Между прошлым и настоящим

Прошли несколько дней с момента их приезда в поместье, и Моника постепенно втягивалась в ритм этого места. Утреннее солнце лениво пробивалось сквозь высокие ветви деревьев, обволакивая сад мягким светом, и она с каждым днем все меньше чувствовала себя чужой. Воздух здесь был свежий, наполненный ароматами цветов и влажной земли, и этот запах словно впитывался в ее кожу, успокаивая мысли и позволяя сосредоточиться.

Каждое утро, еще до того как кто-либо просыпался, она тихо спускалась в сад. Беря с собой мольберт, краски и кисти, она устраивалась на любимом месте у старой яблони или на краю пруда. В эти часы мир казался только ее и ее искусству — тихим, безмятежным, почти волшебным. Легкое шуршание листвы, пение птиц и далекий звон воды в фонтане становились фоном для работы над конкурсной композицией.

С каждым днем кисть двигалась увереннее, линии и цвета приобретали форму, а в самом процессе она находила необычайное удовольствие. Сад становился ее убежищем, пространством, где можно было забыть о сложностях и страстях, которые таились в доме. И даже мысли о Райане, что еще недавно занимали все ее внимание, постепенно растворялись в мягкой утренней тишине и свежести весеннего воздуха.

Проходили дни, наполненные этим тихим ритуалом — солнце поднималось все выше, затем мягко опускалось за горизонт, оставляя на траве длинные тени деревьев. Моника уходила в сад снова и снова, словно в маленькое путешествие по миру своих идей, наслаждаясь каждым штрихом, каждым смешением красок, каждым моментом, когда могла полностью отдаться своему творчеству.

С каждым таким утром она все больше чувствовала себя частью этого места, частью его тишины, его света и его красоты, и даже семья Райана, кажется, становилась чуть ближе, хотя их присутствие оставалось едва заметным, тихим и уважительным. Сад был ее миром, и в нем она училась находить гармонию не только в картинах, но и в собственных мыслях и чувствах.

— Так вы хотите стать художницей? — голос Генри прервал ее, мягкий, но с любопытством.

Моника на мгновение замерла, закрывая работу, и медленно встала, слегка смущаясь:— Да нет... это всего лишь школьное задание, не более.

Он склонился к мольберту, внимательно разглядывая наброски, и сказал с легкой улыбкой:— По-моему, у вас получается совсем неплохо.

Моника почувствовала, как что-то теплое разлилось внутри. Его взгляд был доброжелательным, оценочным, но без малейшей насмешки. Она кивнула, чуть улыбнувшись в ответ, и вновь посмотрела на свои краски, будто хотела найти в них уверенность, которую только что подметил Генри.

— Спасибо, — чуть смущенно сказала Моника. — Но это так... не слишком серьезно. На этом в будущем не особо заработаешь.

Генри улыбнулся, как будто поймал в её словах вызов, и его голос наполнился воодушевлением:— Знаешь, именно такой подход и делает настоящих художников. Не важно, будут ли за это платить сейчас — важно, что ты вкладываешь душу и видишь, как это растет внутри тебя. Поверь, если будешь продолжать в том же духе, мир сам найдет способ оценить твоё мастерство.

Моника слегка нахмурилась, обдумывая его слова, и, не заметив как, снова потянулась к кистям. Внутри возникло странное чувство — смесь легкой тревоги и вдохновения, будто кто-то тихо, но уверенно подталкивал её вперед.

— Многие, например, — продолжил Генри, слегка наклонившись к ней, — ждали, что Райан станет юристом или экономистом. Его семья была уверена, что это «правильный путь». Но он выбрал IT, что для них считалось почти бунтом. И, знаешь, он добился успеха именно потому, что слушал себя, а не чужие ожидания.

Моника усмехнулась, снова садясь на своё место и закутавшись в плед.— И почему? — спросила она, слегка играя с кистью.

Генри улыбнулся, словно предугадывая её вопрос:— Потому что иногда, чтобы создавать что-то своё, нужно идти против течения. Иногда — и это касается не только искусства — надо слушать только себя.

Моника на мгновение задумалась, наблюдая, как солнечные лучи скользят по листам её работы, и почувствовала, что слова Генри как будто открыли перед ней дверь, через которую можно пройти только смелым.

Генри, присаживаясь с тростью рядом, осторожно продолжил:

— На фоне фамильных особняков, адвокатских кабинетов с пыльными стеллажами и старинных библиотек, где поколения Моррисов оттачивали репутацию учёных и юристов, Райан выглядел настоящей «чёрной овцой». Пока двоюродные братья и сестры углублялись в дебаты и готовились к классической карьере в праве и финансах, он проводил часы за компьютером, погружённый во что-то своё. Его внимание к технологиям, к деталям и логике было столь же интенсивным, как у предков их академические занятия, но мир его интересов разворачивался в цифровой плоскости. Этот контраст делал его особенным.

Он мягко улыбнулся, будто увидел её мысли:— И знаешь, Моника, именно за это я им восхищаюсь. Он выбрал путь, который казался рискованным и непонятным для всех остальных, и всё равно преуспел. Не каждый способен слушать только себя, не оглядываясь на чужие ожидания.

Ей было интересно узнать хоть что-то о нём, хоть и такую маленькую деталь, которая могла бы приблизить к пониманию того, кем он был на самом деле. Не отвлекаясь от работы над эскизом, она тихо сказала:

— Генри, расскажите мне о нём.

Мужчина на мгновение приостановил движение руки, словно подбирая слова, и мягко улыбнулся:

— О Райане? — Генри приподнял бровь и улыбнулся, будто собирался поделиться секретом. — Ну... знаешь, за внешней уверенностью, за этим спокойным, почти холодным видом скрывается парень, который рос под невероятным давлением. Моррисы — это фамилия, которая открывает двери быстрее, чем визитка. У него дома с детства звучало: «Моррисы не падают лицом в грязь». За каждым шагом стояла тень ожиданий семьи — и не просто родителей, а целой династии юристов, профессоров, банкиров.

Он рос в пансионате для мальчиков, где каждый день был расписан как на ладони: спорт, дисциплина, дебаты. Потом естественно — Кембридж, университет, где учились и его предки. Казалось бы, всё должно было идти «по плану», но Райан... он всегда выбирал свой путь.

В 30 он уже переселился в США и открыл собственную компанию. И конечно же окружение семьи дало ему стартовые связи и контракты.

Он нам рассказывал как его британская фамилия и аристократический акцент сделали его «экзотикой» среди американских технарей.

— Он... — Генри замялся, улыбнувшись уголком губ, — он сдержанный, ироничный, иногда кажется высокомерным, но это защита. Он научился держать лицо, не жаловаться и скрывать эмоции. Внутренне он постоянно балансирует между тем, чего ждёт от него семья, и тем, чего хочет сам. Вот почему он такой... особенный.

Моника слушала, не отрываясь. Она почувствовала, что за каждым словом Генри стоит уважение и тёплое понимание. Этот человек, о котором говорили с таким трепетом, казался ей одновременно близким и недосягаемым, словно живая легенда, которую можно рассмотреть только издалека.

Слова Генри о Райане продолжали звучать в её голове, словно тихое эхо, переплетаясь с её собственными мыслями. Она чувствовала смесь восхищения и лёгкой тревоги — восхищения тем, как многогранен этот человек, и тревоги от того, насколько он остаётся недосягаемым, почти недоступным. Каждое слово, каждая деталь о его детстве, выборе пути, внутренней борьбе заставляли её сердце биться быстрее, и одновременно тревожно стучать — как будто она шаг за шагом узнаёт чужую жизнь, в которую ей не было предназначено войти.

— Видимо, вы знаете его хорошо, — тихо сказала Моника, всё ещё держа кисть в руке.

— Конечно, — Генри мягко улыбнулся, глядя на неё сквозь очки, — он рос на моих глазах. Я давно в этой семье. И знаешь, Моника... наблюдать, как он выбирал свой путь среди всех ожиданий и традиций, — было редким удовольствием.

Моника опустила взгляд на свой холст, и в сердце её зазвучало новое понимание: Райан был не просто человеком из легендарной фамилии, не просто отчимом, не просто загадкой. Он был живым, настоящим, со своими сомнениями и стремлениями. И это понимание одновременно вдохновляло и пугало её.

Она чуть усмехнулась про себя, аккуратно раскладывая кисти и краски в своих коробках.

— А что насчёт его личной жизни... — тихо пробормотала она, почти вслух, — ну, в смысле, до встречи с моей мамой?

Генри улыбнулся, будто понимая её любопытство, и ответил спокойно:

— Ах, юная леди... — мягко сказал Генри, с лёгкой улыбкой. — Насчёт этой его стороны не могу быть уверен. Он ни с кем особо не делился ею. Но в молодости у него были романтические связи с девушками из той же «верхушки», что и он. Ни одна из них не выдержала его закрытости и одержимости работой. На самом деле он никогда не искал статусную партнёршу, скорее человека, с которым можно быть просто самим собой, а не «мистер Моррис, наследник фамилии».

— Женитьба на вашей матери... — добавил он с лёгкой паузой, чтобы смягчить слова, — не хочу вас обидеть, выглядела в глазах его родителей скорее как «разумный союз», чем как настоящая любовь. Но несмотря на это, они одобрили её: «Американка, но достойная».

Моника сидела, слегка приподняв брови, и внутренне перехватывало дыхание от слов Генри. Каждое его предложение, словно осторожный нож, прокладывало путь через её фантазии о Райане. Она чувствовала странное сочетание удивления и лёгкой горечи: удивление от того, что Райан в молодости действительно был обычным человеком, с романами и чувствами, а не только холодной, идеальной фигурой из её воображения; горечь от того, что даже сейчас, с матерью, часть его отношений воспринималась скорее как «разумный союз», чем настоящая любовь.

Внутри росла лёгкая тревога: если семья и прошлое видят его так, то каково ей, маленькой детали в этом сложном мире, рассчитывать на искренность? Она ощущала внезапную зрелость в себе, словно несколько шагов от подростковой наивности отступили назад, открывая жёсткую, но завораживающую правду.

После душевного разговора Моника тихо поднялась и направилась в душ. Поток тёплой воды омывал её, смывая усталость и одновременно заставляя мысли кружиться всё быстрее. Она стояла под струями, позволяя воде стекать по плечам, но ум её не отпускал ни на секунду. Каждое слово Генри, каждая новая деталь о Райане снова и снова прокручивались в голове, словно ленты старых фильмов: его детство, юность, скрытые стороны характера, отношение к работе и к родителям, его странный, но притягательный контраст между аристократическим воспитанием и собственными страстями.

Моника понимала, что открывает для себя что-то новое о человеке, которого знала не так уж и давно, но чьи поступки и взгляды теперь оставляли в её сердце легкую дрожь — смесь любопытства, восхищения и тревоги. Вода скатывалась по коже, а в её голове выстраивались невидимые линии, соединяя все эти фрагменты, формируя живой, сложный образ Райана, который становился всё более настоящим, а не только её мечтой.

Выйдя из душа, Моника аккуратно обернула тело небольшим полотенцем, чувствуя тепло, оставшееся на коже после воды. Волосы ещё были влажными, и, не найдя фена в ванной, она направилась обратно в комнату, слегка держась за полотенце, чтобы оно не спадало.

Зайдя в комнату, Моника наткнулась на Райана. Он стоял возле мольберта, слегка приподнимая ткань, которая накрывала полотно сверху, словно скрывая маленькую тайну. Его взгляд был сосредоточен, погружённый в что-то личное и интимное. Моника замерла на пороге.

Он был одет в серое поло, которое плотно облегало его плечи и грудь, подчёркивая силу мышц, и лёгкие льняные брюки. После того, что она узнала сегодня утром, Моника смотрела на него иначе — как будто сквозь слой его внешнего облика она начала видеть человека за ним, с его внутренними борьбами и противоречиями.

— Райан? — её голос прозвучал мягко, почти робко.

Он медленно опустил конец ткани, прикрыв полотно, и обернулся к ней. Его взгляд был сосредоточен, проницателен, и в нём читалась смесь лёгкой удивлённости и интереса.

Моника сама не до конца понимала внезапность своих действий — словно внутренний порыв вывел её из обычного русла мыслей. Она тихо подошла к нему и прежде чем успела обдумать, она прижалась губами к его губам.

Райан сначала замер, но затем мягко ответил на поцелуй, его руки чуть коснулись её талии, удерживая, не причиняя давления, но достаточно, чтобы ощущалась его сила и присутствие.

Когда она чуть отстранилась, пытаясь перевести дыхание, влажность её кожи оставила лёгкие следы на его одежде — едва заметные, но ощутимые. Это было интимно и смело одновременно: маленькие отпечатки её тела на его сером поло словно говорили о том, что мгновение принадлежит только им. Моника ощутила одновременно волнение, возбуждение и тревожную сладость близости, которую они не могли скрыть.

Райан медленно сел на край кровати, опираясь на руки, и с лёгкой усмешкой произнёс:— Ты так соскучилась?

Моника мгновенно почувствовала прилив смущения, осознав, где они находятся, и поспешила дистанцироваться:— Райан, ты не должен приходить ко мне вот так...

Он слегка нахмурился, с интересом посмотрев на неё:— Почему?

Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать мысли, и шагнула к столу, где стоял фен:— Это... небезопасно. И... где мама вообще?

Её голос слегка дрожал, но глаза светились решимостью — она пыталась удержать контроль над ситуацией, хоть тело и разум предательски реагировали на его близость.

Она внизу — ответил он

— А ты почему здесь? — её голос был тихим, но в нём сквозила легкая тревога. Она медленно взяла его за руки, притягивая, чтобы он встал с кровати. Тепло его кожи скользило по её ладоням, и сердце непроизвольно забилось чаще.

— В таком виде? — сказал он, указывая на влажные пятна на одежде, которые точно повторяли очертания её тела.

— Прости... — выдохнула она, краснея, — подожди, пока высохнут.

Между ними повисло молчание. Оно было густым, как дым от недавно затушенной свечи, наполненным смесью неловкости, притяжения и невыразимой близости. Моника ощутила дрожь в пальцах, когда мягко отпустила его руки.

Он чуть наклонился к ней, взглядом скользнул по её лицу, по изгибам пальцев, и она почувствовала, как его тепло манит, но оставляет пространство — пространство, которое она сама пока держала за собой, словно невидимую границу между желанием и осторожностью.

— Я хочу тебя, — сказал он, голос был низким и хрипловатым, будто каждая его мысль обжигает его самого.

Моника слегка отворачиваясь, улыбнулась сквозь легкую тревогу:— Нет...

Он сделал шаг ближе, почти касаясь её плеча:— Мне было так хорошо вчера...

— Такого больше не повторится, — тихо сказала она, поворачиваясь к нему. Его брови нахмурились, и взгляд стал напряжённым, как будто он не понимал, почему она ставит границы.

— В этом доме... — добавила она, стараясь придать голосу твёрдость, но внутри ощущала дрожь. Каждое слово давалось с усилием: смешение страха, влечения и того запретного волнения, которое не хотела полностью признавать даже себе.

Он осторожно убрал с её лица мокрые пряди волос, чтобы полностью увидеть её глаза — длинные, тёмные, с ресницами, отбрасывающими легкую тень на щеки. Его взгляд задержался на ней, и мягко, почти шепотом, он сказал:

— Ты знаешь, какая ты красивая...

Моника почувствовала, как кровь приливает к щекам, и смутилась, слегка отворачиваясь, чтобы спрятать румянец.

Он наклонился чуть ближе, взглядом указывая на полотно, которое она так старательно скрывала:— Что это?

Она резко отстранилась и, перебивая его взгляд, сказала:— Ничего... Просто так. Не обращай внимания.

В её голосе сквозила лёгкая защита, но и любопытство — странное чувство, которое смешивалось с тем напряжением, что между ними всегда висело.

Она посмотрела на него, слегка улыбнувшись и сказала:— Ты высох, можешь уходить.

Он, играючи дразня её взглядом, ответил:— Выгоняешь меня?

— Увы, — тихо усмехнулась она, — с тобой только так.

Он слегка ахнул от её лёгкого сарказма, на секунду задержав взгляд на её лице, а затем, с едва заметной усмешкой, сказал:— Ладно, я пошёл.

Он медленно поднялся, бросив ещё один взгляд, полный лёгкой насмешки и едва уловимого тепла, а Моника осталась, наблюдая за ним, чувствуя странное сочетание облегчения и пустоты.

Моника аккуратно высушила волосы, позволяя мягкому потоку тёплого воздуха расправлять и поднимать пряди, придавая им лёгкость и объём. Когда она, наконец, закончила, она провела пальцами по длинным локонам, удивляясь, как сильно они отросли — теперь они почти касались поясницы, мягко струясь вниз. Она слегка уложила их крупными волнами, не стараясь сделать идеально, а просто чтобы естественная красота подчёркивала её лицо.

Сев перед зеркалом, она сделала лёгкий макияж, акцентируя внимание на губах — именно они казались в этот момент особенно чувственными и яркими. Моника не понимала, откуда появилось это хорошее настроение, столь редкое и долгое время отсутствовавшее, но оно окутывало её лёгкой невесомостью.

Выбор одежды тоже отражал это состояние: чёрный обтягивающий топ с аккуратным вырезом, свободные джинсы и мягкие угги, которые добавляли комфорта. Она последний раз взглянула в зеркало, улыбнулась своему отражению и, чувствуя лёгкость в каждом движении, спустилась на завтрак.

Спустившись вниз, Моника заметила, что завтрак уже почти окончен: на столе остались лишь несколько тарелок и Ричард, неспешно переворачивавший страницы газеты. Она поздоровалась мягким «Доброе утро» и, улыбнувшись, села за стол, наливая себе тёплый ароматный кофе.

— Вы будете? — осторожно спросила она, слегка наклоняясь к нему.

Ричард покачал головой, улыбнувшись уголками губ:

— Нет, милочка, в моём возрасте я такими вещами уже не балуюсь. Сердце не то, — сказал он с лёгкой иронией, и Моника не смогла удержаться, чуть усмехнувшись про себя. Тёплая и мягкая атмосфера утра обволокла её, придавая ощущение спокойствия и привычного семейного уюта.

Моника откинулась на спинку стула, слегка нахмурившись, и наконец решилась спросить:

— А где все?

Ричард отложил газету и, с лёгкой улыбкой, ответил:

— Я, честно говоря, не знаю. Спроси у прислуги. Эвелин собиралась съездить в город, так что, возможно, они все поехали вместе.

Моника кивнула, немного разочарованная, но в глубине души чувствовала лёгкое облегчение: утро оставалось её собственным, тихим и размеренным, словно предоставляя несколько часов для себя и своих мыслей.

Позавтракав, Моника вышла во двор и встретила прислугу. Она слегка замялась, прежде чем спросить:

— Извините, вы не видели... Райана?

Чуть выдержав паузу, добавила:

— И маму.

Прислуга опустила взгляд, словно стараясь что-то скрыть, и тихо ответила:

— Миссис Моррис уехала с госпожой Эвелин в город. Насчёт господина... я его не видела.

Её манера была странной, напряжённой, взгляд постоянно опускался в пол. Моника мгновенно это почувствовала, но не стала вдаваться в детали, лишь мягко кивнула:

— Спасибо.

Накинув сверху тёплый жакет, она пошла в сторону сада, позволяя себе погрузиться в свежий воздух и тишину, которую давал утренний двор, словно стараясь оставить за спиной странное чувство лёгкой тревоги.

Ближе к конюшне Моника заметила знакомую спину. Подойдя ближе, она поняла, что это Райан. Он стоял, слегка опершись на перила, курил и одновременно что-то обсуждал по телефону. Его взгляд был сосредоточен, голос ровный, уверенный, но в движениях ощущалась привычная для него лёгкая напряжённость.

Она сделала шаг вперёд, и Райан сразу же заметил её. Как только она собралась что-то сказать, он мягко приложил палец к её губам — жест, который одновременно был властным и почти игривым, прося молчать. Затем он кивнул в сторону телефона, показывая, что разговор ещё не закончен. Моника слегка подулась, чувствуя смешанное раздражение и восхищение — он умел командовать даже без слов, и это одновременно злило и притягивало её.

Он положил трубку, неспешно убирая телефон в карман брюк. На лице ещё держалась тень сосредоточенности, но, заметив её взгляд, он чуть приподнял бровь.

— Ты что, опять начал курить? — с лёгким упрёком спросила Моника, скрестив руки на груди.

Райан, будто в насмешку, медленно поднёс сигарету к губам и глубоко затянулся. Дым мягко потянулся вверх, растворяясь в холодном воздухе.— А я переставал? — произнёс он спокойно, чуть осипшим голосом.

Моника прищурилась, но уголки её губ дрогнули в улыбке.— Ну, не знаю... — ответила она, делая шаг ближе. — Я особо от тебя не ощущала табачного аромата.

Она выдержала паузу и, едва заметно склонив голову набок, добавила тише, почти шепотом:— Даже когда мы целуемся.

Райан замер на секунду, в его глазах сверкнула искра. Он стряхнул пепел, и на его лице появилась едва заметная, хищная улыбка.

Докурив до фильтра, Райан медленно раздавил сигарету о мраморный край пепельницы, стоявшей на подоконнике у конюшни. Его движения были точны и без суеты, будто каждая мелочь имела значение. Бросив на неё короткий взгляд, он сказал низким уверенным голосом:

— Идём.

— Куда? — с недоумением спросила Моника, но всё же последовала за ним.

Они обогнули сад, и вскоре перед ними показался гараж — не просто помещение для машин, а настоящий ангар с лакированными воротами и запахом дорогой кожи и металла внутри. Райан провёл её между рядами автомобилей, пока не остановился перед одной — чёрной Aston Martin DB11. Глянцевый кузов отражал свет так, будто был покрыт жидким стеклом, плавные линии машины напоминали что-то хищное и благородное одновременно.

Райан неторопливо открыл перед ней массивную дверцу, и мягкий скрип идеально выверенного механизма будто подчеркнул торжественность момента. Его ладонь — сильная, уверенная — легко коснулась металла, а затем жестом пригласила:

— Садись.

Моника, всё ещё не до конца веря своим глазам, скользнула внутрь. Воздух внутри машины был пропитан лёгким ароматом кожи, табака и дорогого мужского парфюма — этот запах будто сразу окутал её, заставив сердце забиться чуть быстрее.

Салон оказался цвета глубокого бордо, почти винного оттенка, который поглощал свет и сиял одновременно, словно бархат. Она провела пальцами по мягкой коже сидений — прикосновение оказалось удивительно тёплым и нежным, не холодным, как она ожидала. Подушечки пальцев словно на секунду утонули в этой мягкости.

Взгляд её скользнул по панелям: блестящий металл, идеально отполированные линии приборов, каждый элемент продуман так, чтобы говорить о статусе и силе. На секунду ей показалось, что она оказалась не просто в автомобиле, а в некой капсуле, где всё создано для того, чтобы подчёркивать власть человека за рулём.

Она повернула голову к Райану, и в её глазах мелькнуло — восхищение, лёгкая робость и... что-то ещё, то самое щекочущее чувство, которое всегда накрывало её рядом с ним.

Она провела взглядом по линиям салона, э и снова вернулась к нему, в её голосе прозвучало восхищение, перемешанное с лёгкой насмешкой:

— Я никогда такие не видела... ты чертовски богат, Райан.

Он чуть усмехнулся, и уголок его губ приподнялся в фирменной иронии. Выворачивая руль, он вывел машину из гаража, и тихо бросил:

— Брось.

Эти слова прозвучали так легко, будто для него всё это — роскошь, просторные поместья, дорогие машины — не было чем-то значительным, скорее фоном его жизни, чем её сутью.

Сквозь широкое лобовое стекло мелькали аллеи старых деревьев, резные каменные ворота, и Моника, не удержавшись, подумала: он может позволить себе всё. Но в то же время он говорил так, как будто всё это — ничто, как будто он сам был важнее любых богатств.

Наконец вырвавшись из транса, вызванного ровным гулом мотора и ощущением скорости, Моника повернула голову к нему и спросила, слегка прищурившись:

— Куда мы едем?

Райан не отвёл взгляда от дороги, руки уверенно держали руль, и, будто это был пустяк, ответил:

— Да просто так.

Она скептически усмехнулась, склонив голову набок, и повторила, на этот раз настойчивее:

— Ну, серьёзно?

— Я серьёзно, — спокойно произнёс он, и в его тоне не было ни тени шутки.

Моника на секунду задержала дыхание, а затем неосознанно улыбнулась, и эта улыбка вышла какой-то слишком искренней, слишком детской для того напряжения, что жило между ними.

— Хочу с тобой провести время, — добавил он тихо, уже глядя на неё краем глаза, и в его голосе было что-то, от чего у неё побежали мурашки по коже.

Она мягко коснулась его руки на рычаге, позволив пальцам скользнуть вниз, пока не добралась до ладони, и нерешительно, но всё же решительно переплела их пальцы. Тепло его кожи, крепкая хватка — всё это будто стало подтверждением того, что он рядом по-настоящему, не сон и не игра воображения.

— Ты меня каждый раз всё больше в себя влюбляешь... — прошептала она, глядя куда-то в окно, боясь встретиться с его глазами. — Я не выдержу, если ты разобьёшь мне сердце.

В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь ровным урчанием двигателя и шорохом шин по асфальту.

Он чуть крепче сжал её пальцы, а потом, словно не в силах удержаться, наклонился и коснулся губами её руки. Лёгкий поцелуй обжёг кожу, заставив сердце Моники забиться так сильно, что казалось — его стук наполнял собой весь салон.

Она резко перевела взгляд на него, глаза блестели от нахлынувших чувств. Райан, не поворачивая головы, продолжал смотреть на дорогу, но угол его губ чуть дрогнул, и он произнёс хрипловато, почти тихо:

— Как бы ты... не моё.

Эти слова прозвучали так противоречиво — будто он убеждал и её, и себя одновременно. Моника почувствовала, как в груди смешались горечь и сладость: хотелось возразить, доказать обратное, прижаться к нему и крикнуть, что она его. Но она лишь глубже вдохнула, стараясь скрыть дрожь в руках и ту искру надежды, которая всё равно не угасала.

Они доехали в город и вышли на какой-то малолюдной улице. Моника натянула жакет, оглядываясь вокруг.

— Здесь очень красиво... — тихо сказала она, удивлённо и с лёгкой улыбкой. — Где мы?

Райан слегка улыбнулся, переводя взгляд с неё на старинную брусчатку и фонари, мягко освещавшие тротуар.

— Если бы ты знала, сколько раз я ходил по этой улице в прошлом... — сказал он с лёгкой ностальгией в голосе.

Моника замерла на месте. Улица была узкой, с маленькими уютными бутичками и кафешками, из которых доносился аромат свежего хлеба и кофе. Фонари отбрасывали тёплый жёлтый свет на камни брусчатки, делая всё вокруг словно сошедшим со старой открытки — тихо, почти сказочно, и при этом так по-настоящему. Её пальцы слегка коснулись застёжки жакета, сердце забилось быстрее.

Они долго гуляли по узким улочкам, и каждый шаг раскрывал Монике новые детали этого старого города. Райан показывал ей места, где когда-то обедал, где любил посидеть с друзьями, небольшие кафе с выцветшими вывесками, и даже школу по крокету, где он проводил детство. Его голос был лёгким и тёплым, а в рассказах сквозила нежная улыбка — редкий момент, когда строгий мистер Моррис становился почти обычным человеком.

Моника шла рядом, слушая его, всё больше погружаясь в атмосферу улиц, пропитанную историей и тихой элегантностью. Её пальцы иногда касались его руки, и каждый раз это дарило тепло и уверенность, что она не просто гость здесь, а часть этого маленького мира.

Постепенно солнце клонилось к закату, и прохладный вечерний воздух начал обжигать кожу. Моника слегка поежилась, а Райан, заметив это, предложил зайти в ближайший бутик. Внутри было уютно и тепло, мягкий свет витрин отражался в зеркалах, создавая ощущение уюта и лёгкой магии.

— Ну что, — улыбнулся он, оглядываясь по сторонам, — посмотрим, что тут интересного?

Моника оглянулась на полки с аккуратно расставленной одеждой и аксессуарами, улыбнулась ему и поняла, что ей впервые за долгое время спокойно и легко, словно рядом с Райаном можно забыть обо всём остальном.

Моника медленно прошла вдоль рядов аккуратно развешанной одежды, мягко проводя пальцами по ткани, останавливаясь на свитерах и лёгких пальто. Райан шагал рядом, наблюдая за её движениями с едва заметной улыбкой. Он слегка наклонился, когда она прислушивалась к мягкому кашемиру, и тихо сказал:

— Знаешь, тебе бы шёл этот цвет.

Моника чуть смутилась, но не смогла удержаться от улыбки. Его взгляд был сосредоточен на ней, и одновременно тёплый, как солнечный луч сквозь витрину.

Райан мягко взял с вешалки лёгкое пальто и протянул ей:

— Попробуй это. Думаю, тебе будет комфортно и тепло.

Моника надела его, и пальцы её едва касались его руки, когда он поправлял воротник. Она почувствовала запах его парфюма, смешанный с лёгкой древесной ноткой, и вдруг осознала, что для неё это не просто прогулка по бутику, а момент, когда она могла быть быть вместе, просто почти как пара, свободно, почти как в собственном мире.

Выходя из бутика, они тащили около десяти пакетов — большие, пестрые, с логотипами брендов, каждый из которых, казалось, мог едва ли не раздавить кого-нибудь на улице. Райан с трудом пытался удержать их в руках, балансируя, чтобы ничего не упало. Его брови нахмурились, когда один из пакетов почти сорвался с плеча, и он ловко подхватил его, при этом едва не зацепив дверцу машины.

Моника, наблюдая за этим спектаклем, не удержалась от смеха. Доставая телефон, она начала снимать Райана: его слегка раздражённое, но всё равно смешанное с терпением лицо, руки, отчаянно борющиеся с тяжестью пакетов, и неуклюжие попытки одновременно открыть двери машины.

— Я же просила не покупать столько! — воскликнула она, смеясь, и её смех был таким лёгким и искренним, что Райан, несмотря на усталость, улыбнулся в ответ.

Он наконец сумел загрузить все пакеты в багажник, потянулся за дверью, чтобы сесть за руль, а Моника, всё ещё улыбаясь, посмотрела на него с тёплым озорством в глазах:

— Ну что ж, мистер Моррис, теперь твоя машина похожа на склад роскоши, а не на транспортное средство.

Он коротко усмехнулся, глядя на неё:

— А мне нравится, когда ты так смеёшься. Даже если я выгляжу полным идиотом.

И она лишь посмеялась снова, чувствуя, как лёгкость момента и его присутствие делают этот день особенным.

Плавно они переместились в ресторан, где царила уютная, слегка приглушённая атмосфера. Воздух был наполнен ароматами свежеприготовленных блюд — терпкий запах жареного мяса смешивался с тонким ароматом свежих трав и выпечки, доносившейся с открытой кухни. За стеклянной перегородкой повара в белых фартуках ловко перекладывали ингредиенты, сковороды слегка шипели, а жаркое потрескивало на гриле. Каждый жест был точным и размеренным, словно маленькое представление, где каждый ингредиент знал своё место.

Они сели за столик у окна, откуда открывался вид на тихую улочку с мягким вечерним светом фонарей. Лёгкий солнечный закат окрашивал город в золотистые оттенки, а прохожие вдалеке казались частью живой картины.

Пока Райан сосредоточенно просматривал меню, Моника не могла удержаться от улыбки. Она тихо сказала:

— Я так счастлива...

Её взгляд скользнул к нему, и в тот же момент его глаза встретились с её. Он мягко улыбнулся, наклонился и взял её руку в свою, ощущая тепло её ладони. Монотонный шум кухни и тихие разговоры других гостей отступили на второй план — казалось, в этот момент существовал только он и она.

— И я тоже, — сказал он тихо, с лёгкой иронией и теплотой одновременно, сжимая её пальцы. — Я счастлив, что ты рядом.

Моника почувствовала, как сердце её немного ускоряет ритм, и лёгкая дрожь прошла по рукам от этого простого, но сильного контакта. В этот момент вечер в ресторане казался ещё уютнее, а мир вокруг — чуть мягче и теплее.

В процессе трапезы Моника, слегка улыбаясь, сказала тихо, почти сама себе:

— Это нормально, что я не хочу возвращаться?

Райан, откусывая кусочек стейка, взглянул на неё с мягкой улыбкой:

— Абсолютно.

Она накручивала пасту на вилку, чуть смущённо опуская взгляд, а потом снова подняла глаза:

— Ты мужчина, о котором только можно мечтать... — произнесла она, чуть замедлив слова. — И твои слова о том, что я тебе принадлежу... Сейчас я понимаю их истинную суть.

Райан отпил глоток вина, внимательно слушая её, и тихо, почти шёпотом, добавил:

— Надо же?

Моника чуть улыбнулась, играя вилкой с пастой, и с лёгкой дерзостью в голосе сказала:

— Да... я не против тебе принадлежать.

В этот момент их взгляды встретились, и тишина, которая повисла вокруг, была наполнена не словами, а ощущением полной близости и доверия. Атмосфера ресторана, с его мягким светом и ароматами, будто отступила, оставив только их двоих, вместе и на мгновение вне всего мира.

Он посмотрел на неё хищно, чуть наклонившись через стол, глаза сияли тем, что могло одновременно пугать и манить.

— Ты понимаешь, о чём говоришь? — его голос был низким, с лёгкой тенью угрозы, но в нём ощущалась ненасытная страсть.

Моника отвела взгляд в окно, наблюдая за вечерними огнями улицы, и тихо, с дрожью в голосе, произнесла:

— Да... я хочу быть твоей. Я хочу, чтобы ты решал... чтобы я могла доверять тебе, полностью...

Он улыбнулся, неотрывно глядя на неё, будто проверял, насколько далеко она готова зайти. Его рука слегка прикоснулась к её пальцам, сжимая их, но взгляд остался острым и почти властным:

— Полностью доверять мне, да? — его тон звучал почти как вызов. — Ты понимаешь, что это значит? Ты отдаёшь себя мне. Моим правилам. Моим желаниям. И это не игра.

Моника сжала пальцы в его руке, сердце билось бешено, но она не отступала.

— Я знаю... — сказала она, голос тихий, но уверенный. — Я хочу быть с тобой, даже если это значит... даже если это сложно.

Его губы чуть искривились в полуулыбке:

— А если я скажу тебе, что решаю за тебя? — его голос был низким, властным, с оттенком игры. — Что ты будешь делать, Моника? Подчиняться... или сопротивляться?

Она дрогнула, сердце колотилось, но взгляд не отводила.

Он слегка нахмурился, наклонив голову, играя с её словами, как будто пытался понять, осознаёт ли она, чего хочет:

— Ты не понимаешь, о чём сама просишь... — сказал он, тихо, но с едва заметной искрой возбуждения в голосе.

Она резко посмотрела на него, дыхание учащённое, и сказала:

— Я хочу, чтобы ты владел мной полностью... чтобы управлял мной. Я хочу тебя.

Он допил вино, едва заметно улыбаясь, и жестом указал официанту принести счёт. Его взгляд оставался на ней, мягко, но с игривой тягой, словно он наслаждался тем, как она раскрывает свои желания.

— Мы уже всё? — удивлённо спросила она, чуть смутившись.

— Да, у меня встал ... — ответил он, и его губы изогнулись в той самой полупроникновенной улыбке, которой он всегда мог заставить её сердце сжаться. — Нам пора.

Он поднялся, и в этот момент между ними повисла сладкая, напряжённая тишина: в её глазах — желание, в его — игра, где каждый жест был обещанием, а каждый взгляд — испытанием.

Когда он пристегнулся, Моника слегка нахмурилась и сказала:

— Райан, ты же пил... может, не стоит?

Он повернул к ней лицо, его взгляд был мягкий, но с лёгкой улыбкой, полной лёгкого вызова:

— Всего лишь один бокал, — сказал он, — и нам ехать от силы десять километров.

Моника чуть вздохнула, внутренне споря с собой, но не стала спорить дальше. Она наблюдала, как он проверяет зеркала, аккуратно трогает руль, и едва заметно улыбнулась себе: за его уверенностью и контролем скрывалась та самая власть, которой он обладал над ней не только в жизни, но и в эмоциях.

Но как только машина выехала на дорогу, Райан резко повернул в узкий, тёмный лесной переулок, где деревья почти сливались в единое темное полотно вокруг. Он стиснул зубы, почти шепотом сказал:

— Нет... я не могу терпеть.

Моника вздрогнула, ощущая напряжение в воздухе. Его глаза горели особым огнём, смесью желания и нетерпения, которую она уже давно научилась распознавать.

Он снял ремень безопасности и медленно потянулся к ней. Её сердце учащённо забилось, дыхание стало неровным. В этот момент она ощутила, как между ними создаётся невидимая, плотная связь — одновременно опасная и манящая.

Машина погрузилась в полумрак лесного переулка, и в этом тихом уединении их тела словно нашли друг друга мгновенно. Райан медленно приблизился к Монике, их дыхание смешалось, и они слились в поцелуе, глубокому, жадном и полном страсти. Каждый контакт губ был одновременно нежным и требовательным, он будто тянул её к себе, но одновременно давал почувствовать, что контролирует момент.

Моника, дрожа от возбуждения и желания, мягко сняла ремень безопасности, осторожно приблизилась к нему и перелезла на его сиденье. Их тела соприкоснулись в полумраке, кожа к коже, и она почувствовала его тепло, силу и близость. Её руки скользили по его плечам и спине, ощущая каждую мышцу, каждый изгиб, а его взгляд не отрывался от неё, словно он видел её насквозь, зная каждую тайную мысль и желание.

В этом мгновении весь мир вокруг перестал существовать — оставалась только она, он и жаркая, почти осязаемая связь между ними.

Она вздрогнула от неожиданной силы его движений, когда он стянул с неё кофту. Всё происходило так хищно, голодно, почти первобытно — словно они были единственными людьми на свете, и ничто не могло их остановить. Её тело слегка ударялось о руль, а волосы запутались в ткани, вызывая резкие, но короткие проблески боли, которые лишь усиливали её возбуждение.

Она ощутила, сидя на нём, как у него встал, и это мгновенно разожгло внутри волну трепетного, почти болезненного желания. Каждое прикосновение, каждое соприкосновение его тела с её телом было одновременно запретным и манящим, заставляя сердце бешено колотиться, а дыхание неровно сбиваться в короткие, прерывистые вздохи. Её разум кружился, теряя границы между возбуждением и страхом, а тело реагировало на каждый его жест, каждый взгляд, словно подчиняясь древнему инстинкту, который невозможно было ни игнорировать, ни остановить.

Целуясь на коленях в автомобиле стоимостью в четверть миллиона долларов, на коленях мужчины, который был женат на её матери, Моника внезапно осознала, насколько безумной стала её жизнь — и, одновременно, насколько прекрасно было это чувство свободы и запретного наслаждения. Всё вокруг словно растворилось: шелест кожи, запах его духов, тепло его рук — и она поняла, что в этот момент нет ничего более захватывающего, чем позволить себе быть здесь и сейчас, без ограничений и правил. Этот запретный адреналин, смешанный с волнением и трепетом, делал её сознание острым, а сердце — почти невыносимо живым.

Когда они наконец разделись полностью, и Райан, с явным голодом в глазах, пытался зубами порвать обертку контрацептива, раздался звонок телефона. Они не обращали на него внимания, настолько были поглощены друг другом.

Мягко отъехав чуть назад, Моника дрожащей рукой коснулась его и, едва слышно, произнесла:

— Можно я надену его? — Её голос был одновременно робким и дерзким, глаза сияли смесью трепета, азарта и почти болезненного желания.

Райан задержал на ней взгляд на долю секунды дольше обычного — в его взгляде смешались контроль, страсть и удивительное доверие. Затем он медленно кивнул, позволяя ей сделать этот маленький, но такой значимый шаг. В этот момент воздух вокруг них словно стал плотнее, каждый вдох казался тяжелым, но сладким, а время — растянулось, делая мгновение почти вечным.

Руки слегка дрожали, когда она осторожно взяла презерватив. Сердце билось так, словно собиралось выскочить из груди, а внутри смешались трепет и нетерпение — впервые она делала это сама.

Её пальцы скользнули по всей длине члена, и она почувствовала его напряжение и пульсацию, его взгляд, будто пронизывающий насквозь, и это одновременно пугало и возбуждало.

Телефон зазвонил снова, но Моника и Райан едва обратили внимание. Мягко приподнявшись, она почувствовала тепло его тела под собой, дыхание перехватило, а сердце стучало так громко, что казалось, его услышат все вокруг. С замиранием она осторожно взяла его в руки, чувствуя каждую деталь, каждый изгиб, который был одновременно чужим и невероятно близким.

Она слегка присела, позволяя себе прочувствовать, как их тела соприкасаются, как его напряжение совпадает с её собственным, и в этом мгновении времени словно не существовало ничего, кроме их дыхания и сердцебиений. Она чувствовала себя одновременно хрупкой и безумно сильной, словно держала в руках весь мир, который теперь был только их.

Моника слегка замялась, ощущая на себе его взгляд, и медленно присела на его член, позволяя себе прочувствовать тепло, исходящее от его тела.

Когда она опускалась, её внутреннее волнение смешивалось с необычайной сладкой болью — тело будто растягивалось, чтобы принять его, и одновременно сжималось от волнения. Она чувствовала, как он аккуратно направляет её, помогая присесть, будто отдаваясь в его руки полностью, но не спеша, давая время привыкнуть.

Её дыхание стало прерывистым, сердце стучало так громко, что казалось, оно отдавалось эхом по всему салону. В каждом сантиметре соприкосновения — от бедер до груди — она ощущала запретное притяжение, которое одновременно пугало и манило.

Когда он вошёл в неё, сначала медленно, почти ласково, Моника вздрогнула от ощущения глубины и полноты, которое было одновременно новым и невероятно захватывающим. Моника замерла на середине, едва касаясь его, слегка прикрыв глаза и упершись другой рукой в стекло, словно пытаясь зафиксировать себя в пространстве. Тонкий внутренний трепет сочетался с болезненной сладостью — каждое движение казалось одновременно захватывающим и слишком большим для её привычного ощущения.

Он наклонился ближе, мягко, с тревогой в глазах: — Что-то не так?

Она вздохнула, чуть отводя взгляд, и тихо ответила: — Да нет, просто... — её голос дрожал, и она на мгновение замялась, пытаясь подобрать слова.

Он настороженно, но мягко сказал: — Говори.

— Мне каждый раз так больно... — сказала Моника, сжимая пальцы на стекле и на мгновение закрывая глаза. — Я никак не могу привыкнуть к твоему размеру.

Он осторожно провёл руки по её бокам, помогая удерживать равновесие, при этом их тела едва касались друг друга. Его губы мягко коснулись её шеи, оставляя лёгкие тёплые поцелуи, которые успокаивали её дрожь и нервозность.

— Садись постепенно, — сказал он тихо, но с уверенной мягкой интонацией. — Главное — успокойся. Не пытайся всё ускорить.

Моника медленно опиралась на него, чувствуя его тепло и силу, позволяя телу привыкнуть к каждой детали. Сердце билось быстрее, дыхание сбивалось, но с его поддержкой она ощущала одновременно тревогу и безопасность. Каждое движение стало ритмичным, как танец доверия: он направлял, она слушалась, и между ними возникло тонкое, почти осязаемое напряжение, наполненное страстью и осторожностью.

Он провёл взглядом по её лицу, пытаясь уловить её эмоции, и мягко улыбнулся, будто хотел смягчить напряжение в воздухе.

— Знаешь, — сказал он тихо, почти шепотом, — так будет не всегда. Всё это... — он сделал паузу, будто подбирая слова, — потому что недавно ты потеряла девственность, и мы не так часто с тобой практикуемся.

Он попытался добавить лёгкую улыбку и нотку юмора в голос:

— Если мы будем делать это чаще, я смогу помочь тебе привыкнуть... растянуть, так сказать, — сказал он, слегка подмигнув. — Со временем боль уйдёт, обещаю, вот увидишь.

Моника слушала, чувствуя, как его слова обволакивают её, как будто одновременно тревожные и утешительные. Она, слушая его слова, почувствовала, как тело уже откликнулось на каждое движение, каждое прикосновение. Мягко все-таки присев на всю длину, она не могла сдержать стон — длинный, дрожащий, почти невольный.

Он мгновенно поймал этот звук, напряжение в груди резко усилилось, и в его глазах промелькнула искра — черт, ему это нравилось, и очень. Каждое её движение, каждая реакция были для него словно тайная карта, которую он исследовал с жадным интересом.

Она чувствовала его силу под собой, ощущала тепло и твердость, и это сочетание страха и желания одновременно взрывало её внутренний мир. В этот момент весь внешний мир исчез — остались только они двое, их дыхание, запахи и ощущения, смешавшиеся в единой страстной гармонии.

Мягко, почти лениво, она начала двигаться на нём, чувствуя каждый его отклик под собой. Её руки легли на его плечи, а взгляд неотрывно следил за его лицом — напряжённым, сосредоточенным, с едва заметной улыбкой, как будто он наслаждался каждым её движением.

Он при этом не скрывал своего возбуждения: его глаза блестели, губы слегка приоткрылись, а дыхание стало чуть более частым. Каждое её движение казалось ему откровением, манящей игрой, и от этого наслаждение только усиливалось. Она ощущала его взгляд на себе, и это одновременно волновало и возбуждало, заставляя её двигаться всё смелее, всё более уверенно.

Затем вдруг снова зазвонил телефон. Райан с раздражением схватил его и бросил взгляд на экран — там мигало имя «Натали». Моника, невольно заметила это, и внутри что-то сжалось.

Она слегка отстранилась, опустив взгляд на экран и сказала с оттенком паники: — Боже, я совсем забыла про маму... Она  столько раз звонила, наверняка волнуется. Возьми, пожалуйста.

Райан тяжело вздохнул, раздражение мелькнуло в его глазах, но он молча протянул руку и взял телефон. Он нажал на кнопку ответа, голос его стал ровным, но с едва уловимым раздражением: —Да? — и слушал, пока Моника молча сидела на нем не двигаясь, сжимая ладони, пытаясь не вмешиваться, но сердцем ощущая всю важность этого звонка.

Он начал спокойно объяснять, куда они уехали, стараясь сгладить интонацией напряжение, хотя по голосу на том конце было слышно, что мама явно зла и расстроена. Моника внимательно наблюдала за ним, и по его лицу было ясно, что ему сейчас абсолютно не до этого — взгляд слегка отстранённый, губы сжаты, брови чуть сведены. Он говорил ровно, без привычной мягкой иронии, словно весь его внутренний мир сосредоточен на том, чтобы выдержать этот разговор, не позволив эмоциям вмешаться. Моника ощущала лёгкое напряжение в воздухе, но одновременно понимала, что Райан умеет держать себя и даже в таких ситуациях сохраняет контроль, словно ничего не способно вывести его из равновесия.

Её раздумья прервал резкий, но спокойный ответ Райана, явно посвящённый ей. Он сказал: — Мы уже едем, —  и с этими словами аккуратно положил трубку.

Моника ненадолго замерла, обводя взглядом обстановку вокруг. Она сидела голой на нём, и теперь всё казалось иначе — воздух казался плотнее, пространство между ними наполнилось новым напряжением.

Он снова потянулся к ней, словно пытаясь продолжить начатое, но Моника мягко отстранилась, слегка приглушив дыхание.

— Что? — с лёгким удивлением спросил он, едва сдерживая собственное нетерпение.

— Райан... — начала она, замешкалась на секунду, а затем добавила ровным голосом: — Давай лучше поедем домой.

Его взгляд помрачнел, тень разочарования пробежала по чертам лица. Он сжал ее кожу и тихо, почти шепотом, но с той же неизменной силой в голосе сказал:

— Я хочу тебя.

Моника на мгновение замерла, ощущая напряжение между ними, ощущая, как желание и запрет переплетаются в каждом его слове, делая воздух вокруг плотным и острым.

Он наклонился и начал целовать её шею, губы мягко скользили по коже, оставляя лёгкое тепло и еле заметное покалывание.

Но Моника уже не испытывала прежнего волнения. После звонка её возбуждение рассеялось, оставив лишь тревожность и настороженность. Она инстинктивно отстранялась, слегка поворачивая голову в сторону, словно пытаясь создать между ними невидимую границу. Её дыхание стало более ровным, но сердце всё ещё ускоряло ритм, напоминая о внутреннем конфликте — между желанием и разумом, между привязанностью и страхом.

Он заметил её напряжение, но не остановился сразу, словно играл с её эмоциями, слегка задерживая момент, изучая каждый её жест и реакцию.

И она уже серьезным тоном сказала:

— Райан, прекрати.

Он резко ухватил её за подбородок, заставив глаза встретиться, и его голос стал грубее, чем прежде:

— Разве не ты говорила, что хочешь, чтобы я решал всё? Так вот, я решаю, когда прекращать.

Её глаза расширились от этих слов. Это было не то мягкое, игривое давление, которое она знала — это была темная, непредсказуемая сторона Райана, и в такие моменты её сердце сжималось. Она ощущала, как внутри поднимается тревога, почти физическая боль, смешанная с необъяснимым притяжением. Он смотрел на неё с такой концентрацией, словно мог заглянуть в каждую её мысль, и именно это пугало её сильнее всего.

Она ответила, голос дрожал, чуть сдерживая слёзы:

— Если ты хочешь сделать мне больно, то валяй.

Он посмотрел на неё, в глазах мелькнула смесь раздражения и усталости, и, отпуская её подбородок, тихо сказал:

— Гребанная Натали...

Его слова прозвучали как намёк, чтобы она села обратно на место. Моника, не в силах сдерживать эмоции, послушно села.

Сквозь слёзы она начала натягивать кофту и трусы, чувствуя, как напряжение и боль внутри медленно переплетаются с какой-то странной привязанностью к нему, к этому странному, опасному человеку, который одновременно пугал и притягивал её.

Сняв с себя презерватив, Райан ю резко натянул обратно штаны, поправляя ремень и выпрямляясь на сиденье. В салоне повисло напряжённое молчание, лишь тихий шум мотора и мерное дыхание Моники нарушали эту тишину. Он ещё раз взглянул на неё, и в его глазах мелькнула смесь раздражения, усталости и того самого тёмного, почти первобытного желания, которое не отпускало их ни на секунду.

Не дожидаясь комментариев, он нажал на газ. Машина плавно выехала на дорогу, уводя их из того закрытого, интимного пространства, которое мгновенно стало слишком тяжёлым. Моника почувствовала, как вибрация двигателя пронизывает кресло, как быстро сменяется ощущение безопасности на тревожное возбуждение от движения вперёд, от того, что они уже не на месте, что этот момент и их столкновение эмоций остаётся с ней, но теперь смешивается с реальностью дороги.

Она обхватила себя руками, чувствуя лёгкое послевкусие страсти и обиды, смешанное с непривычной зависимостью от этого мужчины. Райан, держа руки на руле, сосредоточенно смотрел вперёд, хотя его взгляд то и дело скользил к ней, оценивая её реакцию.