Глава 14. Ключ?

Солнце медленно сползало к горизонту, растягивая по небу длинные, мягкие полосы света, где чистый золотистый цвет у кромки неба перетекал в багрянец, а затем растворялся в дымке над городом. На этом широком, ослепительном полотне появились две чёрные точки, птицы плавно скользнули через сияние и исчезли в наступающих сумерках, не оставив следа. Крыша была совершенно пуста, как и в тот единственный раз, когда Мидзуки поднималась сюда однажды, теперь она стояла на том же холодном бетоне, медленно потягивая уже остывший чай, который потерял и тепло, и аромат. Тишина и открытое пространство, которого она так неосознанно избегала все эти дни, наконец позволили мыслям течь медленно и ясно, и она с сожалением осознала, сколько вечеров, подобных этому, прошло мимо, не замеченных ею в повседневной суете.

Лёгкий и почти неощутимый ветерок скользил по коже, едва заметно холодил щёки и шевелил отдельные пряди волос. Она не ожидала, что это место окажется настолько спокойным. Через несколько часов должна была начаться игра, но внутри не возникало ни привычного напряжения, ни нервного трепета, лишь безразличная пустота, заполнившая всё пространство за грудной клеткой. Это не было ни страхом, ни азартом, а скорее отстранённым ожиданием, похожим на состояние перед началом хорошо знакомой, рутинной процедуры. Её интуиция, притупленная всем пережитым за последние дни, молчала, не предлагая никаких намёков или предчувствий.

Купальник, который Куина принесла прошлой ночью, сидел на удивление хорошо. Короткие черные шортики и топик с тонкой бахромой по краю подчёркивали исхудавшие линии фигуры – резко очерченные ключицы, острые колени, рёбра, проступавшие под кожей при каждом движении. Вид собственного отражения вызвал смутную, глубоко запрятанную неловкость, будто тело перестало быть просто телом, а превратилось в набор деталей, лишённых мягкости. Первый и самый острый дискомфорт, впрочем, исходил не от худобы – Мидзуки просто совсем отвыкла носить так мало ткани, чувствовать воздух на столь открытой коже. Лёгкая шаль, наброшенная на плечи, немного сглаживала эту уязвимость, создавая иллюзию защиты, хрупкую, но всё же ощутимую.

За спиной послышался едва уловимый шорох ткани, мягкий звук движения рук, высвобождаемых из карманов. Он стоял там недолго, всего около пяти минут, сохраняя почтительную дистанцию, не пытаясь вторгнуться в её одиночество. В этом не было необходимости – он понимал, что девушка ощущает его присутствие, и, возможно, это само по себе являлось его особой формой уважения. Может быть, он ждал невысказанного приглашения. А может, ему тоже было нужно это безмолвное пространство, этот спокойный вид на опускающееся за горизонт солнце – возможность просто наблюдать, не принимая решений и не анализируя происходящее, в эти последние, уходящие мгновения тишины.

Мидзуки медленно убрала руки с прохладных металлических перил, а затем опустилась на низкий бетонный выступ. Она поставила белую фарфоровую чашку рядом с собой.

– Мне кажется, что Пляжу осталось недолго. Думаю, даже меньше месяца, – произнесла она в пространство, не оборачиваясь.

– Почему ты так считаешь?

Мидзуки пристально смотрела вдаль, туда, где последние лучи солнца цеплялись за силуэты небоскребов, постепенно окрашивая стекло и бетон в глубокий, теплый оттенок старого золота. Она облокотилась ладонями о парапет и медленно запрокинула голову, позволяя взгляду потеряться в темнеющей вышине.

Внутри не было ни радости, ни тревоги при мысли о встрече с Чишией. Они не виделись уже несколько дней, не заходили друг к другу в номера, не обменивались словами, и эта внезапная пауза в их общении растянулась во времени, создав ощущение, будто они намеренно исчезли из пространства друг друга, оставив после себя лишь невысказанные слова. Но сейчас он здесь.

– Не знаю. Так чувствую.

Спустя несколько секунд в тишине послышались размеренные шаги. Чишия подошел к перилам, остановившись не вплотную к ней, а на расстоянии, достаточном, чтобы сохранить личное пространство. Он оперся предплечьями о металл, спокойно сложив руки, и замер, глядя на угасающий горизонт.

Последний свет заката лег на его профиль и светлые волосы, придав им мягкий, теплый оттенок. Мидзуки продолжала смотреть прямо перед собой, не поворачивая головы, но краем глаза уловила, как его взгляд скользнул по ее фигуре, задержавшись на мгновение на новом, непривычном образе. Он промолчал, не сделав ни одного замечания вслух.

– Предчувствия, – его голос звучал как аккуратное приглашение к совместному размышлению, – порой улавливают закономерности, которые разум ещё не успел обработать. Что именно ты в этой картине различаешь?

Мидзуки на мгновение закрыла глаза, позволяя внутренним наблюдениям постепенно выстроиться в чёткую последовательность слов.

– Иллюзия начинает рушиться изнутри. Шляпник уничтожил своих же людей на глазах у всех. Это не был шаг к укреплению власти – это больше походило на паническую реакцию организма, внезапно ощутившего вирус внутри. Подобные чистки не останавливают гниение, они лишь ускоряют его, обнажая слабые места. И люди вокруг… они перестали смеяться так же свободно. В их веселье теперь проскальзывает что-то такое, будто даже радость стала вынужденной.

Она ненадолго замолчала, выстраивая мысль до конца.

– Не знаю, как там у исполнителей, но всё выглядит так, будто военные стараются отгородиться от власти Такэру. Я видела, как Агуни утром вместо встречи с Шляпником шёл в сторону выезда с Пляжа, да и остальные из его шайки не бродят по отелю, а развлекаются у бассейна или вообще не высовываются. Нираги не видно и даже не слышно.

Чишия молчал, почти незаметно кивая, будто сверяя её наблюдения со своими. Лёгкий ветер пробежал по крыше, шевеля пряди его волос.

– Так и есть. Шляпник показал свой истинный страх. Быть преданным, потерять свою власть. И прибегнул к самому жестокому способу её восстановления.

Мужчина медленно повернул голову в сторону Мидзуки, и она, повинуясь старому, бессознательному импульсу, сделала то же самое. Их взгляды встретились и не отводились на несколько долгих секунд, прежде чем он наконец нарушил тишину.

– Колода Шляпника почти собрана. И когда это случится, главный смысл существования Пляжа просто испарится. Если повезёт, и его теория окажется правдой, он просто вернётся домой, оставив нас здесь наедине с кучкой дубликатов и пустой надеждой на то, что кто-то ещё будет следовать его плану.

– Я не думаю, что кто-то станет следовать его плану, – повторила она последние его слова и отвела взгляд. – Если он и правда исчезнет, вернувшись домой, то одичавшие за всё это время люди, привыкшие к постоянной смерти и жестокости, просто перевернут этот отель до последнего камня, чтобы найти оставшиеся карты и сбежать самим.

Мысль возникла внезапно: позвать его к себе. Не для примирения – эта идея казалась теперь абсолютно чужой. Скорее, для временного, строго расчётливого союза, который можно было бы заключить на почве общего понимания угрозы. Она уже ощутила, как губы непроизвольно приоткрываются, готовые произнести его имя. В воздухе, казалось, на одно мгновение возникло нечто, похожее на возможность.

Но тут же, изнутри, пришла резкая отдача. Мидзуки сдержала порыв, слово так и осталось несказанным, растворившись в вечерней тишине. Эта едва наметившаяся возможность исчезла, так и не обретя формы. Доверить ему свой план и свою жизнь, означало снова впустить в своё пространство. А её собственный внутренний мир сейчас представлял собой хрупкую конструкцию.

Чишия не проронил ни слова и не спросил, что она собиралась сказать. Возможно, и так всё понял. А может быть, его внимание уже переместилось на следующую задачу в хаосе общего, разваливающегося на глазах положения.

– Если начнётся реальный кризис ещё до того, как соберётся полноценная колода, то у Шляпника не будет силовой опоры. Военные могут сохранять нейтралитет. Или могут выбрать сторону, которая предложит им чёткую иерархию и цель, – рассуждал мужчина. – Агуни предан системе, а не человеку. Сейчас он наблюдает, кто окажется прочнее.

Мидзуки кивнула, её собственные выводы получали логичное подтверждение. Разлом проходил не только между игроками и верхушкой, но и внутри самой верхушки.

– Тогда его власть держится только на вере. На идее. А после той резни… веры поубавилось.

– Вера… не самый надёжный союзник, – констатировал Чишия. – Особенно когда её начинают подменять страхом. Ты права. Пляж уже мёртв. Мы просто наблюдаем агонию.

Он снова посмотрел на неё, словно оценивая не только слова, но и её состояние в целом. Сердце пропустило один удар от этой неожиданной внимательности, а в глубине живота возникло тянущее, неприятное ощущение. Мидзуки подумала, что, возможно, Чишие на самом деле жаль, что всё так обернулось, но он просто никогда не скажет этого вслух. Хотя, учитывая, насколько мужчина непредсказуем, это могло быть и просто её собственной попыткой приписать ему мотивы, которых у него не было.

Она тихо вздохнула, осознавая, насколько далеко он держит её от себя. Не то чтобы девушка сама рвалась в его внутренний мир – просто… просто что? Мидзуки так и не смогла полностью объяснить себе весь спектр чувств, возникавших, когда он был рядом. Это не была симпатия, она не сошла с ума настолько, чтобы испытывать что-либо подобное к человеку, который пусть и косвенно, и без злого умысла, всё же спровоцировал насилие в её сторону и едва не приговорил к смерти. Но рядом с ним ощущала странную ясность: что весь этот мир, игры и жестокость людей – не сон, хотя порой ей отчаянно хотелось в это верить.

Она привязалась к нему, это был неоспоримый факт, но простить не могла. Чишия просто оставался последней живой частью её прошлой жизни, и за это осознание, за само его существование рядом, Мидзуки цеплялась как утопающий за соломинку, понимая одновременно и её хрупкость, и её необходимость.

– Единственная рациональная стратегия в предсказуемом будущем – занять позицию, позволяющую направлять его в нужную сторону.

Мидзуки задумалась всего на минуту, прежде чем резко повернулась и сказала:

– Ты говоришь о...

Чишия усмехнулся.

– Тот, кто возьмёт под контроль завершённую колоду в момент распада Пляжа, получит неоспоримое преимущество. Если не здесь, то в том, что придёт на смену этому месту.

Кто-то ещё осмеливался строить планы на «после», когда само настоящее трещало по всем швам? Только он. Мидзуки молчала, осознавая новый, куда более смертельный вектор его мысли. Её собственные намерения, туманные и выстроенные на чувстве мести, столкнулись с концепцией более масштабной. Он уже видел финальную черту и думал о трофее за ней. Она же всё ещё собиралась с силами для следующего шага.

– Это опасно. Не только из-за Шляпника.

– Если план недостаточно рискован, значит от него и нет смысла, – ответил Чишия.

Он сказал ровно столько, сколько счёл нужным сообщить. Это было предупреждение. Или, быть может, предложение, завуалированное настолько тонко, что его можно было при желании просто проигнорировать. Мужчина отошёл от перил, и его силуэт окончательно растворился в густеющей темноте, прежде чем прозвучали последние, уже почти бесшумные слова:

– Удачи в игре.

На этот раз Мидзуки не ответила. Она оставалась неподвижной, прислушиваясь к тому, как его шаги постепенно стихают, и смотрела в пустоту, где мгновение назад угадывались очертания его фигуры. В её сознании, рядом с образами Масато и Шляпника, теперь стоял третий – Чишия, с безразличным блеском в глазах и колодой карт в руках. Их маленький мирок на территории отеля действительно усложнялся, но в глубине его расчётов, она наконец различила не только очевидную угрозу, но и призрачный, едва уловимый шанс. Возможно, они никогда больше не станут союзниками. Но на какой-то срок их интересы могут совпасть.

Солнце окончательно скрылось за линией горизонта, и на смену последнему свету пришли плотные сумерки. Девушка не отрывала взгляд от чашки недопитого чая, мысленно возвращаясь к недавнему разговору, а затем и ко всему, что произошло за этот день. Ранним утром она впервые за долгое время вышла из своего номера, чтобы найти хоть какую-то еду. В кладовой удалось откопать несколько пачек лапши быстрого приготовления и банки мясных консервов, срок годности которых ещё не истёк. На мгновение её охватила тревожная мысль о том, что будет, когда эти запасы закончатся или испортятся, но настойчивый голод прервал неожиданные размышления, заставив сосредоточиться на простом действии – приготовлении пищи. Позже, уже после того, как она наконец поела, произошла встреча с человеком, чья манера мыслить очень напомнила ей кое-кого.

***

– Приятного аппетита, – раздался спокойный голос за спиной.

Мидзуки резко обернулась. У барной стойки на противоположной стороне кухни стоял невысокий мужчина в очках и держал в руках дымящуюся кружку.

– Спасибо. Кажется, я никогда не видела вас здесь раньше.

– Может, лучше перейдём на «ты»? – предложил он, слегка приподняв свою чашку. – Хочешь, заварю и тебе? Кофе ещё есть.

– Спасибо, но я пью кофе только по необходимости, чтобы не уснуть. Если честно, я уже думала, что больше никогда не почувствую этот запах, здесь в основном предпочитают что-нибудь покрепче.

– Да, – он тихо усмехнулся, – основные запасы давно разобрали. Но кое-что ещё остаётся.

Девушка вдруг осознала, что совершенно не помнит его имени, хотя по браслету с цифрой «два» он должен быть одним из самых заметных игроков на Пляже.

– Кажется, ты немного смущена. Кузурю, – представился он, как будто угадав её мысли. – Будем знакомы. А ты, если не ошибаюсь, Мидзуки?

– Да, всё верно.

Между ними возникла пауза, но она не была напряжённой или неловкой. Мужчина держался спокойно и сдержанно, за время её пребывания на Пляже она не слышала о нём никаких дурных слухов, да и сейчас он вёл себя вполне естественно. Мидзуки предположила, что Кузурю, как и она, просто искал момента уединения, найти которое здесь можно было только в такие ранние часы, пока основная часть обитателей отеля ещё спит, оправляясь от ночных вечеринок.

– Мне жаль, что так вышло.

Девушка резко подняла на него глаза, понимая, что темы прошлого не избежать, и надеясь лишь на то, что он не станет расспрашивать о подробностях или, что ещё хуже, пытаться её жалеть.

– Давай не будем об этом. Я жива, и на этом можно поставить точку.

Кузурю просто кивнул, отпив глоток горячего кофе, его взгляд оставался нейтральным, без намёка на назойливое сочувствие.

– Понимаю. Но я всё же рад, что ты здесь. Просто потому, что это напоминает – что-то человеческое здесь ещё есть, хотя его и остаётся всё меньше с каждым днём.

Он помолчал, переводя взгляд на окно, за которым медленно светлело небо.

– Странно, но иногда, особенно в такие ранние часы, здесь бывает так… спокойно. Воздух стал другим, ты не находишь? Чище. Без выхлопов и городского шума. Если закрыть глаза, можно представить, что мы где-то далеко от всего этого.

Мидзуки кивнула, невольно следуя за его взглядом.

– Да. Иногда просыпаешься и на несколько секунд забываешь, где ты. Только тишина. И птицы за окном – их, кажется, стало даже больше.

– Гораздо больше, – тихо согласился Кузурю. – Природа возвращается на улицы быстрее, чем можно было ожидать. Пару дней назад, возвращаясь с игры на рассвете, я видел оленей. Прямо на перекрёстке в Сибуе. Они стояли посреди перекрёстка, абсолютно спокойные, будто так и должно быть.

Он покачал головой, и в его голосе прозвучала неуловимая нота чего-то, похожего на изумление.

– Представляешь? Центр Токио, а вокруг – ни души, ни машин. Только они. Кажется, мир вокруг нас меняется куда радикальнее, чем мы внутри этих стен.

Мидзуки внимательно смотрела на него, её поза стала менее скованной.

– Мы заперты в этой игре, в этих стенах, а снаружи… всё просто продолжает существовать по-новому. Без нас.

– Именно, – сказал Кузурю, возвращая взгляд к ней. – И это заставляет задуматься. Мы всё обсуждаем Пляж, игры, Шляпника… но это лишь наш маленький, замкнутый мирок. А что, если посмотреть шире? Не на то, что сделали люди, пытаясь выжить, а на само место, в котором мы все оказались. На этот… новый мир. Что ты о нём думаешь, Мидзуки?

Девушка замолчала, её взгляд снова ускользнул в окно, где за стеклом проступали очертания спящего города. Мысль о том, чтобы отстраниться от сиюминутной борьбы и взглянуть на всё словно со стороны, приносила странное умиротворение.

– Думаю… этот мир стал зеркалом, – наконец произнесла она медленно, подбирая слова. – Он не просто изменился. Он обнажил то, что всегда было скрыто. Страх, жадность, желание контролировать… но и что-то другое. Способность природы вернуть себе пространство, пока мы уничтожаем друг друга здесь, внутри. Это место, этот новый мир… он безразличен. Он не злой и не добрый. Он просто есть. А мы в нём – словно бактерии в чашке Петри, которые вдруг осознали, что находятся под стеклом.

Она взглянула на Кузурю, и её вдруг осенило.

– Ты говоришь об этом так... Как будто раскладываешь всё по полочкам, ищешь первопричины и логические связи. Ты… раньше имел дело с системами? С законами?

Уголки его губ чуть вытянулись в что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

– Прямой вопрос. Да, можно сказать, что имел. Я юрист. Вернее, был им, в том мире, что мы считали нормальным. Моя работа заключалась в том, чтобы разбирать сложные ситуации на составляющие, искать слабые места в аргументации. Привычка, видимо, осталась.

Он отпил последний глоток кофе, который уже успел остыть.

– И теперь я невольно применяю тот же подход здесь. Только вместо законов общества – законы этого места, его негласные правила. И вместо судьи… наблюдатель, пытающийся понять логику экспериментатора, если он, конечно, существует.

Мидзуки кивнула, чувствуя, как кусочки пазла встают на свои места. Его спокойная аналитичность, нейтральность, даже эта манера задавать вопросы – всё обретало новый смысл.

– Значит, для тебя это всё – дело привычки? Искать порядок?

– Не только, – ответил он, поставив кружку на стол. – Это ещё и способ не сойти с ума. Когда ты перестаёшь быть просто пешкой в игре и начинаешь изучать её правила, ты, пусть на чуть-чуть, возвращаешь себе контроль. Даже если этот контроль – иллюзия.

Мидзуки обдумала его слова, и в её голове всплыл другой, более практичный вопрос.

– Но ты же не просто наблюдатель. Ты – исполнитель. Второй номер, – произнесла она. – Это ведь означает, что когда колода Шляпника будет завершена, и если его теория верна… он исчезнет. А ты станешь следующим в очереди. Получишь шанс вернуться домой, когда твоя собственная колода соберётся.

– Теоретически – да. Таковы правила, которые он установил для себя и для тех, кто ему служит. Шляпник, как любое существо, строящее пирамиду, верит в систему преемственности. Он создал иерархию, чтобы не чувствовать себя одиноким.

– И тебя это не прельщает? – спросила Мидзуки, внимательно следя за его реакцией. – Шанс всё это покинуть?

Он медленно провёл ладонью по столешнице, стирая невидимую пылинку.

– Возвращение… Это сложное понятие. Оно предполагает, что есть куда возвращаться. Что «дом» всё ещё существует в том виде, в каком мы его помним.

Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не читалось ни амбиций, ни страха.

– Кроме того, чтобы стремиться к выходу, нужно быть уверенным, что ты понимаешь, что находится снаружи этой двери. Я слишком много времени потратил на изучение не игр, а самой среды, в которой они проводятся. И чем больше я смотрю, тем больше понимаю, что «дом» может оказаться не тем местом, о котором мы думаем. Или не единственным местом, куда можно попасть.

Кузурю выдержал паузу. Его взгляд стал глубже, сосредоточеннее, но не угрожающим, скорее, как у человека, предлагающего тяжёлую, но необходимую истину.

– Мы все здесь – актёры в пьесе, сценарий которой мы не читали. Шляпник… он просто самый громкий и самый отчаянный из нас. Он вообразил себя режиссёром, но у него в руках только один акт, и он не знает, чем закончится спектакль, – мужчина слегка наклонился вперёд, но не нарушая дистанции. – И в такой постановке есть странная свобода. Ты не можешь выбрать декорации, но можешь выбрать, как сыграть свою сцену. Особенно… ту, что будет последней.

Мидзуки напряглась, но не от страха, а от внезапной остроты мысли, которую он подал так плавно.

– Что ты хочешь сказать? Что нужно просто… принять свою роль?

– Нет, – мягко ответил Кузурю. – Я говорю о том, чтобы понять механизм, который двигает кукловода. Не для того, чтобы занять его место. А для того, чтобы перерезать хотя бы одну нить, ведущую к твоей собственной руке. Ты прошла через вещи, которые ломают людей. Ты выжила. Разве этого недостаточно, чтобы заслужить право на последнее слово в своей собственной истории? Хоть на какое-то влияние на то, как она завершится?

Он говорил не о бунте или захвате власти. Он говорил о суверенитете – праве понять правила настолько, чтобы сделать осознанный последний выбор, когда все другие пути будут закрыты.

– Выхода, о котором все мечтают, может и не быть, Мидзуки. Но есть момент между шагами – последний вдох перед падением. И этот момент… он может принадлежать тебе, а не им. Ты можешь не выбирать, когда умрёшь, но можешь выбрать – как. И, что важнее, зачем. Иногда это единственная власть, которая имеет значение. И иногда её достаточно, чтобы всё остальное… не было напрасным. Это справедливо по отношению к человеческой жизни.

Мидзуки слушала, её глаза постепенно загорались не светом надежды, а трезвым пониманием.

– Ты говоришь, как будто смерть – это единственное, что нам ещё принадлежит. И что к ней надо готовиться как к последнему ходу. Но чтобы сделать этот ход осознанно… нужно видеть доску. Видеть её лучше, чем другие.

Она замолчала, собирая мысли.

– Ты прав. Я не хочу места Шляпника. Его трон построен на страхе и безумии, и он такой же пленник, как и все. Но… знать больше. Понимать, как устроена эта ловушка, из чего сделаны её стены… Да. После всего, через что прошла… я заслужила хотя бы это. Не спасения, а… ясности. Чтобы последнее, что я сделаю, было моим решением, а не чьим-то приказом.

– Да, – просто подтвердил он. – Именно это. Не обещания и не власть над другими. Власть над пониманием. Чтобы, когда наступит твой последний акт, ты не стояла в растерянности перед закрытым занавесом, а точно знала, какой репликой его завершить.

Мидзуки молчала, и в тишине, последовавшей за его словами, её собственные мысли начали выстраиваться в тревожную последовательность. Его фразы, их логика и сама манера говорить – всё это вызывало смутное, но настойчивое ощущение дежавю. Перед внутренним взором возник другой образ: Хикару. Он обращался к ней с похожей отстранённой убедительностью, предлагал те же полунамёки, говорил тем же тоном человека, который будто бы наблюдает за происходящим с более высокой точки.

По её спине пробежал лёгкий, неприятный холодок. Она не видела парня с того самого дня, когда он привёз её к порту. Его внезапное исчезновение тогда можно было списать на хаос обстановки, но теперь, сидя напротив Кузурю, она уловила сходство. Они могли играть разные роли, но их язык, их подход – казались частью одного и того же невидимого плана.

Её взгляд автоматически скользнул по периметру полуосвещённой кухни, проверив, нет ли движения в коридоре, не мелькнёт ли чья-то тень в дверном проёме. Привычка к осторожности, въевшаяся в подкорку за последние недели, сработала мгновенно.

Мидзуки медленно выдохнула и подняла глаза на Кузурю. Выражение её лица стало чуть более нейтральным, закрытым, расстояние между ними ощущалось теперь физически.

– То, что ты говоришь… звучит знакомо. Знаю я одного человека, который рассуждал очень похоже. И с того дня я его больше не видела. Как и его машины. Думаю, на сегодня мы достаточно поговорили. Мне пора идти.

Её тон был вежливым, но в нём не осталось и тени прежней вовлечённости в разговор. В проёме двери, ведущей в коридор, возникла фигура. Мира стояла там беззвучно, словно появляясь из самой тени. Она не вошла, лишь слегка оперлась о косяк, её тёмные глаза обводили кухню неторопливым, оценивающим взглядом, который на мгновение задержался на Мидзуки. От её присутствия в воздухе всегда словно веяло лёгким холодком, и сейчас девушка снова почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Они никогда не общались лично – Мидзуки всегда инстинктивно старалась держаться от этой женщины подальше.

Мира не сказала ни слова. Она лишь медленно подняла руку и помахала им в своеобразном приветствии – жесте, который казался одновременно и повседневным, и слегка театральным. Кузурю, не выразив ни малейшего удивления, плавно поднялся со стула.

– Удачи, Мидзуки, – произнёс мужчина отстранённым тоном. Затем развернулся и направился к двери, где его уже ждала Мира. Они обменялись коротким, безмолвным взглядом и вышли в коридор, растворившись в нём так же тихо, как и появились.

Мидзуки не шевелилась, пока звук их шагов полностью не затих. Только тогда она перевела дух. Её взгляд упал на стол, где стояла его пустая чашка, оставленная аккуратно на краю стола. Она смотрела на неё, брови медленно сдвинулись, образуя лёгкую складку на переносице. В голове, ещё минуту назад занятой тревожными догадками, теперь воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом просыпающегося отеля.

***

Игра: «Прятки»Сложность: тройка треф.Количество игроков: десять.Правила игры:Игра состоит из пяти раундов. Длительность каждого – десять минут. Ваша задача – найти укрытие в любой точке данного помещения и оставаться незамеченными. Через две минуты в помещение войдет водящий – ровно столько времени у вас есть, чтобы затаиться. Игроки, которых обнаружат, будут немедленно выведены из игры. После того как вы заняли позицию, любое перемещение строго запрещено. Постарайтесь спрятаться как можно лучше и соблюдайте абсолютную тишину.

– Это какая-то шутка?

– Не время думать, – прошептала Мидзуки, её пальцы намертво сомкнулись вокруг локтя подруги.

Она рывком потащила Куину за собой вглубь лаборатории, обходя застывшие фигуры других игроков, которые замерли в растерянности. Помещение дышало забвением: длинные металлические столы были загромождены причудливыми приборами с потускневшими шкалами, повсюду громоздились штативы, ряды пробирок с застывшими осадками и склянки с выцветшими этикетками.

Взгляд Мидзуки лихорадочно скользил по комнате, выхватывая и тут же отбрасывая один вариант за другим. Высокие стеклянные шкафы были бесполезны – они только казались укрытием, но стекло выдало бы любое движение. Громоздкий вытяжной шкаф в углу был бы идеален, но его дверца была намертво заклинена. Стеллажи с инструментами образовывали узкий проход, но там не было глубины, за ними – только голая, освещённая стена. Её мысли метались, цепляясь за каждый тёмный угол, но везде было либо слишком открыто, либо слишком тесно, либо путь к укрытию лежал через хорошо просматриваемое пространство. Нужно было что-то неочевидное, место, которое не притягивало бы взгляд в первую очередь.

И тогда её внимание уловило массивный центральный стол с мутной полупрозрачной столешницей. Под ним был хаос – ящики, отодвинутые от стен, создавали иллюзию беспорядочного нагромождения. И главное: тень от микроскопа и стопки бумаг на столе ложились на пол неоднородным пятном. Это был не лучший выбор, а единственный, дающий хотя бы призрачный шанс на то, что взгляд водящего скользнёт мимо.

Не разжимая хватки, она резко опустилась на колени, затянув Куину за собой в эту узкую щель под столом. Они сидели в пыльной тени, сквозь которую лишь смутно проступали очертания лаборатории.

– Мидзуки, нас же видно!

– Знаю, но мне кажется, что есть какой-то подвох, ведь играть в прятки в буквально прозрачном помещении – бессмыслица.

– Там есть шкаф для медицинской одежды, может, хоть туда? – прошептала Куина, кивнув в сторону узкой металлической кабинки в дальнем углу.

Мидзуки скользнула взглядом с циферблата на стене, который отсчитывал последние восемь секунд, на тот самый шкаф. Они не успеют. Прямо в этот момент к нему, расталкивая других, протиснулся громоздкий мужчина в очках и, скорчившись, втиснул своё тело внутрь, с трудом захлопнув за собой дверцу.

Резкий сигнал оповестил о начале первого раунда. Куина вжалась в холодную стену, стараясь стать частью тени. Мидзуки же, пригнув голову, внимательно осматривала помещение сквозь полупрозрачный барьер. Прямо напротив, за соседним столом, мелькнуло движение – девушка в зелёной рубашке замерла, присев за низким лабораторным ящиком. У вытяжного шкафа, в глубокой нише между стеной и массивным корпусом реактива, притаился парень, его силуэт сливался с общим хаосом, если не считать белое пятно кроссовка. Кто-то, судя по всему, рискнул забраться на высокие стеллажи у дальней стены – оттуда доносился едва уловимый скрип металла под весом. А в тени огромного, потрескавшегося от времени муляжа скелета, прислонённого к шкафу, виднелось сгруппированное темное пятно – ещё один игрок, использовавший мрачноватый декор как ширму. Помещение, казавшееся пустым, на глазах наполнялось затаившимися людьми, каждый уголок скрывал чьё-то сбитое дыхание.

Внезапно дверь в лабораторию распахнулась с тихим скрипом ржавых петель, и в помещение вошел водящий. Мидзуки на миг вспомнила игру пятёрки пик, где водящий носил огромную маску в виде конской головы, полностью скрывавшую черты лица, но здесь всё было устроено иначе. На пороге стояла девушка невысокого роста, с чёрными короткими волосами в синей медицинской форме, а поверх неё слегка помятый белый халат. Однако самое пристальное внимание приковывала не одежда, а плотный слой белого бинта, несколько раз обмотанного вокруг ее глаз.

Теперь всё встало на свои места. Это были прятки, где тебя должен был выдать не взгляд, а слух. Становилось понятно, почему игра проходила именно здесь: обилие прозрачных поверхностей и стеклянных перегородок не имело решающего значения. Настоящей ловушкой было невидимое поле из хрупких предметов, расставленных по всему пространству – ряды пробирок в деревянных подставках, колбы, поставленные на краю столов, инструменты, разложенные на стеклянных поверхностях. Одно неверное движение, случайный толчок локтем или неосторожный шаг и тишину разорвёт звон бьющегося стекла, безошибочно указавший на твоё укрытие. Каждый вдох казался теперь непозволительно громким.

Мидзуки медленно перевела взгляд на Куину и, встретившись с её широко открытыми глазами, аккуратно приложила указательный палец к своим губам. Их нынешнее укрытие в самом деле казалось почти идеальным: они сидели в относительном комфорте, не скрючившись, а картонные коробки под столом, набитые какими-то бумагами и тряпьём, не грозили ни скрипом, ни случайным шелестом при малейшем прикосновении. Был шанс отсидеться здесь до конца игры и со спокойной душой победить.

Водящая, повязанная бинтом, начала свой обход. Она двигалась по большой лаборатории, рассчитанной, судя по обилию столов, на пятнадцать-двадцать человек, с неспешной, но удивительной уверенностью. Её шаги были спокойными, рука иногда скользила вдоль края стола, будто та не просто запомнила, а ощущала планировку помещения кожей. Казалось, она изучила здесь каждый выступ и каждый проход, хотя время от времени её нога натыкалась на незаметный с уровня глаз предмет – низкую подставку для ног или слегка выдвинутый ящик, и тогда её шаг на мгновение сбивался, прежде чем вновь обрести уверенность.

В натянутой тишине лаборатории страх и сосредоточенность витали почти осязаемо. Каждый из спрятавшихся игроков превратился в островок напряженного безмолвия, стараясь раствориться в пространстве. Дыхание, казавшееся слишком громким, приглушалось до минимума – кто-то прикрывал рот ладонью, кто-то вжимал голову в плечи, пытаясь сделать его тише. Незнакомая девушка затаилась под столом у стены, и лишь её пальцы судорожно сжимали край одежды.

Атмосфера пропиталась адреналином. Звук шагов водящей, её пальцев, скользящих по поверхностям столов, работал на нервы куда сильнее, чем любая открытая угроза. Это была игра на истощение, где главным врагом становилась собственная неосторожность. Даже под их, казалось бы, безопасным столом Мидзуки чувствовала, как у Куины напряжена каждая мышца.

Парень, забившийся на самый верх металлических стеллажей, не мог справиться с дрожью. Его тело, скрюченное в неестественной позе, предательски тряслось от напряжения, и под его весом старая конструкция издала протяжный, визгливый скрип. Водящая мгновенно замерла, а затем развернулась в сторону звука с неестественной для слепого человека точностью. Из складок её белого халата в руке возник компактный пистолет. Прогремел выстрел. Парень вскрикнул и рухнул вниз, с грохотом обрушив за собой несколько банок с реактивами. Он упал на бок, его голова оказалась повёрнута в сторону стола, под которым прятались Мидзуки и Куина. На белоснежной стене над его укрытием медленно расплывалось алое, неровное пятно. Его глаза, ещё секунду назад полные ужаса, теперь смотрели в пустоту мутным, стеклянным взором прямо на девушек.

От этой внезапной и жестокой развязки не выдержали нервы у девушки, спрятавшейся внутри узкого служебного шкафа для хранения чистых халатов. Её сдавленный вскрик вырвался наружу, когда дверца шкафа непроизвольно дрогнула. Водящая снова отреагировала молниеносно. Второй выстрел пробил тонкую металлическую дверцу, но, судя по звуку, не достиг цели – лишь с грохотом пробил заднюю стенку. Охваченная паникой девушка вывалилась из своего укрытия, пытаясь бежать, но сделала лишь два шага. С потолка, откуда-то из скрытой панели, вытянулся тонкий красный луч, беззвучно прочертив линию от её виска к стене. Девушка замерла на месте и беззвучно осела на пол.

Мидзуки, почувствовав, как всё её тело похолодело, медленно перевела взгляд на Куину. Та сидела, вжавшись в стену, её глаза были широко открыты, дыхание полностью остановилось, а лицо застыло в маске абсолютного шока. Заиграла какая-то короткая мелодия и из репродуктора под потолком прозвучал бесстрастный голос:

«Второй раунд начнётся через две минуты. Смените своё местоположение»

Водящая замерла на месте. Спокойным движением она убрала пистолет в один карман халата, а из другого достала массивные наушники с толстой амбушюрой, которые тут же надела, плотно прижав их к голове. Теперь она была полностью отрезана от внешних звуков.

– Вот черт! – выругалась Куина.

– Нет времени, – резко перебила её Мидзуки, уже выдвигаясь из-под стола. Её взгляд лихорадочно очертил комнату. – Все побегут, надо найти место до того, как начнётся давка.

Они выскользнули из своего укрытия, прижимаясь к стенам. Лаборатория ожила – из-за столов, из углов, из-за оборудования начали появляться другие выжившие игроки, их лица были бледны. Все молча метались в поисках новой точки, избегая смотреть на два неподвижных тела на полу.

– Туда, – Мидзуки кивнула на противоположный конец лаборатории, где за большим аналитическим весами стояли два высоких, непрозрачных шкафа с документами, образуя узкую щель. – Между шкафами.

– Это не укрытие, это ловушка, если она подойдёт вплотную. Нужно что-то, откуда можно видеть подход.

– А если напротив? – Мидзуки указала на рабочие столы с обильным хламом – идеальные точки, чтобы затаиться и наблюдать за противоположной стороной. – Только с разных сторон. Чтобы видеть, если она пойдёт к одной из нас.

– Да, – коротко согласилась Куина. – Я – за левым столом. Ты – за правым. Ни звука.

В этот момент мимо них, тяжело дыша, пронесся бородатый мужчина в мятом пиджаке. Он устремился к их бывшему укрытию. В спешке, оглядываясь через плечо, он не рассчитал движение и плечом грубо задел водящую. Она лишь слегка качнулась от толчка, сделала шаг для равновесия, но не обернулась и не проявила никакой иной реакции. Её мир теперь состоял только из тактильных ощущений и полной звуковой изоляции.

Резкий сигнал оповестил о начале второго раунда. Мидзуки сглотнула комок в горле, ладони стали липкими от пота. Она осторожно выглянула из-за груды старых журналов на своём столе и поймала взгляд Куины, притаившейся за левым столом. Та, бледная, но собранная, коротко кивнула и показала сжатый кулак с отогнутым большим пальцем – жест, означавший «всё под контролем» или, по крайней мере, попытку в это поверить.

Водящая сняла массивные наушники, и её лицо снова оказалось обращено к комнате, непроницаемое под слоями бинта. Её пальцы с растопыренными кончиками скользили по поверхностям, с которыми она соприкасалась: провела ладонью по холодному металлу микроскопа, ощупала край стола, коснулась стеклянной дверцы вытяжного шкафа.

И вдруг, из-под полупрозрачного стола в центре, где теперь прятался бородатый мужчина, послышался звук. Тихий, прерывистый, похожий на шёпот, но в гробовой тишине он звучал, как бурный ручей, бьющийся о камни. Мужчина молился. Его голос дрожал, слова сплетались в бессвязную, паническую нить.

Мидзуки резко повернула голову в его сторону и, поймав его взгляд, который мелькнул в полумраке под столом, замахала рукой, прижимая палец к губам, её глаза были полны немой команды: «Замолчи, если не хочешь умереть!»

Мужчина увидел её. На мгновение в его испуганных глазах мелькнуло понимание. Но затем он просто сжался сильнее, закрыл глаза, вцепился пальцами в собственную бороду, и его шёпот, став ещё тише, но оттого ещё более навязчивым, продолжил литься в темноту. Он отгородился от реальности, и эта молитва была теперь единственным щитом, который мог его же и погубить.

Шёпот мужчины достиг ушей водящей. Она замерла на полпути, её рука уже тянулась к карману халата. В этот миг из-за высокого стеллажа с реактивами на неё, словно из пружинной ловушки, выскочил парень в потрёпанной куртке. Он с маленьким раскладным ножом налетел на неё, повалив с ног на пол.

– В правилах не говорилось о том, что тебя нельзя просто убить! Сдохни, сучка!

Парень пытался схватить её руки, нанести удар лезвием, но водящая извивалась с кошачьей гибкостью, её бинты съехали, но глаза оставались плотно закрыты. В суматохе из её кармана выскользнул пистолет и, звякнув, укатился под соседний стол. Незнакомец, получив локтем в челюсть, на мгновение ослабил хватку, уронив нож. Мидзуки наблюдала за этим невероятно глупым поступком и не понимала: герой он или просто идиот? Пальцы водящей нащупали на краю стола, за которым они бились, какой-то длинный инструмент, похожий на скальпель. Не раздумывая, она с силой вонзила его в бок нападавшего.

Парень вскрикнул и его хватка ослабла. Девушка тут же вывернулась, её рука потянулась к тому месту, где по памяти должно было лежать потерянное оружие. Подтянув пистолет к себе, она, не вставая с колен, развернулась в сторону затихающего противника и дважды выстрелила. Тело героя дёрнулось и замерло.

Водящая тяжело дышала, прислушиваясь к новым звукам в наступившей после выстрелов тишине. Она медленно поднялась, поправила съехавший бинт и снова взяла пистолет в уверенную руку. Лицо девушки открылось лишь на мгновение, когда она поправляла сбившийся бинт, но этого хватило. Мидзуки узнала в смутных очертаниях, в хрупком силуэте с короткими чёрными волосами и в этой теперь уже слишком знакомой медицинской форме очень конкретного человека. Она непроизвольно приоткрыла рот, а сердце словно замерло.

В сознании сами собой начали прокручиваться обрывки: её собственные беспокойные поиски Сэны по всем этажам отеля, странная пустота в номере подруги, всё нарастающее чувство отдалённости между ними в последние недели. Мидзуки замечала, как Сэна стала замкнутой, как перестала делиться тем, что её волнует, но списала это на усталость, на нервное истощение, решив не навязываться, не лезть с расспросами, чтобы случайно не усугубить и без того непростую ситуацию. Она сознательно держалась чуть в стороне, не втягивала с собой подругу в игры, желая оградить её от возможных неприятностей.

Ирония судьбы. Теперь Сэна стояла в центре лаборатории в своей привычной форме, но её роль была совсем иной – роль слепой водящей в смертельной игре. А Мидзуки, ошеломлённая и пригвождённая к полу страхом, сидела, затаившись за столом, в положении игрока, который должен любой ценой скрываться от своей же лучшей подруги.

Она перевела взгляд на Куину. На её лице читалось то же самое потрясение – широко раскрытые глаза, брови, ушедшие вверх, губы, слегка разомкнутые в беззвучном изумлении. Куина медленно указала пальцем в сторону Сэны, а затем развернула ладонь в немом вопросе, жестом пытаясь передать всю бурю непонимания: «Это же она? Как? Почему?».

Мидзуки, чувствуя, как собственное неведение сдавливает ей горло, лишь бессильно покачала головой. Это был жест, полный растерянности и отрицания – она и сама не находила никакого объяснения происходящему, и этот немой обмен лишь подчеркнул всю абсурдность их положения.

***

Сэна – девушка, которая всегда казалась такой мягкой, отзывчивой, с тихим смехом и всегда готовая выслушать. Как она могла оказаться здесь, втянутой в это кровавое месиво? Добровольно ли она надела этот халат и повязку, или над ней нависла чужая воля? Кем она была на самом деле и как была связана с этими играми? И откуда научилась так стрелять? Вопросы роем носились в голове, не находя ответа.

Ещё один выстрел, тело шестого игрока тяжело рухнуло на кафельный пол, вскоре под ним начала растекаться тёмно-алая лужа. Мидзуки, сидящая в тесном пространстве между массивным корпусом центрифуги и стеной, смотрела то на Куину, прижавшуюся в тени под консолью с мониторами, то на Сэну, которая медленно опускала дымящийся ствол. Белый халат подруги, прежде безупречно чистый, теперь был усеян тёмными, мокрыми брызгами, которые, сливаясь, образовывали причудливые узоры.

Воспоминания, не спрашивая разрешения, проникли в настоящее. Тёплый ветерок под старой вишней, под чьей кроной они вдвоём обедали, смеясь над какой-то глупостью. Спокойная сосредоточенность Сэны, когда она ассистировала им с Чишией в операционной. Их неспешные прогулки по парку Ёёги всего пару месяцев назад, когда разговоры текли легко и ничто не предвещало беды. Это были обрывки нормальности, мира, в котором человеческая жизнь казалась чем-то само собой разумеющимся и прочным, а не хрупкой нитью, которую можно оборвать одним выстрелом. Теперь этот прежний мир лежал где-то очень далеко, за непроницаемой стеной ужаса.

Мидзуки невольно оперлась плечом на холодный металлический корпус центрифуги, и тяжёлый аппарат с неприятным, скрежещущим звуком сдвинулся на сантиметр по кафельному полу. Звук был негромким, но в гробовой тишине, где слышно было падение пылинки, он прозвучал слишком явно.

Сэна замерла, а затем медленно начала разворачиваться в сторону шума. Её лицо с плотной повязкой было обращено прямо к укрытию Мидзуки, и казалось, что незрячий взгляд сквозь ткань бинтов уже нащупал её в темноте. Мысли метались: нельзя бежать – движение привлечёт верный выстрел лазера, нельзя дышать – звук дыхания теперь казался слишком громким. Она вжалась в щель, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику, а сердце бьётся так громко, что, кажется, его эхо отражается от стен.

И в этот момент Куина, прижатая к стене под консолью, сделала отчаянный шаг. Её рука, дрожа, потянулась вверх, к столешнице соседнего стола. Пальцы нащупали стеклянную поверхность. Она схватила первую попавшуюся пустую пробирку и, не целясь, с силой швырнула её через всю комнату в противоположный угол.

Стекло со звоном разбилось о металлическую раму стеллажа. Сэна отреагировала молниеносно – её тело развернулось на звук с неестественной скоростью, и рука с пистолетом вытянулась, выпустив две пули в место падения пробирки.

Этот момент отвлёк внимание, но также выдал присутствие других. Из-за дальнего вытяжного шкафа, где, казалось, никого не было, послышался подавленный стон – один из двух оставшихся игроков, видимо, не выдержал напряжения. Ещё одна фигура, прятавшаяся за высоким диапроектором, инстинктивно дёрнулась, и штатив от прибора качнулся. Теперь в живых, не считая водящей, оставалось ровно четверо: Мидзуки, Куина и двое незнакомцев, чьё местоположение было частично раскрыто.

Внезапно из динамиков донёсся всё тот же бесстрастный голос:

«Последний раунд. У вас две минуты на смену позиции.»

Последний раунд. Эти слова отозвались в сознании Мидзуки глухим эхом. Всё, что было до этого сжималось теперь в один короткий промежуток времени, в один последний шанс. Мысли неслись обрывками. Две минуты. Куда? Все укрытия уже бессмысленны. Она знает помещение лучше их. Кто она? Почему она здесь? Взгляд автоматически метнулся к фигуре в окровавленном халате. Сэна стояла неподвижно, её голова была слегка наклонена, будто она мысленно уже отмечала последние известные ей звуки, составляя карту в голове.

Нельзя думать об этом сейчас. Нельзя. Надо двигаться. Взгляд скользнул по уже знакомым очертаниям: столы, шкафы, приборы. Всё бесполезно. Она не видит, но слышит всё. Чувствует воздух. Знает планировку. Отчаянная идея начала формироваться на задворках разума. Что, если не пытаться спрятаться от её слуха? Что, если стать частью фона, тем, что она не ожидает услышать, потому что этот звук всегда здесь?

Взгляд Мидзуки упал на массивную, постоянно работавшую до этого момента систему принудительной вентиляции, чьи решётки были вмонтированы в пол у дальней стены. Рядом с ней, почти вплотную, стоял тот самый муляж скелета. Шум вентиляции был монотонным, негромким, но постоянным. Он мог заглушить сдавленное дыхание, мог скрыть шелест одежды.

Она поймала взгляд Куины и едва заметным движением кивнула в сторону решётки. Потом показала на себя, на тень под муляжом, и подняла палец – жест, означавший «тихо» и «ждать». Куина медленно кивнула, понимая, что другого выбора у них нет. Медленно, прижимаясь к стенам и используя любой крупный объект как прикрытие, они начали движение к противоположным концам комнаты, параллельно обходя трупы на полу. Мидзуки – к тени скелета, Куина – к самой решётке вентиляции, за которой гудел мотор. Двое других выживших тоже зашевелились в панике, и их торопливые, неосторожные шаги, звук задеваемой посуды, создавали нужный фон для этого последнего, отчаянного перебега.

Мидзуки присела на корточки, стараясь сделать силуэт как можно меньше. Отсюда она видела и решётку, где должна была скрыться Куина, и центр комнаты, где Сэна всё так же стояла в ожидании следующего сигнала. В голове снова всплыло лицо подруги – не искажённое сосредоточенностью убийцы, а улыбающееся, под кроной вишни. Почему? Снова и снова бился в висках один и тот же неразрешимый вопрос.

Время истекло. Пронзительный, долгий сигнал оповестил о начале последнего раунда. После него наступила абсолютная тишина. Сэна стояла неподвижно несколько секунд. Затем сделала первый шаг – не прежним аккуратным шагом наощупь, а резким движением. Она подняла пистолет и выстрелила в сторону дальнего шкафа, откуда минуту назад донёсся сдавленный кашель. Выстрел, второй. В ответ – короткий вскрик и звук падающего тела. Она даже не стала проверять результат, уже разворачиваясь.

Её движения стали хаотичными и стремительными. Девушка шла зигзагами между столами, иногда внезапно приседая, чтобы провести рукой по полу, проверяя пространство, а затем снова резко выпрямляясь и стреляя на звук – реальный или, казалось, мнимый. Она выпустила очередь в темноту за вытяжным шкафом, и оттуда донёсся стон и грохот падающих инструментов. Теперь в живых, судя по всему, оставались только они.

Мидзуки чувствовала, как каждый выстрел отдаётся внутри неё вибрацией. Она видела, как Сэна движется по комнате, этот хрупкий, знакомый силуэт, превратившийся в машину для убийства. Шаг. Пауза. Поворот головы. Выстрел в пустоту, где, казалось, никого не было. И снова шаг. Она приближалась.

Подруга остановилась буквально в двух метрах от укрытия Куины, у самой решётки вентиляции. Она замерла, слушая. Мидзуки видела, как бледные пальцы Куины, вцепившиеся в металлическую решётку, побелели от напряжения. Сэна медленно начала поворачиваться к этому месту. Мысли в голове Мидзуки остановились. Расчёт, страх, непонимание – всё смялось в один сплошной, инстинктивный порыв. Она не думала о последствиях, не строила планов. Она просто действовала.

Когда Сэна, уже почти полностью развернувшись к решётке, начала поднимать пистолет, прозвучал последний сигнал, оповещающий об окончании последнего раунда. Мидзуки выпрямилась из-за муляжа и, сделав два быстрых, почти бесшумных шага, оказалась прямо за её спиной. Её руки поднялись не для того, чтобы толкнуть или схватить оружие. Одна рука вцепилась в мокрый от крови халат у плеча, чтобы зафиксировать, а другая рванула вверх и в сторону, срывая с головы Сэны ту самую плотную повязку.

Бинты, размотавшись, бесшумно упали на пол. Подруга вздрогнула от неожиданности и резко обернулась, пистолет всё ещё был в её руке, направленный теперь в пустое пространство между ними. И на миг их взгляды встретились.

Мидзуки увидела знакомые глаза. Но в них не было ни удивления, ни злобы, ни даже узнавания. Они были пустыми, стеклянными и невероятно усталыми, как у человека, который очень долго шёл в полной темноте и вдруг вышел на свет, но уже забыл, что это такое. Они смотрели сквозь Мидзуки, в какую-то точку позади неё, и в них не отразилось ровно ничего.

Белое освещение лаборатории казалось теперь неестественно ярким после долгой игры в полумраке и тенях. Где-то с потолка раздался механический щелчок, и тот же бесстрастный голос объявил:

«Игра окончена.»

Мидзуки стояла перед Сэной, всё ещё сжимая в руке скомканный бинт. Сэна не пыталась надеть повязку обратно. Она просто смотрела куда-то мимо, в пространство, её пустой взгляд казался слепым даже без бинта.

– Мидзуки?

– Что… что происходит?

– Ты здесь… как… удобно.

– Почему ты играешь против нас?

Девушка молчала несколько секунд. Внезапно её губы искривились в уродливой, незнакомой ухмылке.

– Ты спрашиваешь, почему? Потому что это единственный способ хоть что-то решить самому.

Она сделала шаг вперёд, и её глаза, наконец, по-настоящему сфокусировались на Мидзуки, полные такой лютой ненависти, что девушка самопроизвольно сделала шаг назад. А Куина, до этого просто наблюдавшая со стороны, встала на ноги и стала медленно приближаться к Сэне со спины.

– Он был прав, чертовски прав в том, насколько правильный выбор я сделала. Такая удача в конце своей никчемной жизни!

Мидзуки бросила на пол бинт и нахмурилась.

– Ты с ума сошла? Сэна, очнись, ты вообще понимаешь где мы находимся? Где ты была всё это время? Я переживала за тебя, искала…

– Ты всё ещё притворяешься хорошенькой? Ты всегда была такой… правильной, – она резко перебила её и раскинула руки в стороны. – Какое лицемерие! Ты просто считала себя выше всего этого! Умнее! Чище! Ты смотрела на меня сверху вниз, когда я начала отдаляться, да? Думала, я просто слабая.

Слёзы гнева выступили у неё на глазах, но она даже не пыталась их смахнуть. Девушка не смолкала ни на секунду, пытаясь высказать всё в свои последние мгновения. Ведь она проиграла и Мидзуки не долго пришлось думать о том, что будет дальше. Сэну убьют. От этого осознания сердце сжалось до боли.

– А Чишия? Он всегда смотрел на тебя. Всегда. Даже когда мы втроём, он ждал твоего мнения, твоего слова. Я для него была просто… тенью рядом с тобой. И ты это знала. Ты этим наслаждалась, своей незаменимостью! Ты мне противна, понимаешь? До тошноты!

Она выкрикивала слова, словно изливая наружу накопившийся за долгое время яд. И в этом потоке ненависти была какая-то искажённая, страшная правда – правда её боли, её ревности, её одиночества, которое копилось и гнило, пока не превратилось в это.

– Да что ты несёшь вообще? – Мидзуки наконец-то разозлилась на весь этот бред. – Ты напридумывала себе всякой чуши вместо того, чтобы нормально поговорить. Зачем ты согласилась в этом участвовать? Тебя же убьют!

– Я ненавижу тебя, – прошипела подруга уже почти беззвучно, и её тело напряглось для броска. – И я заберу тебя с собой!

Она рванулась вперёд, не разжимая пальцев на пистолете, но не для выстрела – чтобы ударить, вцепиться, выцарапать глаза. Однако Куина, замершая в метре от них, среагировала быстрее. Она бросилась вперёд и, обхватив Сэну за плечи и талию, с силой повалила её на спину. Они рухнули на кафель, Куина, тяжело дыша, прижала её к полу, пытаясь зафиксировать руки.

Мидзуки стояла, парализованная этим потоком ненависти. Её рот был приоткрыт, но никакие слова не могли сформироваться. Она хотела сказать, что это не так, что она никогда так не думала, но эти оправдания казались теперь жалкими и пустыми перед лицом такой искренней, выстраданной ненависти.

– Сэна, я… – успела она только начать.

Тонкий красный луч вытянулся сверху, откуда-то из потолочной панели. Он на долю секунды осветил взъерошенные чёрные волосы Сэны и крошечную точку между её бровей. На её лбу мгновенно появилось аккуратное отверстие, из которого не успела даже выступить кровь. Всё напряжение разом ушло из тела. Её широко открытые глаза, ещё секунду назад пылающие ненавистью, застекленели, уставившись в пустоту потолка. Руки обмякли. Тихий, короткий выдох, больше похожий на вздох облегчения мученика, вырвался из её груди и затерялся в гуле вентиляции.

Куина, почувствовав, как тело под ней обмякло, отшатнулась и поднялась на колени. Мидзуки продолжала стоять, не в силах пошевелиться, смотря в эти пустые, уставшие глаза, в которых теперь не было ничего – ни любви, ни ненависти, только безразличный покой. Последние слова Сэны, полные яда и боли, висели в воздухе, не давая сделать вдох. Игра действительно была окончена. Ценой, которую она даже не могла до конца осознать.

Мидзуки медленно, как в тяжёлом сне, опустилась на колени рядом с телом Сэны. Она не видела больше ни Куины, ни вообще чего-либо вокруг. Весь её мир сузился до этого хрупкого силуэта в окровавленном халате. Девушка осторожно приподняла голову подруги и прижала её к своему плечу, обхватив ладонями. Пальцы утонули в коротких чёрных волосах, всё ещё хранящих тепло жизни, которая только что ушла. И только тогда тихие, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу. Они сотрясали её плечи от чувства отчаяния, горя и всепоглощающего чувства вины, которое уже начинало прорастать сквозь шок. Её слёзы капали на макушку Сэны.

Всё это время она искренне полагала, что является хорошей подругой, прикладывая все усилия, чтобы выслушивать Сэну и помогать ей по мере своих возможностей. Однако собственная природная замкнутость и привычная эмоциональная отстранённость, которая в последние недели давала глубокие трещины, словно тонкий лёд под ногами, помешали ей разглядеть всю глубину и спектр чужой боли. Она не смогла распознать отчаянный крик о помощи, звучавший в каждом коротком монологе Сэны о Чишие, в тех странных, навязчивых вопросах, которые раньше казались Мидзуки лишь утомительными и глупыми для взрослого человека. Теперь же становилось ясно: Сэна действительно постепенно теряла опору под ногами, погружаясь в безумие. А виновата ли в этом была она, Мидзуки, своим молчаливым невниманием, холодный и манипулятивный Чишия, сам этот абсурдный и жестокий мир или какая-то иная, потаённая причина – этот вопрос уже повис в воздухе без ответа.

И боль, охватившая теперь Мидзуки, была лишена драматизма и остроты, это была всепоглощающая тяжесть, давившая на грудь и затруднявшая дыхание. Это было не жгучее раскаяние, а тихое, беспросветное осознание собственной слепоты – понимание, что она смотрела, но не видела, слушала, но не слышала. Эта боль была похожа на пепел, медленно оседающий внутри после пожара, который она вовремя не заметила, и теперь от чужой жизни оставалось лишь дымящееся кострище, а на её руках – невидимая, но липкая сажа упущенного шанса помочь.

В этот момент погас свет. Их поглотила абсолютная, непроглядная тьма. Лаборатория, ещё секунду назад освещённая холодными люминесцентными лампами, превратилась в чёрный ящик, наполненный запахами крови, пороха и страха. Рыдания Мидзуки на миг прекратились. Тьма, казалось, вернула ей долю отчаянного сосредоточения. Осторожно уложив голову Сэны на пол, она начала шарить руками по её халату. Пальцы дрожали, натыкаясь на застёжки, складки ткани, твёрдые, неопознанные предметы в карманах. Она искала что угодно – любую зацепку, которая могла бы пролить свет на этот кошмар, на мотивы Сэны, на то, что здесь на самом деле происходило.

– Что ты ищешь? – из темноты донёсся уставший голос Куины. Она всё так же сидела, прислонившись спиной к шкафу.

– Всё, – прошептала Мидзуки, и её пальцы нащупали в глубоком кармане что-то маленькое и холодное. Она вытащила объект, но в темноте невозможно было разглядеть, что это. – Любую ниточку. Она что-то знала. Больше, чем говорила.

– Она ненавидела тебя. За что?

Мидзуки замолчала, сжимая в руке находку. Прямо сейчас эта ненависть, обрушившаяся на неё, казалась невыносимой правдой. Правдой, которая разбивала всё, что она считала настоящим в их дружбе.

– Я не знаю. И не понимаю. Я не хотела… я никогда не думала…

– Здесь никто ничего не думал, Мидзуки, – перебила её Куина, и в её тоне прозвучала горькая, беспомощная резкость. – Мы все просто пытались выжить. Каждый как умел. Она… выбрала свой способ. И заплатила за него.

В темноте послышался звук, будто Куина провела рукой по лицу.

– Пойдём.

Мидзуки кивнула, хотя знала, что подруга не видит. Она сжала в ладони холодный предмет из кармана Сэны и, нащупав её уже остывающую руку, ненадолго сжала её.

– Прости меня, прошу, – прошептала она так тихо, что, возможно, это услышала только тьма.

***

Короткий стук в дверь. Ноги Мидзуки предательски подрагивали, помня каждый сантиметр этого помещения, каждую деталь того, что случилось здесь несколько дней назад. Теплое прикосновение ладони Куины, ее пальцы, мягко сжавшие ее собственные, вернули ощущение твердой почвы под ногами. Подруга предлагала сходить одной, но Мидзуки твердо решила – она не будет прятаться по углам всякий раз, когда нужно будет приносить Шляпнику новую карту.

Дверь распахнулась, открыв фигуру невысокого парня в небрежно расстегнутой рубашке. Его бесстрастное, слегка мрачноватое лицо было привычной маской этого места. Куина, не произнося ни слова, подняла карту, и тот молча отступил вглубь приглушенного света, приглашая войти. В просторном зале за длинным столом, подобно теням, восседали исполнители Пляжа, а Шляпник неспешно расхаживал вокруг, словно хищник, обнюхивающий границы своей территории.

– Какие гости, – раздался лишенный тепла голос. – С какой целью?

Мидзуки инстинктивно отшатнулась на полшага, но Куина взяла всю инициативу на себя.

– Карта. Дубликат.

Шляпник остановился, его взгляд на миг задержался на картонке в руках Куины. Затем он лишь тихо хмыкнул, и в этом звуке прозвучало разочарование, досада и легкое презрение.

– Жаль…

Он снова заговорил, ведя какой-то свой монолог, слова которого Мидзуки пропускала мимо ушей, растворяясь в напряженной тишине зала. Куина положила карту на полированную поверхность стола, твердо взяла подругу за локоть и развернула к выходу. И в этот момент взгляд Мидзуки, поднявшись, наткнулся на Чишию. Он сидел ближе всех к Шляпнику, и его глаза, прямо как в тот день, неотрывно следили за ней. Что-то остро кольнуло внутри, болезненный спазм воспоминания, но девушка лишь глубже вдохнула, распрямила плечи и вышла из помещения спокойным шагом, не обернувшись ни разу.

Звук закрывающейся за спиной двери отрезал их от того напряженного пространства, оставив в коридоре лишь тишину, нарушаемую их собственными шагами.

– Чишия – настоящий гад, это невыносимо, – тихо проговорила Куина. – После всего, что он натворил, сидит с таким невозмутимым лицом. Он хоть пытался с тобой поговорить?

– Зачем? – ответила Мидзуки, и её голос прозвучал бесцветно, словно она спрашивала о чём-то совершенно незначительном.

Куина перевела на неё настойчивый, изучающий взгляд.

– Вы же раньше, вроде бы, были в достаточно хороших отношениях. А тут... такое.

Мидзуки молча продолжала идти вперёд, глядя себе под ноги на серые плиты пола. Стоило ей снова выйти из относительной безопасности своего номера, как дни мгновенно наполнились новой, тяжёлой насыщенностью. Но это была не та полнота жизни, о которой обычно мечтают, здесь даже мысли о спокойном вечере или простых домашних заботах казались чем-то из другой, недостижимой реальности. Здесь снова, неотступно, как тень, следовали за тобой жестокость и смерть.

– Куина, – внезапно произнесла Мидзуки.

– Да?

Девушка остановилась посреди пустынного коридора. В её сознании, наконец, начали сдвигаться тяжёлые, заржавевшие шестерёнки, и ей внезапно, почти до физической тошноты, надоело терпеть всё, что с ней происходит, вечно подстраиваясь и плясать под чужую дудку. Так уж вышло, что всю свою жизнь она существовала в рамках чужих ожиданий и оценок, молча ютясь в отведённом ей углу. Но сейчас, вопреки всему, внутри нарастало странное, необъяснимое умиротворение, рождённое от этого внезапного проблеска ясности и решимости.

– Ты можешь для меня кое-что сделать? – спросила Мидзуки, посмотрев подруге прямо в глаза со странной, сосредоточенной серьёзностью.

– Конечно, говори, – Куина тут же остановилась напротив, внимательно слушая.

Мидзуки слегка нахмурила брови, будто обдумывая формулировки для внезапно сложившегося в голове плана.

– Мне нужно, чтобы ты продолжила взаимодействовать с Чишией. Общайся с ним, прогуливайся, или делай что вы там обычно делаете. Как прежде.

Подруга медленно откинула голову, и на её лице отразилось неподдельное недоумение.

– У тебя всё хорошо?

Уголок губ Мидзуки вытянулись в едва уловимой усмешке.

– Да, вполне. Лучше, чем было.

Подруга отвела взгляд, устремив его куда-то в пространство за перилами балкона, обрамлявшего длинный коридор. Оттуда, снизу, с двух или трёх этажей, доносились бессвязные, громкие крики и пьяные песни очередной разгулявшейся компании. Куина молчала, слушая этот шум, и её лицо постепенно утратило выражение сомнения, становясь задумчивым и расчётливым. Прошло несколько долгих минут, прежде чем она снова перевела взгляд на Мидзуки, прищурилась, как бы пытаясь разглядеть в ней что-то скрытое, и наконец, коротко кивнула.

– Ладно. Я так полагаю, ты что-то задумала. И даже если я сейчас спрошу зачем тебе всё это – ты не ответишь?

– Всё верно.

Они ещё мгновение стояли, молча глядя друг другу в глаза, затем Куина завела руку за голову, привычным жестом пригладила дреды и слегка кивнула, будто принимая правила этой новой игры.

– Спасибо, – тихо сказала Мидзуки.

Они направились дальше по длинному, слабо освещённому коридору, но не успели отойти и на десяток шагов от массивной двери зала переговоров, как за их спинами дверь снова открылась, и оттуда стал доноситься приглушённый гул голосов, смешавшийся со звуками выходящих людей. Мидзуки и Куина молча переглянулись, и без лишних слов ускорили шаг. Подруга, казалось, собиралась что-то сказать, но её слова застряли в горле, когда прямо за их спинами, в пространстве коридора, раздался спокойный и неожиданно знакомый голос:

– Мидзуки.

Она остановилась, развернувшись с выражением полного недоумения на лице. В их сторону неторопливо двигался Чишия. Куина инстинктивно напряглась, пальцы её рук непроизвольно сжались в кулаки, но, видимо, вспомнив о согласии, данном всего минуту назад, она с усилием разжала их. Мидзуки скользнула взглядом по её расслабляющимся рукам, затем перевела его на сдержанное лицо подруги, и наконец – на приближающуюся фигуру мужчины.

– Ты что-то хотел?

– Да, – ответил Чишия, его взгляд на мгновение задержался на Куине, а затем медленно, оценивающе, вернулся к Мидзуки.

Ей на секунду показалось, что он изучает их, ища на одежде или открытых участках кожи какие-либо следы – повреждения, грязь, намёки на недавние испытания. Однако кроме аккуратного пластыря на переносице Мидзуки, никаких видимых следов не оставалось.

– Поговорить, – произнёс он спокойно, это простое слово прозвучало как самое неожиданное, что мужчина мог предложить.

Девушки молча переглянулись. Куина, уловив тончайший намёк в глазах подруги, положила ей на плечо тёплую, слегка ободряющую ладонь, а затем, сославшись на усталость и необходимость отдохнуть, коротко попрощалась и зашагала в сторону своего номера. Чишия и Мидзуки проводили её взглядом, пока звук её шагов не затих вдали. Странное молчание повисло в пространстве. Чтобы разрядить его, Мидзуки, почти не думая, резко выдавила из себя:

– Сэна умерла.

Чишия медленно перевёл на неё взгляд, и лишь один край его брови чуть приподнялся, выражая скорее любопытство, чем удивление.

– Вы были на одной игре?

– Да… если это можно так назвать, – голос Мидзуки дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – Ты же хотел о чём-то поговорить. Мне нужно сменить, – она указала на пластырь на носу. – Подождёшь или пойдёшь со мной?

Чишия не ответил сразу, его взгляд был отстранённым, будто он оценивал не её слова, а саму ситуацию, раскладывая возможные варианты в уме. Затем он едва заметно кивнул, соглашаясь, и жестом предложил идти вперёд.

Они двинулись по коридору в сторону её номера. Мидзуки чувствовала его присутствие рядом, такое же неизменно давящее. Ей хотелось обернуться, проверить его выражение лица, но она сдерживала себя, уставившись куда-то вперёд. Стены коридора, обычно безликие и скучные, сейчас казались особенно серыми и бесконечными.

Открыв дверь и войдя в номер, Мидзуки щелкнула выключателем, и мягкий свет настольной лампы разлился по небольшому пространству, отбрасывая на стены длинные тени. Не задерживаясь, она направилась прямо в ванную комнату, чувствуя на коже прилипшую пыль и усталость дня. В прохладной тишине она сняла с себя майку и шорты, одолженные у Куины ещё днём, ведь свою старую одежду она выбросила, пытаясь таким жестом отрезать прошлое. Взгляд скользнул по узкой полке у раковины, где аккуратно лежали сложенные майка и шорты Чишии, те самые, в которых она провела долгие дни взаперти.

Прикасаться к ним сейчас, а тем более надевать, не было ни малейшего желания, напротив, возник резкий импульс выбросить и это следом за своей одеждой, чтобы ничего не напоминало. Вместо этого её внимание привлёк висящий на крючке чёрный купальник, принесённый той же Куиной. Мысль о том, сколько подруга делает для неё просто так, без условий, на миг согрела изнутри, вызвав желание как-то отблагодарить её, но возможность лишний раз выйти в город сейчас отсутствовала, да и рисковать подобным образом не имело смысла.

Она быстро приняла душ, позволив тёплой воде смыть с кожи напряжение, но не мысли. Обернувшись в полотенце, она надела купальник, ощущая непривычную свободу движений, затем аккуратно обработала и заменила пластырь на переносице. Закончив, Мидзуки подняла взгляд и встретилась с собственным отражением в зеркале. Лицо, которое смотрело на неё, было почти чистым – синяки пожелтели и сошли, мелкие ссадины затянулись. Но в глубине глаз, которые она так хорошо знала, теперь зияла пустота. Девушка долго вглядывалась в это отражение, пытаясь узнать себя, но та, что смотрела из зеркала, казалась абсолютно чужой.

Глубоко вздохнув, Мидзуки собралась с мыслями и вышла из ванной комнаты, направляясь к небольшому столу, где стояла пластиковая бутылка с водой. Эту воду она взяла у Анн, предпочитая не рисковать и быть уверенной, что её не отравили и не подмешали ничего лишнего. Чишия, вместо того чтобы расположиться в своём привычном кресле, неподвижно стоял у окна, его силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмного стекла, за которым лежал безжизненный, погружённый в ночь город.

Мидзуки открутила крышку и поднесла бутылку к губам, но не успела сделать и глотка, как подавилась от неожиданности его слов, произнесённых лишённым эмоций тоном:

– Ты всё ещё злишься на меня?

Девушка замерла, на мгновение полностью потеряв дар речи от такой прямой и неожиданной формулировки вопроса. Чишия медленно развернулся к ней, и его взгляд скользнул по её фигуре, одетой лишь в купальник и шаль. Под этим взглядом Мидзуки почувствовала острую неловкость и инстинктивно плотнее запахнула тонкую ткань на плечах.

– Ты за этим пришёл? Чтобы узнать, как я к тебе отношусь?

– Нет. Не за этим, – ответил он, не меняя выражения лица.

Мидзуки опустилась на стул у стола, положила ногу на ногу, стараясь придать позе собранность и скрыть лёгкую, предательскую дрожь, пробежавшую по телу. Простила ли она его на самом деле? Скорее нет, чем да. Однако в этом мире наживать себе новых врагов и терять потенциально полезных союзников из-за личных обид и недосказанностей было глупостью.

– Тогда зачем? – её голос прозвучал устало. – Я понимаю, что тебе было совершенно плевать на жизнь Сэны, но если честно, я сейчас совсем не в духе, чтобы обсуждать что-то глобальное или стратегическое, – Мидзуки снова сделала небольшой глоток воды, чувствуя, как прохладная жидкость слегка смягчает сухость в горле. – Она всё-таки была моей подругой.

– Что за игра была?

Он даже не попытался отрицать своё равнодушие. Мужчина наконец отступил от окна и опустился в кресло, приняв расслабленную, но внимательную позу. Они оказались на значительном расстоянии друг от друга, по разным углам комнаты, разделённые пространством, заполненным полумраком и тишиной. Мидзуки чувствовала лёгкую, но навязчивую нервозность и не могла понять, был ли это отголосок пережитого шока или же просто воздействие его подавляющего присутствия. За спиной горела лампа, и её свет падал вперёд, чётко вырисовывая контур фигуры девушки и отбрасывая удлинённую тень, которая накрывала сидящего напротив Чишию. Она видела его лицо отчётливо, в то время как её собственное, должно быть, было для него скрыто в свете и полутьме. Она надеялась, что он не заметит лёгкой, непроизвольной дрожи в её пальцах, сжимавших бутылку.

– Прятки, – наконец выдохнула она. – В большой лаборатории. Водящий был со связанными глазами.

– Понятно, – кивнул Чишия, его мысли уже анализировали информацию. – Значит, нужно было соблюдать абсолютную тишину и не попадаться под руку. Сэна, видимо, не выдержала напряжения и выдала себя?

Мидзуки сделала паузу, собираясь с силами для главного сообщения. Она изначально сомневалась, стоит ли раскрывать ему истинную роль Сэны, но внутренний расчёт подсказывал, что разбираться в произошедшем вдвоём будет легче, чем в одиночку.

– Она была водящей, – тихо произнесла она.

Чишия резко поднял голову, и на его обычно бесстрастном лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, заставившее бровь резко уйти вверх. Но почти сразу же он расслабился и откинулся на спинку кресла, приняв прежнюю, слегка отстранённую позу.

– Как интересно, – пробормотал он скорее для себя. – Это логично, что у игр есть создатели и те, кто контролирует процесс. Водящие на игре пятерки пик тоже были обычными игроками, а значит, их целенаправленно вербуют.

– Но вот как туда попала именно Сэна…

Мидзуки опустила подбородок на ладонь, опершись локтем о поверхность стола. Она выплакала все свои слёзы по подруге ещё там, на холодном полу игровой арены, поэтому теперь могла говорить об этом с неестественным для ситуации спокойствием. Глубоко внутри жило настойчивое желание во всём разобраться, понять, что именно подтолкнуло Сэну ввязаться в эту смертельную авантюру, возможно, это знание принесло бы ей хоть какое-то подобие успокоения и прояснило бы запутанные мотивы подруги.

– Её завербовали прямо на Пляже, ты так думаешь? – спросила она, переводя взгляд на Чишию.

Тот не сводил с неё глаз, внимательно изучая её очерченный светом силуэт.

– Скорее всего, да, – ответил он после короткой паузы. – Хотя она формально не принадлежала ни к одной из групп – ни к исполнителям, ни к военным, ни даже к тем, кто предпочитал сбежать. Однако её часто можно было видеть рядом с Масато.

– Ну уж в его гениальность я не верю, – со злобной усмешкой проговорила Мидзуки, непроизвольно сжимая кулак свободной руки при воспоминании о этом человеке.

– Нет, не он, – подтвердил Чишия. – Но тот, кто это сделал, почти наверняка находится сейчас среди нас, на Пляже.

– Почему ты так в этом уверен?

У Мидзуки начало слегка перехватывать дыхание, в горле встал неприятный, сжимающий ком. Она аккуратно провела ладонью по шее, пытаясь ослабить это ощущение, и снова сделала несколько глотков воды, но это не принесло облегчения. Внезапно, без слов, она резко встала и направилась к окну, возле которого сидел Чишия. Он молча проводил её взглядом, не задавая вопросов, лишь внимательно наблюдая.

– Мне нехорошо, нужно впустить немного воздуха…

Но плотная ткань штор не поддавалась, запуталась в кольцах, и её пальцы, ставшие неуклюжими от нарастающей внутренней дрожи, лишь бестолково дергали её. Знакомая паника начала медленно подниматься изнутри, заглушая все логические мысли и притупляя движения. Внезапно на её плечо опустилось чужое прикосновение – осторожное, но абсолютно неожиданное. Мидзуки резко развернулась и с силой ударила по этой руке, отбрасывая её от себя, и сама запуталась в свисающей шали и складках шторы.

Чишия стоял за её спиной, на его лице на мгновение мелькнуло недоумение, но он тут же всё понял и без лишних слов сделал шаг назад, отдаляясь на безопасное расстояние. Девушка, едва переводя дыхание, снова схватилась за ткань и дёрнула её с такой силой, что штора сорвалась с нескольких петель, открывая стекло. Она нащупала ручку, повернула её, распахнула створку и, почти падая вперёд, уперлась руками в холодный подоконник, жадно вдыхая сырой ночной воздух. Теперь любое прикосновение, даже мимолётное и безобидное, вызывало в её теле немедленную, животную реакцию отторжения и острого физического отвращения.

Она стояла, опершись о подоконник, и глубокие, неровные вдохи постепенно замедлялись, выравниваясь в такт легкому ветерку с улицы. За её спиной царила полная тишина – Чишия не двигался и не произносил ни слова, открывая ей пространство и время. Только когда плечи перестали судорожно вздрагивать, его голос прозвучал сзади, нарочито спокойный и лишённый какой-либо угрозы:

– Я не трону тебя.

Мидзуки не ответила. Она смотрела в темноту за окном, пальцы всё ещё впивались в пластиковый выступ подоконника так, что суставы побелели. Внутри, под слоем отвращения, клокотала унизительная ярость на себя, на свою слабость, на это тело, которое теперь предавало её при каждом нежданном контакте.

– Вербовать здесь могли бы многие, – наконец сказала она, не оборачиваясь и переводя тему. – Но нужен был кто-то, кто умеет находить слабые места. Кто видит страх и умеет им пользоваться. Как ты.

Она услышала, как он слегка сместил вес с ноги на ногу.

– Ты считаешь, что это я?

– Нет, – Мидзуки наконец оторвалась от окна и медленно повернулась к нему, всё ещё держась на почтительном расстоянии. Её лицо в полутьме казалось бледным.

– Но ты знаешь, как здесь всё устроено. Ты видишь связи. Ты бы мог вычислить кто. И зачем.

Он молча смотрел на неё, и в его глазах, пойманных отблеском уличного света, мелькнуло что-то, похожее на одобрение – не эмоциональное, а чисто интеллектуальное.

– Возможно, – наконец согласился Чишия. – Но для этого нужна информация. Вся, что у тебя есть. И равноценный обмен. Я всё-таки пришёл по-другому поводу.

Мидзуки кивнула, это был не благодарный, а деловой, расчётливый жест. Страх ещё не отпустил её полностью – он сидел глубоко в мышцах, ледяным комом под рёбрами. Но теперь его вытесняло нечто иное: целеустремлённое желание докопаться до сути. Пусть даже с помощью того, кому она уже не особо доверяла.

– Хорошо, – тихо сказала она. – Дай мне пять минут.

Чишия молча кивнул. Девушка снова повернулась к раскрытому окну, вбирая полной грудью прохладный воздух. Она медленно сжала ладони в кулаки, ощущая, как нарастает беспомощное раздражение ко всему – к этой внезапной слабости, к собственному телу, которое теперь предавало её самым ожидаемым образом, к мозгу, который отключал логику в самый критический момент.

– Как давно у тебя это? – его вопрос прозвучал неожиданно.

Чишия без спешки подошёл к окну и встал рядом с ней, также устремив взгляд в тёмную даль. Он не был слишком близко, не нарушил её личное пространство, не стал давить – мужчина знал о её проблеме уже достаточно давно, но никогда до этого не спрашивал и не пытался вникнуть в детали. В те моменты, когда ей становилось невыносимо, он никогда не делал на этом акцента, и за это Мидзуки была ему по-своему благодарна.

Первым порывом было огрызнуться, спросить, насколько это вообще важно сейчас, но она вдруг осознала, что этот человек никогда раньше не проявлял интереса к её жизни и не вникал ни во что, что было связано лично с ней. Да и на душе сейчас лежала такая горечь, что впервые за долгое время появилось желание выговориться хоть кому-нибудь. За всю свою жизнь она привыкла держать свои проблемы глубоко внутри – ни родители, ни друзья, никто не слышал от неё жалоб или откровений. Единственным исключением был специалист.

Ни Сэна, ни даже Куина не подходили на роль слушателей и дело было не только в её привычке к молчанию, но и в том, что пустые утешения и слова о том, что «всё будет хорошо», вызывали лишь раздражение. Но Чишия такого точно не скажет. Возможно, вообще больше не вернётся к этой теме, однако он был единственным, кто мог отреагировать без притворной жалости, с холодной объективностью. Мидзуки не стала отгораживаться, она просто тихо вздохнула и сказала:

– Насколько глубоко ты хочешь это обсудить?

– А насколько это возможно?

Девушка подняла взгляд и встретилась с его глазами. Несмотря на свет настольной лампы, здесь, у окна, царил полумрак, и единственным источником освещения была луна, которая падала через стекло, окрашивая его светлые пряди в холодный, почти серебристый оттенок. Она снова отвела глаза в сторону, устремив их в тёмный городской пейзаж, и её голос приобрёл размеренную, отстранённую интонацию, как будто она говорила о постороннем человеке.

– Меня всю жизнь сопровождало это состояние, но официальный диагноз «биполярное аффективное расстройство» поставили только в двадцать лет. С того дня не было ни одного дня, когда бы я не принимала таблетки. До попадания сюда, разумеется.

Она сделала паузу, прислушиваясь к тишине за окном и к его молчанию рядом.

– Здесь, естественно, доступа к лекарствам нет. Организм отвыкал тяжело. Первые дни были похожи на ломку – тремор, бессонница, панические атаки. Потом стало… фоновым. Как низкочастотный гул, иногда он стихает, иногда нарастает до звона в ушах. То, что произошло сейчас, это один из классических триггеров. Резкое чувство потери контроля, необоснованный страх и удушье. Раньше, в нормальном мире, я бы просто приняла дополнительную дозу и легла спать. Здесь же остаётся только ждать, пока волна не отступит сама.

Она посмотрела на свои руки, всё ещё вцепившиеся в подоконник.

– Вот так глубоко, – закончила она, и в её голосе впервые за вечер прозвучала не горечь. – Довольно скучная и неприглядная механика. Теперь ты знаешь.

Чишия молчал, его лицо в лунном свете было непроницаемым. Он не поспешил с ответом, не попытался ни утешить, ни дать совет. Эта пауза не была неловкой – она была заполнена почти физически ощутимым процессом анализа.

– Контроль, – наконец произнёс он. – Ты говоришь о потере контроля как о триггере. Но здесь, в этом месте, контроль – это иллюзия для всех. Даже для тех, кто думает, что держит нити.

Чишия слегка повернулся к ней, и его глаза, поймав лунный блик, на мгновение утратили обычную ледяную отстранённость.

– Твоя… механика, как ты её назвала, не делает тебя уязвимее других. Она лишь делает твои реакции более предсказуемыми для тебя самой. А предсказуемость, при должном понимании, можно превратить в инструмент. В оружие.

Он сделал небольшую паузу.

– Ты сказала, что организм отвыкал тяжело. Но он отвык. Адаптировался. Значит, твоя психика уже научилась существовать без химического костыля. Это не слабость. Это доказательство устойчивости. Паническая атака – это сбой системы в момент перегрузки. Но сбой можно предвидеть. А если можно предвидеть, значит можно подготовиться. Что ты делаешь, когда чувствуешь, что «гул» начинает нарастать? Кроме как ждать, пока не отступит.

Мидзуки нахмурилась. Он говорил о её расстройстве не как о болезни, а как о… тактической особенности. Это было так чудовищно цинично, что граничило с откровением.

– В «нормальной» жизни: таблетка, изоляция, сон. Здесь изоляция недоступна, а сон приходит только от изнеможения. Остаётся дыхание. Концентрация на чём-то внешнем, материальном. На ощущении холодного подоконника под руками. На счёте. На стрельбе, которая теперь недоступна...

Она посмотрела на него, пытаясь понять, к чему он ведёт.

– Это не оружие, Чишия. Это просто попытка не сойти с ума. Базовая самопомощь, которой меня научил врач.

– Значит, твой протокол работает, хоть и криво. Теперь его нужно не просто применять, а развивать. Если триггер – потеря контроля, то ответом должен стать не поиск иллюзии контроля, а осознанный отказ от него в момент атаки.

– Что? – её голос прозвучал с искренним недоумением.

– Ты пытаешься усилием воли вернуть себе то, что ускользнуло, – объяснил Чишия. – Это создаёт внутренний конфликт, который только подливает масла в огонь. Вместо этого попробуй принять факт, что контроль сейчас отсутствует. Смирись с этим. Разреши своему телу дрожать, а сердцу – бешено колотиться. Не борись с паникой. Наблюдай за ней. Это твой внутренний погодный фронт, а не враг. Пока ты пытаешься его остановить, ты тратишь все ресурсы на безнадёжное сражение. Если же ты признаешь его существование и просто переждёшь бурю, сохранив хотя бы часть сил – это уже тактическая победа.

Он помолчал, позволяя ей обдумать.

– В следующий раз, вместо того чтобы пытаться открыть окно, которое не поддаётся, просто обопрись о стену и дыши, понимая, что это тебя не убьёт и что нужно просто переждать. Всё остальное – второстепенно.

Они несколько секунд молча смотрели друг другу в глаза, и тишина между ними наполнилась целым спектром невысказанных вопросов. Мидзуки находилась в полном недоумении от его слов: сегодня Чишия был на удивление разговорчив, не проигнорировал её состояние, а дал развёрнутый, почти что практический совет, что абсолютно не соответствовало его привычной сдержанной манере. В голове девушки мелькнула мысль, что таким образом он просто пытается вернуть себе полезного союзника и восстановить прежние рабочие отношения, но она тут же отмела эту простую идею, приписав его действиям более сложный, стратегический мотив.

Однако сейчас в его взгляде не читалось привычной лёгкой усмешки или ледяной отстранённости, он смотрел на неё просто – внимательно, но без явной цели или расчёта. Мидзуки на мгновение показалось, будто в глубине его глаз появился неуловимый оттенок чего-то, похожего на теплоту или просто человеческое участие, но то ли сам Чишия, осознав это, отвел взгляд в сторону, то ли её собственное восприятие, уставшее и измученное, приписывало ему те качества, которых ей в тот момент так отчаянно хотелось увидеть.

– Как ты думаешь, были ли у Сэны другие подобные Масато контакты? Кто-то, кто проявлял к ней нестандартный интерес? Не обязательно открытый.

Мгновенная смена темы была настолько резкой и бесцеремонной, что на секунду выбила Мидзуки из колеи. Но в этой резкости тоже был свой смысл – он давал ей понять, что личная тема закрыта, границы восстановлены, и теперь они снова находятся на нейтральной, рабочей территории. Это было одновременно и отстранение, и своеобразная любезность: он не стал копать глубже, уважая её уязвимость, которую сам же и обнажил. Она медленно кивнула, собираясь с мыслями, и почувствовала, как странное напряжение в плечах начинает понемногу спадать.

– Нет, я ничего такого не помню… – Мидзуки запнулась, и её взгляд, блуждавший в воспоминаниях, внезапно остановился. Она резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнуло осознание. – Точно! Я же нашла кое-что в её кармане, когда… когда всё уже закончилось.

– Обшарила труп подруги? – в его голосе прозвучала та самая привычная усмешка.

Мидзуки ничего не ответила, лишь цыкнула языком и направилась в ванную комнату, где оставила свою старую одежду. Она быстро перебрала складки ткани и нащупала в одном из карманов небольшой предмет. Вернувшись в комнату, она протянула Чишие странный ключ, теперь отчётливо видный в свете настольной лампы.

– Есть мысли? – спросила она, наблюдая за его реакцией. – Учитывая, что все замки в номерах отеля давно залиты суперклеем. Для чего вообще мог понадобиться ключ?

Чишия молча протянул ладонь. Мидзуки на мгновение заколебалась, пальцы слегка сжались вокруг металла, но затем она всё же положила находку на его руку. Он поднёс ключ к источнику света, медленно поворачивая его, изучая каждый миллиметр поверхности, каждую потёртость и царапину.

– Это ключ от номера, – наконец произнёс мужчина.

Он опустил руку, но не отдавал ключ, зажав его в кулаке.

– Она говорила о каком-то человеке, что он был прав, что-то про власть над последними решениями… Знаешь, это очень похоже на то, что говорил мне Хикару незадолго до своего исчезновения.

Мидзуки почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Значит ли это, что он пытался переманить меня на сторону тех, кто управляет всем здесь? Кто организует игры? Понятное дело, почему я его больше не видела после того разговора…

Чишия медленно поднял на неё взгляд, и в его глазах читалась сосредоточенность. Это было то самое чувство, которое возникает, когда ты нечаянно задеваешь край паутины и понимаешь, что она ведёт куда-то в самую тёмную глубь.

– Не на сторону, – поправил он её. – Он, вероятно, пытался сделать тебя активным участником, а сам, скорее всего, занимает куда более высокую позицию в этой иерархии. И если Сэну действительно завербовали здесь, среди нас, то таких, как она, может быть уже десятки.

– Легко посеять смуту в таком обществе.

Чишия молча кивнул в ответ, подтверждая её догадку. Девушка протянула руку, ожидая, что он вернёт ключ, но мужчина лишь перевёл на неё взгляд, и в уголке его рта вытянулась лёгкая, едва уловимая усмешка.

– Ну конечно, ты его не отдашь, – сказала она, выгнув бровь и скрестив руки на груди в позе, сочетающей досаду и ожидание.

– Не отдам.

– Тебе повезло, что у меня отобрали оружие, – заметила Мидзуки без особой угрозы в голосе.

– Ты бы не выстрелила.

На её губах мелькнула тень улыбки, лишённой веселья.

– Как минимум, это добавило бы мне влияния. И почему ты в этом так уверен?

Мужчина медленно убрал руки в карманы кофты, и они снова на несколько секунд замерли, молча изучая друг друга.

– У меня есть несколько предположений насчёт этой находки, но их необходимо проверить, – наконец произнёс Чишия, разрывая паузу. – Информация, не подкреплённая фактами, бесполезна.

Не спеша, он повернулся и направился к двери размеренным, бесшумным шагом. Мидзуки осталась стоять у стола, наблюдая за его удаляющейся спиной. Она не чувствовала сильного разочарования от потери ключа, внутри, напротив, зрело странное, интуитивное убеждение, что передать его Чишие было правильным решением. Он вряд ли станет действовать в одиночку – ему потребуется её информация, её перспектива. Иначе зачем ему было восстанавливать с ней контакт? Он всегда видел ситуацию на несколько шагов вперёд, и в его положении исполнителя Пляжа было куда больше возможностей для сбора сведений. Быть рядом с ним сейчас казалось стратегически верным ходом.

– Погоди, – её голос остановил его уже у самого порога. – О чём ты изначально хотел поговорить? Ты же пришёл с конкретной целью.

Он остановился, положив ладонь на металлическую ручку, но не оборачиваясь.

– Позже обсудим, – его ответ прозвучал окончательно, оставляя тему закрытой. Он потянул дверь на себя и, уже выходя в тёмный коридор, бросил через плечо: – Завтра после игры зайду. Спокойной ночи, Мидзуки.

– Спокойной ночи, Чишия, – тихо ответила она.

Мужчина посмотрел на неё в последний раз и закрыл дверь. Мидзуки ещё несколько секунд стояла неподвижно посреди комнаты, затем обхватила себя за плечи, будто внезапно почувствовав холод. Её взгляд снова упал на окно, на сдернутую и беспомощно свисающую штору. Она вздохнула, подняла стул и начала возвращать ткань на петли, погружаясь в монотонную работу, которая позволяла не думать ни о чём.

Мой тгк: https://t.me/artelstrokТам есть ссылка на анонимный чат ☺️