пахла пеплом и кровью, густая, словно холодное стекло на коже. Сердце сжалось от знакомого страха, но не было пути назад.

Скрипнувшая дверь открыла прошлое. Грубые брусья стен всё ещё помнили отцовский гнев: запах саке и табака впитался в трещины, и каждый вдох отдавался горьким привкусом страха. Пол хранил следы матери — царапины от её каблуков, разрезавших паркет, как скребок по душе. Я почувствовал, как внутри меня разгорается решимость: найти ответы, пусть даже среди обломков воспоминаний.

Я смотрю на мир глазами Шисуи. Мы живём в разных пространствах, но в его взгляде та же трещина, что пульсирует во мне, вынуждая двигаться вперёд.

Воспоминания ворвались внезапно: когда-то я был просто ребёнком, пока не появился Куно — магическая землеройка, серая как пепел, размером с крысу и с янтарными глазами. Мех её был мягче кошачьего. Безглазая, с длинным хоботком, она доверяла мне. Я кормил её восемь раз в день грудкой курицы, в три раза больше её самой, с ладони, словно дарил частичку своей надежды.

Но страх вырвался наружу, и её зубы вонзились в плоть — горячий нож, что жжёт и онемяет.

В тот миг внутри меня вспыхнула ярость: я отдёрнул руку и ударил её в голову. Её щебет затих, уступив место пустоте.

— Я не хотел… почему я так реагирую? Убей?

Слова растворились в тишине.

Кровь растекалась по полу, каждая капля отзывалась болью во мне: грязное шипение, будто по раскалённому железу. Сердце разрывалось, словно вместе со мной умирал Куно. Прижимаю руку к груди: тук… тук… тук… Его лапка постепенно обмякла.

— Куро… ты… ты умер?

Я прижал его к щеке, запоминая мягкость меха. Лизнул хоботок — солоноватый, как слеза, с запахом гнили и прилипшей курицы. Я выпрямился, сознание шумело от вины и горечи.

Воспоминание обожгло меня изнутри: я нашёл его застрявшим в яме под холодным ливнем и прошептал:

— Я позабочусь о тебе.

Он ощутил запах влажной одежды и успокоился, приняв меня за мать. Тогда я ещё верил в спасение.

Но теперь Куно мёртв. Он хотел чувствовать мой запах, а я подарил смерть.

— Это моя вина…

Со мной умер и прошлый я: исчезла улыбка, пропало желание спасать, чтобы чувствовать себя живым. Я ощутил, как во мне поднимается неведомая сила, наполняя пустоту.

Клыки вылезли изо рта, волосы изогнулись, рога торчали по бокам, словно спицы, готовые к выстрелу. Я знал: не отвернуться от этого пути.

И тогда раздался скрип — не в памяти, а в настоящем. Грубый, живой. Пол ожил под чьими-то шагами…

АКТ 8 — Цветок зла

Отец, Минато, вошёл в комнату, его профиль вырезан из камня: жёсткие скулы, посеревшие кулаки. Он не видел сына — он видел слабость.

Катана Феникса затрепетала раскатом стали, её голос взывал к небесам. Лезвие сорвалось с плеча — воздух сжался, и стены застонали от взрыва звука.

— Ты… — его ладонь задрожала на рукояти, пламя меча поиграло, будто почуяв горючее в моих жилах, — не мой сын, а цветок зла, что ещё не распустился. Убить свою кровь — значит стать предателем. Предателям нужна лишь смерть, даже если это моё дитя.

Я почувствовал, как во мне задышала ярость: каждый удар слова разжигал решимость.

— Он прав, — прозвучало в голове. — В клане Намикадзе нет правил выше этого.

Отец шагнул вперёд, и раскалённый воздух пронзил меня, но я стоял готовый.

Тёмная сила Они вспыхнула во мне, рука сжалась в кулак — и в мгновение «взрывной чёрный шип» сорвался с кости запястья.

Я рванулся вперёд — каждое движение было словно в замедленной ленте: капля слюны на шипе растекалась по губам отца, глаза его расширились от боли, кости хрустели под тягучим звуком. Шип, как раскалённый уголь, стремительно вонзился ему в рот, и фонтан крови взметнулся вверх, обдавая меня жаром.

Пыль поднялась под всплеск крови, куски лака сыпались на пол, смешиваясь с горячей струёй — запах меди и горелой плоти душил меня. Вибрация от удара ушла в плечо, словно перекатывала внутренности отца по комнате.

Он застонал, пальцы дрожали, пытаясь вырвать шип. Я крепко сжал его лезвие и, плавно выкручивая запястье, выворачивал голову Минато, выдирая вместе с шипом клочок кожи с шеи. Битва на мгновение замерла: пол напоминал древний алтарь, где кровь, словно рунический узор, образовала два лепестка и клыкастую улыбку.

Я выдохнул, ощущая, как магия Они стучит в висках, готовая подпитать следующий удар.

— Больше не скажешь, что я чудовище. Я скажу это первым!

В этот момент, его катана упала на пол, я поднял Катану Феникса на «Восходящий Пируэт» — раскалённый вертикальный взмах, и режущая волна пламени устремилась вверх, словно крыло мифической птицы, выжигая край стены. Стена треснула, искры прожгли брусья, а на земле появились обугленные следы.

Не давая отдышаться, я вбок провёл «Крыло Жар-птицы» — лезвие нарисовало дугу пламенных перьев, пересекло грудную клетку отца и выпустило из неё долгий, хриплый стон.

И в финал — «Ядро Феникса». Я скрутил мечение вокруг себя, концентрируя в лезвии все языки пламени, и втыкнул клинок прямо в грудь Минато. Сердце его взорвалось внутренним огненным ядром, и в комнате загрохотало эхо мрачного пожара.

Пауза: отец опустился на колени, пламя в груди меркло, а я, склонившись над ним, провёл ладонью по лезвию, смывая кровь его кожи, и на мгновение вспомнил Куно.

— Прости, папа… мой путь — убывать.

Мой крик вспыхнул пламенем, когти удлинились, ресницы обострились до костей, зубы покрылись острыми линиями.

Кровь на полу объединилась в символ: два лепестка и клыкастая улыбка — знакомый цветок из моих детских снов. Я осознал: невольно выполнил древнюю волю.

В глазах Минато промелькнула глубина — мудрость и печаль. Я сделал шаг назад, ощутив, как внутри меня стихают бури.

Я посмотрел на мать глазами отца, ощутив тепло их улыбок и услышав, как он гладит её живот, напоминающий мягкий склон.

— Наш сын продолжит наш путь.

Я сделал вдох и тихо произнёс:

— Прости, папа… мой путь — убывать.

АКТ 7 — Дом, в котором прячется прах

Я вернулся домой — туда, где тишина пахла пеплом и кровью, густая, словно холодное стекло на коже. Сердце сжалось от знакомого страха, но не было пути назад.

Скрипнувшая дверь открыла прошлое. Грубые брусья стен всё ещё помнили отцовский гнев: запах саке и табака впитался в трещины, и каждый вдох отдавался горьким привкусом страха. Пол хранил следы матери — царапины от её каблуков, разрезавших паркет, как скребок по душе. Я почувствовал, как внутри меня разгорается решимость: найти ответы, пусть даже среди обломков воспоминаний.

Я смотрю на мир глазами Шисуи. Мы живём в разных пространствах, но в его взгляде та же трещина, что пульсирует во мне, вынуждая двигаться вперёд.

Воспоминания ворвались внезапно: когда-то я был просто ребёнком, пока не появился Куно — магическая землеройка, серая как пепел, размером с крысу и с янтарными глазами. Мех её был мягче кошачьего. Безглазая, с длинным хоботком, она доверяла мне. Я кормил её восемь раз в день грудкой курицы, в три раза больше её самой, с ладони, словно дарил частичку своей надежды.

Но страх вырвался наружу, и её зубы вонзились в плоть — горячий нож, что жжёт и онемяет.

В тот миг внутри меня вспыхнула ярость: я отдёрнул руку и ударил её в голову. Её щебет затих, уступив место пустоте.

— Я не хотел… почему я так реагирую? Убей?

Слова растворились в тишине.

Кровь растекалась по полу, каждая капля отзывалась болью во мне: грязное шипение, будто по раскалённому железу. Сердце разрывалось, словно вместе со мной умирал Куно. Прижимаю руку к груди: тук… тук… тук… Его лапка постепенно обмякла.

— Куро… ты… ты умер?

Я прижал его к щеке, запоминая мягкость меха. Лизнул хоботок — солоноватый, как слеза, с запахом гнили и прилипшей курицы. Я выпрямился, сознание шумело от вины и горечи.

Воспоминание обожгло меня изнутри: я нашёл его застрявшим в яме под холодным ливнем и прошептал:

— Я позабочусь о тебе.

Он ощутил запах влажной одежды и успокоился, приняв меня за мать. Тогда я ещё верил в спасение.

Но теперь Куно мёртв. Он хотел чувствовать мой запах, а я подарил смерть.

— Это моя вина…

Со мной умер и прошлый я: исчезла улыбка, пропало желание спасать, чтобы чувствовать себя живым. Я ощутил, как во мне поднимается неведомая сила, наполняя пустоту.

Клыки вылезли изо рта, волосы изогнулись, рога торчали по бокам, словно спицы, готовые к выстрелу. Я знал: не отвернуться от этого пути.

И тогда раздался скрип — не в памяти, а в настоящем. Грубый, живой. Пол ожил под чьими-то шагами…

АКТ 8 — Цветок зла

Отец, Минато, вошёл в комнату, его профиль вырезан из камня: жёсткие скулы, посеревшие кулаки. Он не видел сына — он видел слабость.

Катана Феникса затрепетала раскатом стали, её голос взывал к небесам. Лезвие сорвалось с плеча — воздух сжался, и стены застонали от взрыва звука.

— Ты… — его ладонь задрожала на рукояти, пламя меча поиграло, будто почуяв горючее в моих жилах, — не мой сын, а цветок зла, что ещё не распустился. Убить свою кровь — значит стать предателем. Предателям нужна лишь смерть, даже если это моё дитя.

Я почувствовал, как во мне задышала ярость: каждый удар слова разжигал решимость.

— Он прав, — прозвучало в голове. — В клане Намикадзе нет правил выше этого.

Отец шагнул вперёд, и раскалённый воздух пронзил меня, но я стоял готовый.

Тёмная сила Они вспыхнула во мне, рука сжалась в кулак — и в мгновение «взрывной чёрный шип» сорвался с кости запястья.

Я рванулся вперёд — каждое движение было словно в замедленной ленте: капля слюны на шипе растекалась по губам отца, глаза его расширились от боли, кости хрустели под тягучим звуком. Шип, как раскалённый уголь, стремительно вонзился ему в рот, и фонтан крови взметнулся вверх, обдавая меня жаром.

Пыль поднялась под всплеск крови, куски лака сыпались на пол, смешиваясь с горячей струёй — запах меди и горелой плоти душил меня. Вибрация от удара ушла в плечо, словно перекатывала внутренности отца по комнате.

Он застонал, пальцы дрожали, пытаясь вырвать шип. Я крепко сжал его лезвие и, плавно выкручивая запястье, выворачивал голову Минато, выдирая вместе с шипом клочок кожи с шеи. Битва на мгновение замерла: пол напоминал древний алтарь, где кровь, словно рунический узор, образовала два лепестка и клыкастую улыбку.

Я выдохнул, ощущая, как магия Они стучит в висках, готовая подпитать следующий удар.

— Больше не скажешь, что я чудовище. Я скажу это первым!

В этот момент, его катана упала на пол, я поднял Катану Феникса на «Восходящий Пируэт» — раскалённый вертикальный взмах, и режущая волна пламени устремилась вверх, словно крыло мифической птицы, выжигая край стены. Стена треснула, искры прожгли брусья, а на земле появились обугленные следы.

Не давая отдышаться, я вбок провёл «Крыло Жар-птицы» — лезвие нарисовало дугу пламенных перьев, пересекло грудную клетку отца и выпустило из неё долгий, хриплый стон.

И в финал — «Ядро Феникса». Я скрутил мечение вокруг себя, концентрируя в лезвии все языки пламени, и втыкнул клинок прямо в грудь Минато. Сердце его взорвалось внутренним огненным ядром, и в комнате загрохотало эхо мрачного пожара.

Пауза: отец опустился на колени, пламя в груди меркло, а я, склонившись над ним, провёл ладонью по лезвию, смывая кровь его кожи, и на мгновение вспомнил Куно.

— Прости, папа… мой путь — убывать.

Мой крик вспыхнул пламенем, когти удлинились, ресницы обострились до костей, зубы покрылись острыми линиями.

Кровь на полу объединилась в символ: два лепестка и клыкастая улыбка — знакомый цветок из моих детских снов. Я осознал: невольно выполнил древнюю волю.

В глазах Минато промелькнула глубина — мудрость и печаль. Я сделал шаг назад, ощутив, как внутри меня стихают бури.

Я посмотрел на мать глазами отца, ощутив тепло их улыбок и услышав, как он гладит её живот, напоминающий мягкий склон.

— Наш сын продолжит наш путь.

Я сделал вдох и тихо произнёс:

— Прости, папа… мой путь — убывать.

…Щелчок. Она падает.

В этот миг я услышал шелест крыльев. Не птицы — ками, что парит между мирами.Чудище без лица, с телом из пепла и стекла — Цурэно, дух сиротства, которого боятся даже мёртвые.Он завис в воздухе, словно тень, и его дыхание покрывало листья инеем.

Когда она умерла, трава побелела, словно зима вернулась в разгар лета.Вода в бочке у дома покрылась тонким, будто стеклянным, льдом.Даже птицы упали с неба, оглушённые тишиной.

Цурэно говорит, но не голосом —словно ветер пролезает в щель под дверью,словно кто-то шепчет в спину из прошлого.

Цурэно (сквозь треск льда):«…Н-и-ть… п-о-р-вана…Т…ы… сшит теперь из боли…Мама твоя — в руке забвения.Остался только ты… и то, что нельзя спасти.»

Его крылья плывут в воздухе, будто сотканы из дыма,а за спиной его — небо морщится, как ткань,и от каждого его слова по воздуху проходят вибрации, похожие на зов предков.

Цурэно (хрипло, словно скребёт когтями по дереву):«…Т…ы… д-е-р-ж-и-шь… о-с-к-о-л-о-к…А кем был ты до того, как он разбился?»

Я сглотнул кровью. Гнев взорвался в груди — горячей, обжигающе ясной.

Семеральд (с рывком голоса, огнём в глазах):«Я был сыном!Сыном матери, что пела мне о рассвете!»(Но слова застряли в горле.)

Я чувствую: грань между мной и чудовищем треснула.

Амулет — тёплый. Горячий. Пульсирующий.Он шепчет голосом, похожим на голос матери, — не словами, а ощущением объятия.

Цурэно (шёпот, как хруст тающего снега):«…Т…ы… х-о-ч-е-шь… в-е-р-н-у-т-ь… её…или вернуть себя прежнего?»

Мороз пробежал по коже, хотя было жарко.

Семеральд (тихо, почти шёпотом, с обжигающей грустью):«Я… не знаю.Я хочу забыть боль… но не могу забыть её свет.»

Мир будто пытается удержать меня, но земля под ногами стала мягкой, как мрак, как прошлое.

Цурэно (речь прерывается стуком капель):«…К-р-о-вь… з-о-в-ё-т… к-р-о-вь…Сердце рвётся — не снаружи, изнутри.Ты один теперь.Но амулет — не завершён.Он… может вернуть. Или… сломать дальше.»

Огромная тень Цурэно скользит над землёй,и от неё вянут листья, даже деревянные двери стареют.Он не уносит душу — он смотрит, сожалеет, выбирает.

…А в небе всё ещё парит Цурэно, ожидая.Ожидая… чего?

Тогда он спрашивает без звука — просто внутри меня:

Цурэно (эхом в голове):«...Е-с-ли… б..ы т...ы знал, чем всё кончится —ты бы всё равно выбрал её?»

Мир снова молчит. Потому что я не знаю ответа. И, может, никогда не узнаю.

Семеральд (подавленный гнев и сожаление):«Да…Отдал бы всё, чтобы вернуть её.Но… не ради себя.Ради того лучика тепла, что называл я домом.»

Цурэно (голос тает, словно пепел):«…Т-ы… о-с-т-а-л-ся… о-д-и-н…— но остался ли ты собой?»

Амулет звякнул без слов, будто отвечая:Он греет ладонь. Значит, я ещё жив. Пока.

Семеральд вернёт лучик света или погрязнет во тьме?

Сноски:

Амаэко — душа, оставшаяся в мире теней.

Кимоно — традиционная японская одежда.

Судзурэ — морской ёжик, символ защиты.

Адзуки — красная фасоль, символ стойкости и терпения.

風 (かぜ, кaзэ) — ветер; в японской культуре считается носителем духа и жизненной энергии, способным передавать послания природы.

命 (いのち, иноти) — жизнь, душа; сакральное понятие, обозначающее живую силу во всём сущем.

木々 (きぎ, киги) — деревья; символ долголетия и устойчивости, а также связи с предками в японском фольклоре.

大地 (だいち, дайти) — земля, почва; воспринимается как материнская стихия, дающая жизнь всему живому.

調和 (ちょうわ, тё:ва) — гармония; ключевая концепция японской философии и эстетики, отражающая равновесие между человеком и природой.

Акамантэ — тёмный злой дух, который живёт на страхах и боли людей и проникает в их мысли, чтобы разрушить их изнутри.

Когти Акамантэ — словно невидимые острые лапы, которые разрывают душу и причиняют сильную внутреннюю боль.

Клинки духа — особое оружие, наполненное магической силой, которая исходит из души и может ранить не только тело, но и дух врага.

Мракобесные смешки — пугающие голоса внутри головы, которые заставляют сомневаться в себе и бояться, словно кто-то шепчет угрозы в тёмноте.

Амаэко — женское имя японского происхождения; может содержать корень «амаэ» (甘え) — потребность в заботе и зависимости.

Икуми — японское имя, часто встречающееся у девушек; может означать «воспитание», «развитие».

Саке — традиционный японский алкогольный напиток из риса.

Куно — вымышленное магическое существо, напоминающее землеройку, символ детской надежды.

Катана — традиционный японский меч самурая с изогнутым лезвием.

Катана Феникса — фантастическое оружие, воплощающее пламя и возрождение, как у мифической птицы Феникс.

Намикадзе — вымышленный клан; слово может переводиться как «волна и ветер» (風波), отсылая к стремительности и внутренней буре.

Они — в японской мифологии демоны или духи разрушения, часто изображаются с клыками и рогами.

Взрывной чёрный шип — фантастическая техника, символ агрессии и боли, выпущенная из тела героя.

Восходящий Пируэт — приём меча, напоминающий взлёт пылающей птицы.

Крыло Жар-птицы — техника меча, создающая пламенную дугу, как взмах мифического крыла.

Ядро Феникса — завершающий удар, сосредоточивающий всё пламя меча в точку уничтожения.