「闇の選択」(Ями-но-Сэцаки) - Выбор тьмы

「俺は…俺はどうしてこんなことをしたんだ…。何もかもが無駄だった…」"Я... я зачем всё это сделал? Всё было напрасно..."

Это одна из ключевых фраз Обито Учиха, когда он переживает потерю Рин и осознает последствия своих действий.

Обито Учиха — один из центральных персонажей в манге и аниме Naruto. Он был членом клана Учиха, но стал одним из самых страшных и хитроумных антагонистов, и его действия оказывают огромное влияние на развитие сюжета.

Сможет ли праздник отвлечь её от мыслей?

Я снова вижу его.

Лицо — размытое, далёкое, ускользающее, будто кагэми-но-мидзу (鏡の水) — отражение в воде, которое исчезает, стоит лишь протянуть руку.«Шисуи». Его имя пульсирует в моей голове, как цудзуми (鼓) — глухие удары барабана, болезненные, настойчивые.Я обнимаю себя, вцепившись когтями в предплечья — одиннадцать острых, дрожащих когтей. Я не чувствую боли — только тепло своей кожи.

Жду, не зная, чего именно, но понимая, что не могу остановиться.

Воздух пахнет дождём — тяжёлым, густым, насыщенным ароматами камня, мокрой земли и далёкого пепла. В стороне шумит город, но этот звук кажется чужим. Меня нет в этом мире — я кагэ (影), застывшая тень в углу, ожидающая ответа.

— Тсучикама-но-Хи (土鎌の日)... — тихо произношу, касаясь губ пальцами.

День, когда заблудшие души возвращаются.Мне предстоит сделать выбор. Отпустить? Или искать дальше?Что, если он всё ещё там — в том мире, на границе между иночи (命) и сини (死)?

Сердце сжимается. Когти врезаются в ладони ещё глубже. Я сделала выбор.

Посмотрев на город впереди, я решительно шагнула, с мыслью:

Шисуи... Я встречу тебя, чтобы разобраться в своих чувствах.

Когда нога переступает мостовую, деревня встречает меня молчанием. Здесь не должно быть так тихо.

Влажный воздух давит, как будто я иду по воде. На губах — привкус тятцу (鉄) — железа. Вдали стоят демоны — жрецы, шахтёры, старики. Они не говорят. Они просто смотрят, словно я уже юрей (幽霊) — призрак, и им остаётся лишь ждать, когда я исчезну.

«Они боятся», — проносится в голове. Но не меня.

Ветер шевелит моё кимоно. Некрозу — выцветшие, рваные края, будто сотканные из дзансо (残霜) — последнего инея на умирающих листьях. Складки напоминают о мрачных тайнах прошлого. Ветви сакуры, пробудившись от долгого сна, обволакиваются нежными лепестками, а в тёплом воздухе разносится первый аромат цветущих слив. Но этот запах — не единственный.

Я не сразу понимаю, что именно усиливается.

Кровь.

— Они не умерли, — наконец произносит кто-то из стариков, не поднимая глаз. — Они просто открыли свои тела для другого.

Тишина.

Я стою, чувствуя, как под ногами подрагивает земля. Тени сакур, словно переговариваясь друг с другом, касаются меня. В этот момент я знаю: мне сюда.

Я пригнулась.

Когда тьма плотнеет и воздух замирает, оно говорит:

«Новое задание: собери части тел шести видов заражённых. Награда: очки эволюции.»

Роботизированный голос пропитывает моё сознание насквозь.Мир вокруг вяжется, словно амэ-нава (飴縄) — тянущаяся карамельная нить. Я моргаю. В голове — вспышки.Образы: когтистые руки, рваная плоть, тела, которые двигаются, хотя не должны.

Вдох.Выдох.

«Что это? Испытание? Или проклятие?»

Я чувствую, как что-то просыпается внутри — чувство, похожее на жажду, но глубже, пронзительнее. Это сила, та, что может затушевать мою боль, та, что может стать ключом.

Но если я начну — смогу ли я остановиться?

Пальцы сжимаются в кулак, когти впиваются в ладонь. Кровь стекает тонкими нитями, и я ловлю её кончиком языка — сио-кандзиру (塩感じる) — солёную, тёплую.

— Я приму вызов, — шепчу я.

Где бы ты ни был, Шисуи... Я пройду этот путь.

Мир снова сжимается. Ощущение тяжести, как будто реальность растягивается, заставляя меня морщиться. Я чувствую, как что-то просыпается внутри, словно кодзи-ноку (古事の苦) — древнее страдание, которое жаждет выхода.

Я закрываю глаза, прислушиваясь. Открываю.

И вот, я уже не здесь.

Тени расступаются, и я снова в шахте. Вокруг меня запах угля и грязи. Всё, что я слышу, — глухие удары кирок, эхом разносящиеся по тоннелям. Вижу лица шахтёров, их тени, скользящие по стенам. Все они такие же, как и вчера.И завтра они не изменятся.

Но я уже другая.

Что-то меняет меня, даже если я ещё не готова признаться себе.

И это не просто кровь, что стекает с ладони.

Не просто жажда или поиск нового пути.

Это уже не ватаcи (私) — не «я».

А вараси (我等) — «мы».

Мы — все мы в поисках того, чего не можем понять.

Кэндзиро поднимает кирку. Он молчит. Но в его взгляде что-то есть. Что-то настораживающее.

Я собираю силы и делаю шаг вперёд.

В шахте Гухут (غُهُوت) тьма пропитывает стены, словно поглощая свет, оставляя лишь зловещий полумрак. Камни, чернее ночи, переливаются серебристыми отблесками, будто хранят хисо (秘訴) — древние тайны, которым не суждено быть раскрытыми. В воздухе вяжется удушливый запах серы, в котором кроется шёпот тех, кто давно затерялся в этих лабиринтах.

Грубые голоса шахтёров сливаются с ритмичными ударами кирок, и в этих звуках есть нечто зловещее, что проникает под кожу. Камень трещит, вибрации проходят через руки, заставляя пальцы дрожать. Я ощущаю, как земля под ногтями становится холоднее, тянет вниз, словно онмиё-но-тани (陰陽の谷) — долина инь и ян, в которой нет пути обратно.

Мы в японской форме — синее хаори с эмблемой деревни, изогнутым клинком, момохики, защитные шлемы, украшенные символами удачи.

Кэндзиро — молчаливый, как камень. В его глазах мерцает тусклый свет факела, и я чувствую, как его взгляд пронизывает меня, оголяя все слабости. Он держит трубку отца в зубах — не для того, чтобы курить, а как оружие.

— Ну что, Рэнтаро? — голос сдержанный, но в нём есть нечто тёмное, что заставляет меня вздрогнуть. Воздух вокруг будто сжимается.

— Готов.

Ложь застывает в горле, но я её проглатываю.

Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, словно когти ястреба, вонзающиеся в добычу. Я хватаюсь за кирку — её тяжесть подобна весу камня, привязанного к ногам утопленника. Она — единственное, что заземляет меня в этом месте, где воздух тягуч, как патока, а стены будто смотрят исподлобья, выжидая.

Я не могу избавиться от ощущения, что мы всего лишь марионетки в этом анки (暗鬼, тёмный демон) — шахте, где нитями управляет нечто невидимое, но не менее реальное, чем шёпот камней под ногами.

— Ты что, с ума сошёл?! — смеётся Дайсукэ. Его смех — натянутый, как тетива лука перед выстрелом. В нём больше треска сухих ветвей, чем живого веселья. Он не развеивает напряжение, а, наоборот, делает его ощутимым, как холодная спина змея, скользящего в траве.

Мы молчим.

Шахта — дзасэки (座隙, трон пустоты), место, где стены дышат, но не говорят, где мрак разливается густым, как чернила, и где даже дыхание звучит слишком громко. Грязь и уголь облепляют её внутренности, словно запёкшаяся кровь, но тьма под ними — живая.

Она ждёт нас.

Работа продолжается.

И вдруг...

Кирка ударяет о камень — и он не звенит, а остаётся глухо-немым. Моё дыхание перехватывает. Поверхность камня гладкая, как нури-гумо (塗雲, затянутое облако перед бурей). Его цвет — Фугар (فُغار), угольно-чёрный с зеленоватым отливом, словно отражение теней джиннов в пустынных руинах. (グリ, арабские гули) прячутся в самых тёмных углах, скользят по камням, шепча молитвы своему божеству. Они здесь.

Что-то сжимается в груди. Этот камень не должен быть здесь. Почему он такой холодный? Почему такой гладкий? Пальцы тянутся к нему, но прикосновение обжигает, как кандзэмицу (寒是密, холодное дыхание духов). Я отдёргиваю руку.

— Что это? — вырывается у меня шёпотом, словно боюсь сказать вслух.

— Эй… Это шаги? — Дайсукэ говорит шутливым тоном, но его голос дрожит. В его руках кирка ослабла, как кутсуруги (屈剣, меч, потерявший остроту), будто у него больше нет сил держать её.

Кэндзиро молча приближается. Его взгляд скользит по камню, и напряжение в воздухе становится осязаемым. Его глаза — чернее мрака, спокойные, как у сокола. Но зрачок… дрожит, как кариюрай (仮幽雷, отголосок далёкой грозы). Он знает больше, чем мы?

— Ты прав, — говорит он глухо.

И тогда… звук.

Еле уловимый.

Шаги.

Они медленные. Тяжёлые.

Звуки камней. Лёгкий треск.

Камень раскалывается, словно в ответ на наш страх.

— Нет… Он уже здесь! — голос мой чужой.

Я слышу Горо. Он шепчет, будто говорит сам с собой:

— Не надо быть камнем…

Но в его взгляде уже нет света. Только боль.

Вдруг — проход... Он открывается. Стена сдвигается, уступая нам. Всё вокруг, словно кимигайнаи (君がいない, безмолвная воля древних), не хочет, чтобы мы двигались дальше. Мы стоим. Вдыхаем. Впереди только тьма.

Кэндзиро молча раздвигает камни киркой. Тьма поглощает свет. С каждым шагом лишь тяжелее. Проталкиваемся через это. Тело сопротивляется, но не останавливается.

— Не шуми. — его голос, короткий, твёрдый.

Стены храма, старые и величественные, словно живые, сжимаются вокруг нас. Мрамор покрыт символами, которые при свете факела шевелятся, будто мадзинаи (呪詛, забытые заклинания). И тут — воздух тяжёлый, словно храм Баалбака наблюдает за нами. Древний культ, скрытый в его развалинах, застывший во времени, но не исчезнувший. Здесь когда-то поклонялись тёмным силам — гурам (グラム, гулям из арабских мифов).

— Опасность надвигается... Но может, это сон? — вырывается у меня.

Камни вибрируют, голова болит. С каждым шагом сильнее. Сильно.

Горо молчит, касаясь стены. Он помнит. Я вижу это. Его взгляд… Потерянный, как микагами (御影, отражение в воде, потерявшее форму), человек, который когда-то пережил это место. Голос тяжёлый. Он словно обвисает, пытаясь издать слова, что не сдадутся.

— Не должно было быть открыто. — Он произносит это с лёгкостью, как старик, рассказывающий сказку. Но я знаю, он не шутит. Это не просто слова.

— Ну что за бред? — смеётся Дайсукэ, но его смех звучит пусто. Я чувствую, как он нервничает. Это не смешно. Не сейчас. Мы все это чувствуем.

И вот. Всё меняется.

Камни начинают утау (詠う, петь). Не просто звуки. Эти вибрации — как намидарэки (涙歴, волны слёз), что лезут в мозг. Мысли мутнеют. Всё становится чуждым.

Боль. Огромная. Внутри меня.

Я сжимаю кулаки, но они уже не мои.

Я замечаю скрижаль, испещрённую древними знаками, словно арабская вязь, но искажённую временем. Слова, стекающие с моих губ, заставляют воздух сгущаться, как куродзумэ (黒詰, чёрная смола), проникающая в каждую клетку моего тела.

«О голод, несущий разруху и захватывающий нас, благослови же нас!»

Мой голос звучит, как у священника, и в этот миг Горо вздрагивает от страха.

— Нет… Ты пробудил то, что породит апокалипсис, — тихо произносит он, опуская свою кирку.

Звон металла отзывается эхом, рука Горо касается моего лица, и дыхание сбивается, словно умибэ но фукё (海辺の不響, диссонанс морского прибоя).

Я смотрю на него. Его губы шевелятся, пытаясь что-то сказать, но слова теряются в панике. Кэндзиро вскрикивает, указывая на мою спину, и я чувствую, как внутри меня закипает неведомое.

В груди я ощущаю, как ридзоку-муси (蠕族虫, ледяное насекомое) ползёт по позвоночнику, скользкое, как слизняк. Я поворачиваюсь и вижу: мои ноги, некогда крепкие, теперь кажутся иссохшими и тонкими, как у шакала, а кожа на них суха, словно хидзумэ цучи (干詰土, высохшая глина).

Я тянусь к лицу, и вдруг мой рот распахивается вертикально, как дзанко-кути (残口, пасть змеи), обнажая два ряда зубов, острых, как у гремучей змеи. Кожа вокруг рта стянута, челюсть вытянута до неестественных пропорций.

Я пытаюсь схватить его, но… Он резко исчезает, оставляя пустоту, как анкоку но мэй (暗黒の瞑, погружение во тьму). В ушах раздаётся та проклятая молитва, которая никогда не предвещала ничего хорошего.

Я царапаю своё лицо когтями — боль, как кэйкаку но кайдзоку (計画の拷属, пытка маньяка), невыносима.

Я чувствую, как незримое зло проникает внутрь, как сумисио (墨潮, капля чернил, растворяющаяся в воде).

Молитва становится всё громче.

Взрыв боли.Я падаю на колени.

Моё тело корчится в судорогах — словно когти кэцуцуки (影月) вырывают меня изнутри. Нервы вопят, кости хрустят. Я изгибаюсь, пытаясь удержаться. «Что?! Почему я становлюсь другим?» — вырывается у меня, и глаза наполняются слезами. Я смотрю на свои пальцы: они скручиваются в спирали, а ногти превращаются в рваные когти, как кагэ (影) — тени, вырезанные темной луной. Спина выгибается, позвоночник выпирает, как цуруги (鶴亀) — шершавые бугры, прорезанные временем.

— Что с тобой? Неужели рамен на завтрак оказался несвежим? — насмешливо спрашивает Дайсукэ, но в его голосе слышен ужас, и его лицо темнеет, словно он видит они (鬼), а не меня.

Я делаю шаг. Быстрый, нервный. Дрожащие судороги парализуют меня, и я вижу, как Дайсукэ падает, отползая назад, осколки камней застревают в его пальцах. По лбу стекает пот, как в онсен (温泉) — горячем источнике.

Шипение. Хруст. Вздох боли. Кэнтаро, невозмутимый, моргнул и произнёс:

— Ты не человек, а Гуль (鬼群)!

Мой слух обостряется до предела. Нервные шаги Горо, биение сердца Дайсукэ, словно испуганной кацу (豚), сливаются с чуждыми голосами:«Сожри… Ты ведь уже не человек… Дай волю своим инстинктам. Сопротивляться бесполезно!»

Мой взгляд гаснет. Остаётся лишь бездонная темнота.

Я ощущаю, как воздух вибрирует от дыхания, как пульс крови друзей сводит меня с ума. «Друзья ли они мне теперь?» — мелькает мысль.

Запах вокруг — не мой, а гнилой, едкий, пропитанный смертью. Поднимаю руку и вижу, что кожа потеряла свою мягкость, превратившись в иссохшую, потрескавшуюся оболочку, как косо (枯れ) — высохшая земля. Её цвет — серый, с трещинами, скрывающими холод смерти.

Мои глаза, некогда полные жизни, теперь — пустые, чёрные яма (闇), поглощающие свет.

Я хватаюсь за лицо, но сердце бьётся спокойно, словно я обрел свою истинную сущность. Челюсть вытягивается, а во рту появляются острые клыки, как у гору (ゴル), гремучей змеи. Я открываю рот, и отражение в луже показывает лицо, которое потеряло все границы.

Горо выставляет свою кирку и, вздыхая, говорит:

— Твой запах… Разложение, словно ты уже мёртв, как те, кого я потерял, но они навсегда останутся в моей казоку (家族).

— Будто сахара (砂漠) дышит сквозь меня! — мой голос ровен, как жаркий солнечный день в песках.

Но внутри меня — пустота и голод, поглощающие, стирающие всё, что осталось: воспоминания, инстинкты, привычки.

Дайсукэ, лишённый улыбки, дрожит, словно шейх (首長) перед хищником.

— Рэнтаро... — его голос задыхаясь произносит, — у тебя новый имидж? Девушкам, может, нравятся необычные внешности... Но ты же… ты гуль (鬼)! Твой голос — это молитва смерти!

— Песок... Он сыпется с тебя, как с дырявого суке (袋)! — говорит Кэнтаро, голос его полон неверия, будто он надеялся, что я смогу вернуться.

Я чувствую лед, проникающий в каждую клетку. С каждым вздохом боль пульсирует в висках. Вспышки, взрывы боли не прекращаются. Воздух становится тяжёлым, тело напрягается, и я принимаю боевую стойку, зная, что нападение неизбежно.

Моя цель ясна.Съесть.

— Я... го-го... гото (ごと)... голоден! — мой голос, подобный молитве, звучит, как первая капля воды в сахара (砂漠).

Я вижу, как суна (砂, песок) скользит по коже Кэндзиро, как отражается лезвие в зыбком силуэте героя. Он бросается вперёд. Его кирка вспыхивает в отблесках пламени, вспаривая воздух. Он рубит меня — я чувствую это, но не ощущаю.

— Ватаригарасу (渡り烏, перелётный ворон) — первый рубящий удар сверху вниз, быстрый и точный, как клюв хищника, целящийся в уязвимую точку.

— Кагэ-дзан (影斬, рассекающая тень) — удар идёт по дуге, напоминающей форму полумесяца, сбивая оружие или защиту противника, как тень, пересекающая лунную гладь.

— Сунаками (砂波, песчаная волна) — серия стремительных ударов, в которых кирка вращается по кругу, словно вихрь пустыни, накрывающий всё на своём пути.

— Майдзуру (舞鶴, танцующий журавль) — вращение с одновременным рубящим ударом, грациозное, но смертоносное, как взмах крыла в водовороте бури.

— Сайго-но кугицубо (最後の釘壺, последний гвоздь) — финальный сокрушительный удар вниз, будто забивающий врага в землю, как печать на предначертанной судьбе.

Лезвие проходит. Без боли и сопротивления. Оно уходит в пустоту, как если бы пронзало мираджу (蜃気楼, мираж), а не плоть. Искры срываются с рукояти, но не от удара, а от бессилия.

Кэндзиро делает шаг назад. В его глазах — тень сомнений. Он видел, что удар был точным. Клинок должен был разорвать кожу, но наткнулся лишь на зыбкую дымку.

Я тяну руку к своему плечу. Там, где только что должно быть рассечённое мясо, — ничего. Ни пореза, ни раны. Только зыбкое ощущение, будто я не совсем здесь.

Ветер поднимается. Суна обтекает мою кожу, а затем проходит сквозь неё, как через воздух.

— Это невозможно, — Кэндзиро сжимает рукоять.

Но я больше не часть этого мира. Я — суна, что ускользает сквозь пальцы. Кадзэ (風, ветер), разгоняющий пламя.

Я смотрю на Кэндзиро. Его дыхание сбивается. Но не в отчаянии. Я улыбаюсь.

— Попробуй ещё раз.

Но теперь он знает, что это бесполезно.

Я не чувствую своего тела. Оно движется само, повинуясь чему-то иному. Така-но (鷹の, орлиный) взгляд взмывает, но воздуха не нужно. Я смотрю, но не вижу.

Пространство трескается передо мной. Звука нет. Осколков нет. Только пустота. Ника (ニカ, пустота), как безбрежный океан, поглощает всё вокруг.

Горо поднимает кирку. Оружие исчезает. Не сломан, не отброшен — просто больше не существует. Как кенка (剣花, меч, цветок) исчезает из реальности, превращаясь в тень.

Миг. Всё замирает. В этот момент что-то внутри меня пробуждается, что-то тёмное и неотвратимое. Я больше не могу остановиться. Не могу вернуться. Этот момент — каи (海, море) — точка невозврата. Теперь начнётся нечто другое.

Дайсукэ прыгает в сторону. Плохо. Я делаю шаг, и воздух сжимается вокруг него, как цуки (月, луна), замедляя его движение, не давая двигаться. Этого достаточно. Миг — и я перед ним. Тари (足り, 足りる, достаточность) для уничтожения. Кулак ударяет в грудь. Он скрещивает руки, но всё равно отлетает назад. Кровь, кашель. Неважно. Кэндзиро подбирается со спины. Глупо. Его кирка касается моего плеча... и исчезает. Будто никогда не существовала. Как каге (影, тень) исчезает на восходе.

Я слышу их мысли.

Горо держится на расстоянии. "Этому нельзя противостоять." Кэндзиро отшатнулся в ужасе. Он заражён, он чувствует это. Каэмон (怪門, страшная дверь). Дайсукэ поднимается, сплёвывая кровь. "Это не сила, это уничтожение."

И он прав.

Что-то выходит из меня. Нет — оно всегда было здесь. Не дым, не жидкость, не тени. Оно — нечто иное. Мэнби (面火, скрытая огонь) — скользкие корни, чёрные, как чернила осьминога, в форме шипов, словно колючки кактуса. Шидза (指差, точка касания).

Оно скользит по воздуху. Всё, чего касается, исчезает без следа. Тари-но (足りの, топтание) — это «бесконечность» в своем самом темном проявлении. Кэндзиро успевает отшатнуться, но видит, как его рукав перестаёт существовать. Кожа под ним становится бледной. Дайсукэ разрубает один из корней. Лезвие крошится в руках.

Горо смотрит в разрывы. Там что-то движется, что-то наблюдает. Каге-но-тай (影の帯, тень пояса). Кэндзиро держится за руку. "Меня тянет…" Ки (気, сила). Дайсукэ понимает. "Это проход."

Он прав.

Воздух становится густым, как суна (砂, песок). Мир содрогается. Сотэй (蘇生, оживление) — в этой тишине.

Земля больше не твёрдая. Горо делает шаг и тонет, как в зыбучем песке. Ветер исчезает. Полная тишина. Затем — удар, который отбрасывает всех. Моя тень живёт отдельно от меня. Она вытягивается… и исчезает. Кацу (勝, победа) — но какой ценой?

Горо понимает: пространство против них. Кэндзиро теряет руку. "Я теряю себя." Мё (滅, уничтожение). Дайсукэ кричит. "Нам нужно выйти!"

Но выхода нет.

Я стою в разломанном мире. Глаза больше не мои.

Это глаза Гурамару (グラマル, Гуля) — глубокие и чёрные, как Моро (森, лес), бездны. В них огонь, но не свет, а тьма. Страшная. Хищный взгляд, который всё поглощает и разрушает. Дзюбу (呪符, проклятая печать).

Я не говорю. Голос звучит отовсюду.

"Тьма в глазах…" "Земля разверзается…" "Кровь течёт, как река…" "Нет пути, нет света после этого дня."

Я не чувствую ничего. Эти слова — не мои. Я и не хочу их произносить. Но они звучат, и что-то внутри меня тянет, как невидимая нить. Я не ощущаю боли, не испытываю желания. Не чувствую радости от этого. Я просто говорю.

Когда тишина накрывает их, они понимают: я не убил их.

Я оставил их.

Горо чувствует движение под кожей. Кэндзиро видит линии заражения. Дайсукэ понимает — они теперь часть меня.

Я поворачиваюсь. Иду прочь.

Перед исчезновением в разрыве мира я говорю:

"Я не дал вам умереть. Я дал вам понять."

Мир трескается, как старая чешуя змеи (蛇の鱗, "дза но уろ"). Я чувствую страх — липкий, холодный. Ноги подкашиваются, ладони вспотели. Я смотрю в разлом — чёрное безмолвие. Спотыкаюсь о кирку… и падаю в него.

В ушах звенит тишина. Но постепенно её разрывает звон колокольчиков — лёгкий, будто музыка. Темнота дрожит, пульсирует, вспыхивает мягким красным светом. Я трясу головой, как пёс, оказавшийся в незнакомом месте (犬, "ину"). В воздухе вьётся пепел, тянется за мной, смешиваясь с запахами угля, крови… и сладкими персиками.

Кто-то смеётся. Звонко, по-детски.

Я поднимаю взгляд — девочка в кружевном платье держит моти, лениво пережёвывая, а в её глазах пляшет озорство (いたずら, "итадзуразу").

Фонари мерцают, как звёзды. Демоны в масках гулей (鬼, "они") кружатся в вихре огней. Ветер раздувает тонкие юбки. Я моргаю, и мир наполняется цветами лотоса (蓮, "хэн"), тёплым дымом благовоний, звуками арфы.

Девочка облизывает пальцы и тянет меня за руку: — Опоздал! — звонкий голос, тёплый, как парное молоко. Она щурится, широко улыбаясь. — Праздник уже начался!

Толпа хлопает в ладоши. Кукловод взмахивает руками — бумажные драконы (紙の竜, "ками но рю") взмывают в воздух. Анабель, смеясь, ловко выхватывает пирожок у продавца. Вдалеке начинается представление…

Лёгкое кимоно из розового шелка с вышивкой сакуры (桜, "сакура") обвивает её фигуру, как утренний туман, касаясь кожи прохладой. Шелковый хиджаб, украшенный золотыми нитями, нежно лежит на плечах, словно перышко. Аромат жасмина (ジャスミン, "ясмин") наполняет воздух, добавляя сладкой прохлады с каждым её движением. Шаги почти не слышны — мягкие сандалии-зори (草履, "зори") едва касаются земли. Золотые серьги-кукудзи, в виде цветков, блестят под лунным светом и тихо звенят, как капли дождя, падающие на крышу.

Анабель стояла среди украшений, покачивающихся на ветках деревьев. Мягкий свет танцевал, унося с собой тени. Бумажные фигурки казались хрупкими, как её воспоминания, которые не могут найти опоры. Она прикоснулась к дереву. С каждым движением ощущение утраты становилось всё сильнее. Листья на одежде рассыпались, как умирающие лепестки (死にゆく花びら, "шини юку ханабира"). Они были частью её, но теперь стали слабостью. Каждый вдох, каждый порыв ветра напоминал ей, как магия уходит. Всё растворяется, оставляя пустоту.

То, что ушло, казалось невозможным вернуть. Это было невыносимо. Но, несмотря на боль, она ощущала нечто другое. Может быть, это и есть её сила — последний шанс выстоять.

Туман поднимался по улицам, сгущаясь, как невидимая стена (見えない壁, "миэнай кабе"). Он поглощал всё на своём пути, затягивая в себя каждый предмет, взгляд и душу. Ничто не оставалось в стороне. Это не просто покрывало — это была жизнь, та, что защищала её от внешних угроз, боль утраты, горькие воспоминания, которые больше не повторятся в реальности. Когда оно исчезало, чувство потерянности начинало разъедать её изнутри. Глаза — пустые. Движения — застывшие. Как будто смысл существования исчез.

«Почему я не могу двигаться?» «Зачем я пришла веселиться... Если… прошлое не отпускает меня?» — эти вопросы, как бременные камни, сжали её сердце. Она ощущала, как магия внутри неё пробуждается. Его слова — «Если тьма захватила тебя, представь, что ты её не боишься!» — эхом отзывались в её разуме. Закрыв глаза, она почувствовала, как тьма сжалась вокруг неё, словно цепи (鎖, "куса"). Маленькие демоны кричали сквозь неё: «Сдайся!» — и их шёпот звучал, как мантра (呪文, "дзюмон"), которая пыталась сломить её. Шшш!

Хлист ударил по её спине. Смех Они-Ами (鬼神, "они-ами") прокатился как волна, становясь всё громче, как звук будильника, не дающий покоя. Он был у неё за спиной, как холодный ветер, но теперь это не пугало её. Это был не страх, а вызов. Да, она потеряла его. Но теперь, в этой тьме, она чувствовала не слабость, а силу. Силу, которая вырвалась из самого сердца.

«Шисуи...» — она прошептала его имя, но теперь это не была утрата. Это была сила, что горела внутри неё. Она не может его вернуть, но она может двигаться дальше. Туман, как и он, был не только покрывалом, но и слабостью. Он скрывал её страх забыть, скрывал воспоминания, которые она боялась потерять. Потеря его — такая же ценная, как её зрение. Но теперь, несмотря на это, она не была пленником. Она была свободна. И эта тьма не могла её сломить.

С каждым вдохом она чувствовала, как тьма отступает. Шаг за шагом, она двигалась вперёд, уверенная, что не боится.

Фонарики раскачивались на ветру, их свет искривлялся, играя на лицах прохожих. Тёплый свет от костра пронзал ночь, но как только я сделала шаг вперёд, по моей спине пронеслась дрожь – воздух внезапно охладился, словно сама тьма, сжимая пространство, пробежала мимо. Я услышала резкий стук стоп, эхом разносившийся вместе со смехом демонов, уносимый в пустоту. И вдруг ветер, как невидимая рука, потрепал мои волосы, неся в себе отголоски шагов в тени, где никого не должно было быть, а тихие слова повторялись, как шёпот самой ночи. Или, быть может, это была не тень?

Его тонкие руки, напоминающие изящные пальцы аристократки, нежно сжимали игрушечного медвежонка, и мой взгляд скользнул по ним — я уловила не свежий запах хлопка, а зловонное гниение, похожее на запах трупа. «Почему у игрушки такой запах?» — спросила я, не веря своим ощущениям.

И тут, от неожиданного звона колокольчика, разорвавшего мерцающий шум толпы, я обернулась. Колокольчик сливался с движением людей, уступая место танцующим фигурам. Их движения были плавны, как мидзу (вода), но с неестественной точностью, словно каждая секунда была отмерена заранее. Я наблюдала, пытаясь понять: «Всё слишком идеально… Будто мир не настоящий?» Каждый шаг и поворот плыли по воздуху, как листья, танцующие на ветру, а мои глаза округлялись, когда маленькая пара – девочка и мальчик – встречались взглядами, их руки дрожали от волнения. Но в этих движениях было что-то знакомое, как будто они танцевали не впервые, зная, как двигаться и что должно случиться дальше. Маски скрывали их лица, а за прорезями мелькали сверкающие огоньки, отражавшиеся в пляшущем свете костра. Один из юрей (гулей) пронёсся мимо, и мои волосы, словно ожившие, поднялись в знак приветствия. Я почувствовала его взгляд – ледяной, как кō (порыв ветра), пронзающий кожу. Мгновенно он закружился в танце, как листок, унесённый бурей, вплетая каждый шаг в старинный узор ритуала.

Мальчишка, заворожённый линиями масок, шагнул вперёд, будто отвечая улыбке, скрытой в этих тенях. Его рука дрожала, но он всё же протянул её, чтобы коснуться кимоно одного из танцующих. Старуха, сидевшая у костра, резко схватила его за плечо – сжала так, что он выдохнул, и его коленки задрожали, как листья под порывом ветра. Нервно щёлкнув пальцами, она произнесла:

— Ты почему лезешь туда, куда не следует? Они не просто танцуют – они приглашают мёртвых; мешай им – и проклятие останется с тобой навсегда!

Мальчик, стиснув пальцы, прошёптал:

— Но… я тоже хочу двигаться!

Он потупился и отступил, но взгляд его всё ещё был прикован к танцу, в его глазах мелькали тени, словно кокоро (желание) захватывало его изнутри.

Я слегка засмеялась, наблюдая за этой перепалкой, и прикрыла губы ладонью. Под крышами фонари вспыхнули, но мой взгляд скользил в пустоту – внутри я уже перестала ощущать реальный мир. В груди всё сжималось, и я жадно вдыхала воздух, который казался тяжёлым, как мёд (мидзуами), а огоньки напоминали мне о далёких воспоминаниях, как будто в каждом фонаре я видела себя, болтающую в тени старого дуба. Образы старика и ошарашённого мальчика мелькали в моей памяти, но ускользали, как юки (снег), тающий весной.

— Ты теряешься в своих мыслях. – Голос прозвучал рядом, и я вздрогнула. Я не заметила, как незнакомец приблизился – его мышцы напряглись, и на миг я подумала: «Он нападёт?» Его когти, выставленные вперёд, казались частью ночи, как отблеск света или тени. Лишь его глаза, отблески которых напоминали ржавое серебро, встретились с моими. С облегчением я вздохнула, но его слова проникли глубже:

— Вы права, незнакомец-кун, но… В каждом предмете я вижу того, кого уже не вернуть; я замираю, не в силах вырваться из оцепенения, будто превратилась в ледышку.

— Ха-ха-ха, – раздался его голос, – ты зациклилась на ощущениях. Тебе нужно связать воспоминания с реальностью. Пусть движения и слова помогут преодолеть преграды – воспоминания не груз, а оружие, и только овладев им, ты станешь сильнее.

Мой рот раскрылся от удивления, но прежде чем я смогла что-либо спросить, его след растворился в ночи.

Вдруг раздался голос женщины:

— Фию, всё хорошо. С мамой тебя ничто не угрожает!

Эти слова произнесла Тамеко, ударив кулаком в грудь, демонстрируя свою силу. Её тёмно-фиолетовые глаза, как спелые сливы, пристально следили за ребёнком. Он дышал часто, как будто пытался схватить мимолётный миг, а тёплый воздух, исходящий от неё, не вписывался в этот мир холодных теней и полумрака – она была единственным живым существом, последним огоньком на фоне сгущающейся ночи. Её огромные, чёрные, словно бездна, глаза и крохотные ручки с коготками, дрожащими от предчувствия, предвещали судьбу, знакомую каждому в этом мире.

Тамеко скривилась от запаха гнили – в темноте ползали сотни червяков и жуков, их шаги становились всё ближе, медленные и неуправляемые, как разрушение спокойствия праздника. Мать побледнела, увидев гниющие трупы, челюсти которых шевелились, готовясь к молитве. Их взгляды не выражали злобы, но были лишены жизни. Один из них приблизился, вдохнул воздух, и в тот момент, когда всё замерло, казалось, время остановилось – мгновение перед решающим выбором. Его глаза мерцали в свете костра, а червяк, дернувшийся на его лице, скользнул по коже и, казалось, проник в голову этого существа.

Женщина опустила руки, чуть не уронив самое ценное, и прижала младенца ко лбу:

— …Грх… Ты станешь одной из нас…!

С тонким, зловещим шёпотом голос его прозвучал в пустоте:

— Шххх…

Другой ответил, не отводя взгляда от девочки. Внезапно воздух стал плотнее, словно сама ночь сжалась, и их рты раскрылись, готовые принять жертву в последнем ритуале. Но вот, на горизонте показалась та, кто могла всё изменить.

Кто изменит их трагичную судьбу?

Сноски:

Шинсу (神術) — Японское мистическое искусство, часто связываемое с магическими ритуалами и силами.

Фугар (فُغار) — Термин на арабском языке, который ассоциируется с черным, угольно-черным цветом.

Дзасэки (座隙) — Место пустоты, символизирует бесплодное ожидание и пустоту. Анки (暗鬼) — Тёмный демон.

Онмиё-но-Тани (陰陽の谷) — Долина Инь и Ян, место, где противоположности встречаются, но нет пути обратно.

Юрей (幽霊) — Призрак. Дух умершего, часто изображаемый как беспокойный дух.

Тсучикама-но-Хи (土鎌の日) — "День земли". Ссылается на дни, когда духи или потерянные души возвращаются на землю.

Кагэми-но-Мидзу (鏡の水) — "Отражение в воде". В японской мифологии часто символизирует иллюзию, мимолётность и исчезновение, как убывающее зеркало.

Цудзуми (鼓) — Барабан. В японской культуре его звуки могут ассоциироваться с настойчивым напоминанием или предвестием.

Анки (暗鬼) — Тёмный демон.

鬼神 (они-ами) — демоны, в этом контексте описываются как злые духи, играющие в играх с людьми.

鬼 (они) — демоны в японской мифологии, часто изображаются как существа, ведущие борьбу с человечеством или богами.

桜 (сакура) — сакура, цветущая вишня, символ красоты и мимолетности жизни.

草履 (зори) — традиционные японские сандалии, изготовленные из соломы или другого материала.

紙の竜 (ками но рю) — бумажный дракон, символ фольклора и традиций.