Весенние каникулы

(Глава содержит элементы 18+)

Весна вошла в город робко, но решительно. Снег уже почти исчез с тротуаров, оставив после себя лишь серые островки, а деревья, казалось, набирали дыхание перед тем, как разом вспыхнуть зеленью. Начинались каникулы, и улицы постепенно наполнялись голосами подростков, смеющихся и планирующих беззаботные планы.

Но для Моники эта весна обещала совсем иное. Она всё больше погружалась в работу над проектом для художественного конкурса.

Райан за последние недели словно исчез из её жизни. Он не отдалялся явно, не демонстрировал холодности, но в его поведении чувствовалась тонкая дистанция, как будто он сознательно расставил между ними невидимые границы. Вечером, когда он возвращался домой, улыбался матери и легко увлекал её в разговоры о работе, планах, общих делах, Моника сидела за своим столом, делая вид, что занята до мелочей.

Их дом всё больше походил на декорацию из журнала — идеальная семейная картинка. Натали и Райан играли роли счастливых супругов так убедительно, что иной наблюдатель мог бы поверить в эту безупречность. Вечерние ужины за большим столом, совместные прогулки в театры, кино, редкие, но показательные ужины с его коллегами — всё это создавало иллюзию гармонии.

Моника же чувствовала себя зрителем в собственном доме. Она наблюдала за ними, как за хорошо отрепетированной пьесой, где все реплики звучат вовремя, улыбки кажутся безупречными, а жесты — правильно расставленными. И каждый раз ей становилось всё труднее понимать: это игра, тщательно выстроенная для окружающих, или для них самих?

Она делала вид, что ей всё равно, но сердце не обманешь. Райан не избегал её взгляда, разговаривал с ней ровно и спокойно, словно между ними никогда ничего и не было. И это отсутствие, эта пустота, которая образовалась между ними, резала куда сильнее любых слов.

Уже несколько недель в доме витала тема предстоящей поездки. Райан с лёгкой улыбкой говорил о том, что весенние каникулы — лучшее время, чтобы проведать его родителей в Англии. Их семейное поместье в окружении лесов, старинных аллей и тихих прудов словно само просилось на открытку.

Натали была в восторге от самой идеи: она с азартом выбирала наряды, обсуждала, какие подарки взять, и мысленно рисовала картину идеальных каникул в загородном доме. Райан, как всегда, был спокоен и собран, его слова звучали уверенно и обнадёживающе, и это придавало всей затее оттенок неоспоримой правильности.

Моника же слушала всё это с показным равнодушием. На самом деле, ей было всё равно, где проводить эти дни — в городе или в чужой стране. Она не хотела чувствовать себя лишней среди чужих людей, но отказаться означало бы вызвать лишние вопросы, и потому она молча приняла участие в поездке.

В глубине души она признавалась себе: сама мысль о том, чтобы оказаться среди вековых лесов, услышать тишину, наполненную запахом влажной земли и молодой травы, всё же манила. Быть может, там, вдали от города, от чужих взглядов и навязанных ролей, удастся хоть немного выдохнуть.

Перелёт прошёл незаметно: привычная суета аэропорта, несколько часов в воздухе, книги и музыка в наушниках, чтобы не слушать оживлённые разговоры матери с Райаном. Моника почти не смотрела в иллюминатор, будто боялась увидеть что-то, что отвлечёт её от собственных мыслей.

Но всё изменилось, когда машина, взятая напрокат прямо в Лондоне, свернула с шоссе на узкую дорогу, ведущую вглубь поместья. Сквозь окна открывались пейзажи, которых Моника раньше знала лишь по фильмам: аккуратные изгороди, поля, покрытые молодой зеленью, и редкие каменные домики с черепичными крышами.

Когда показались высокие кованые ворота, за которыми терялась в глубине аллея из вековых дубов, сердце Моники невольно дрогнуло. Машина мягко въехала внутрь, и впереди, за зелёным пространством, открылось поместье Райана — массивное, с белым камнем фасада, с широкими окнами и крышей, покрытой тёмным шифером. Оно возвышалось величаво, словно само время склоняло голову перед его устоявшейся красотой.

В груди у Моники смешались тревога и странное волнение.

Когда машина подъехала к поместью, дверь открылась, и на дорожку вышел дворецкий — высокий мужчина с чуть сгорбленной спиной, седыми висками и строгим, но вежливым выражением лица.

— Добрый день, сэр Моррис, — сказал он, слегка поклонившись.

Райан вышел первым, уверенно и с лёгкой улыбкой, пожал дворецкому руку:

— Генри, рад вас видеть! Надеюсь, ваши сады пережили зиму без потерь? — пошутил он, легко касаясь локтем плеча Генри, как будто давно был частью этой старинной семьи.

Натали тоже подошла, приветливо улыбнулась и слегка кивнула дворецкому, видно было, что она уже бывала здесь раньше.

— Добрый день, Генри, — сказала Натали, — рада снова оказаться в этом чудесном месте.

— Генри, познакомьтесь, это моя дочь, Моника.

Генри улыбнулся и слегка поклонился:

— Очень приятно, мисс Моника. Добро пожаловать в поместье.

Моника кивнула, чувствуя лёгкую неловкость. Она не привыкла к такой официальной атмосфере и к людям, для которых это место — привычная среда. Внутри всё ещё бурлили смешанные эмоции: ожидание, тревога.

Райан в это время слегка улыбнулся ей, но взгляд был привычно спокойным, словно наблюдал за ней со стороны, оставляя её одной разгадывать, как себя вести в этом новом, почти чуждом мире.

Они вошли в просторный холл, наполненный мягким светом от огромных окон. Воздух здесь был чуть прохладным и пах чем-то старинным — воском, деревом и цветами из вазы у лестницы. Моника остановилась, оглядываясь: высокий потолок, тяжёлые гобелены, блеск мраморного пола. Всё это казалось чужим и завораживающим одновременно.

— Райан! — внизу лестницы показалась высокая женщина с прямой осанкой и светлыми глазами. Эвелин Моррис. Она почти не скрывала улыбки, спускаясь к ним навстречу. За ней появился его отец — чуть сутулый, опирающийся на трость, но с живым, внимательным взглядом. Это был Ричард Моррис.

— Как же хорошо, что вы приехали, — сказала Эвелин, заключая сына в объятия.

— Слишком долго я тянул с визитом, — ответил Райан с лёгкой усмешкой и крепко обнял её в ответ. Затем пожал руку отцу, и тот, слегка кивнув, заметил с теплотой:— Рад тебя видеть, сын.

Натали тут же шагнула вперёд, поздоровалась легко и уверенно — в её голосе слышалась та непринуждённость, которая говорила: она бывала здесь уже не раз. Улыбка её выглядела естественной, словно этот дом был ей знаком и близок.

— А это Моника, моя дочь, — сказала Натали, мягко подтолкнув девушку ближе.

Моника почувствовала, как к горлу подступил ком. Она сделала шаг вперёд, ощущая на себе внимательный взгляд Эвелин. Тот был не суровым, не холодным, но изучающим — словно женщина хотела сразу понять, что за девочка стоит перед ней.

— Очень приятно, Моника, — произнесла Эвелин сдержанно, но вежливо, слегка коснувшись руки девушки.

Ричард кивнул и тоже произнёс несколько приветственных слов, после чего снова обратился к сыну — и их разговор, лёгкий и уверенный, словно понёсся дальше без паузы.

Моника осталась чуть позади, чувствуя себя гостьей не только в этом доме, но и в самом их мире. Роскошь вокруг, непринуждённость, с которой её мама и Райан двигались в этом пространстве, и лёгкость, с которой родители его принимали их, лишь подчёркивали разрыв. Ей казалось, что всё здесь говорило об их принадлежности к этому месту — к этой истории, к этой семье.

А она — лишь приглашённая.

Комната, в которую её провели, оказалась просторной и светлой. Высокие окна выходили в сад, где уже зеленела трава, и лёгкий ветер колыхал шторы. На кровати лежал плед с тонкой вышивкой, а рядом — изящный столик с чайным набором, будто всё было приготовлено специально для гостьи.

Моника открыла чемодан и стала медленно раскладывать вещи по полкам шкафа. Вроде бы обычное занятие, но оно помогало хоть немного отвлечься от навалившихся впечатлений.

«Эвелин и Ричард...» — пронеслось в голове.Она произнесла их имена мысленно, и это прозвучало так, как будто она повторяла фамилии из учебника по истории. Настоящие англичане, интеллигенция. Их сдержанность, выверенные жесты, спокойный тон — всё в них казалось таким чужим и безупречным одновременно.

Она усмехнулась про себя, аккуратно укладывая на полку свитер:«Хорошо ещё, что я здесь не в качестве девушки Райана. Иначе бы они меня сожрали залпом».

Закончив разбирать вещи, Моника легла на кровать, всматриваясь в резной узор потолка. Мысли одна за другой приходили, и чем дольше она позволяла себе им течь, тем тяжелее становилось на сердце.

Чем больше она погружалась в его мир, тем меньше находила в нём общего для себя. Всё здесь — от строгих манер до неспешных разговоров за лестницей — казалось незыблемым порядком, к которому она не имела никакого отношения. И вдруг её пронзила мучительная мысль: а что, если всё произошедшее между ними было лишь её больной фантазией? Что не может быть ничего связующего между людьми настолько разных миров, разных «сортов».

Она чуть повернула голову набок, уставившись в свет из окна, и мысль зазвучала ещё отчётливее: «Но ведь тогда... мама тоже не должна подходить ему». Натали ведь тоже была из обычной семьи, без родословной, без блеска, без этого уверенного достоинства, с которым жили Эвелин и Ричард. И всё же — рядом с ними мама держалась так, словно была рождена именно для этого. Словно роскошь и старинный порядок были её естественной средой, а не чужим миром.

Это открытие кольнуло особенно остро. Моника почувствовала себя ещё меньшей и чужой. Если мама умела так легко вписываться в окружение Райана, то что остаётся ей самой?

Она сжала в пальцах край покрывала, пытаясь удержать в себе мысли, но они лишь множились, наполняя её тихим и горьким ощущением: она лишняя здесь не только для семьи Моррисов, но и для него самого.

Она сжала в пальцах край покрывала, но мысли всё равно ворочались внутри, словно непрошеные гости. Постепенно усталость взяла верх: глаза стали тяжелыми, дыхание замедлилось, и напряжение медленно растворилось. Моника глубоко вздохнула, уложилась удобнее и, не сопротивляясь, погрузилась в сон, позволяя себе забыться хоть на мгновение.

Утро

На утро Моника проснулась и прежде чем открыть глаза, услышала странный звук — лёгкий, ритмичный стук капель по стеклу. Дождь. Она, привыкшая к глухой тишине своего пентхауса, почти забыла, как это ощущается — когда каждая капля словно оживляет пространство вокруг.

Медленно открыв глаза, она сначала просто смотрела на огромное окно, зашторенное плотными шторами, и любовалась мягким, рассеянным светом, пробивающимся сквозь серые облака. Потом взгляд её скользнул к часам — 7 утра.

Моника медленно приподнялась на локтях, ощущая лёгкую влажность воздуха, которая проникала сквозь приоткрытое окно. Дождь барабанил по крыше поместья, роняя на землю блестящие капли, которые отражали первые проблески утреннего света. Всё вокруг казалось необычно тихим — за пределами её комнаты мир будто замер, окутанный мягким шелестом дождя и запахом мокрой земли.

Она опёрлась руками о покрывало, чувствуя, как тело постепенно пробуждается, а мысли всё ещё вязнут в мягкой полусонной дреме. Стены комнаты, большие картины на них, мебель из тёмного дерева — всё казалось одновременно знакомым и чужим, напоминая о том, что она здесь гость, а не хозяйка.

Подойдя к окну, Моника слегка отодвинула шторы. За стеклом перед ней открывался вид на ухоженные английские сады, где дождь превращал зелёные газоны в гладкое, блестящее полотно, а редкие деревья казались серебристыми от влаги. Лёгкий туман стелился между кустами и дорожками, придавая всему ощущение нереальности — будто она смотрит на картину, созданную художником, а не на реальный мир.

Она вдохнула глубоко, чувствуя свежий запах дождя, смешанный с ароматом влажной травы и земли. Сердце слегка успокоилось, хотя мысли о Райане снова прокрались в сознание. Его мир, эти поместья, идеально выстроенные отношения с родителями, привычка к роскоши и строгому порядку — всё это казалось ей настолько недосягаемым и недоступным, что внутри поднималась одновременно тревога и странная завораживающая привлекательность.

Моника опёрлась лбом о стекло, наблюдая, как капли скатываются вниз, оставляя едва заметные следы на холодной поверхности.

Моника вышла из ванной, где вода оставила на коже лёгкое ощущение свежести и прохлады, и на мгновение остановилась перед зеркалом. Её волосы ещё были слегка влажными на кончиках, а лицо светилось мягким утренним румянцем, словно сама комната отразила спокойствие дождливого утра.

Она медленно провела рукой по щекам, ощущая прохладу, потом подошла к шкафу. Выбор одежды был продиктован желанием комфорта и уюта: свободные тёмные джинсы, мягкий объёмный свитер, который почти спадал с плеч, обволакивая тело теплом и лёгкой мягкой тяжестью.

Надев свитер, Моника обернулась перед зеркалом. Мягкая ткань мягко облегала её фигуру, создавая ощущение защищённости, почти кокона, в котором можно было спрятаться от тревожных мыслей и внешнего мира.

Она осторожно вышла из своей комнаты, тихо закрыв дверь за собой, словно не желая тревожить покой огромного поместья. Коридоры были почти пустыми, лишь лёгкий эхо её шагов отдавалось от массивных деревянных стен, покрытых старинными картинами и гравюрами.

Пройдя несколько шагов, она почувствовала странное, почти магическое притяжение — за одной из дверей тихо манила библиотека. Монотонный звук дождя за окнами лишь усиливал её любопытство, создавая ощущение уединения и покоя.

Когда она толкнула массивную дверь, перед глазами открылось настоящее сокровище: высокие книжные стеллажи, заполненные томами в кожаных переплётах, старинные книги с пожелтевшими страницами, лёгкий запах бумаги, дерева и воска от подсвечников, расставленных вдоль полок. Свет мягко пробивался сквозь большие окна, отсвечивая на полированном паркете, играя на золотистых корешках книг.

Моника медленно шагала между рядами, касаясь пальцами переплётов, ощущая прохладу дерева и шероховатость страниц. Здесь царила особая тишина, почти священная, будто каждое слово хранило вековую мудрость. Она остановилась у одного из оконных кресел, селa, облокотившись на подлокотник, и позволила себе на мгновение забыть обо всём внешнем: ни Райан, ни материнские улыбки, ни шум поместья не проникали сюда.

Здесь, среди книг и мягкого света дождливого утра, Моника почувствовала странное чувство спокойствия — словно сама атмосфера библиотеки предлагала укрыться от хаоса чувств, от боли и страха, от бурного мира взрослых, где она всегда была на вторых ролях.

Засидевшись в библиотеке порядком, Моника наконец подняла взгляд на окно. Дождь закончился, и за стеклом серо-голубой свет утра мягко рассеивался по саду и дорожкам поместья. Она медленно встала, слегка потянулась и вышла из комнаты, решив вернуться.

В коридоре её уже ждала женщина на вид лет сорока, с аккуратной причёской и доброжелательным выражением лица.

— О, мисс Моника, я вас искала и не нашла в вашей комнате, — сказала она, чуть задержавшись, чтобы внимательно посмотреть на девочку.

Моника слегка улыбнулась и ответила:— Да, я решила немного осмотреть библиотеку, пока все ещё спят.

Женщина кивнула, улыбка стала теплее:— Вас уже заждались. Пойдемте, мисс, пока еда ещё тёплая.

Моника кивнула в ответ и, почувствовав лёгкое тепло в груди от заботы, тихо пошла рядом с ней, слыша лёгкий стук своих шагов по полированному полу коридора и предвкушая утро, которое ещё только начиналось.

Она вошла в столовую, и её встретила оживлённая атмосфера: за длинным столом Райан, его родители и ее мама. Звон посуды смешивался с ароматом свежего хлеба и кофе.

Моника тихо подошла к своему месту рядом с матерью и присела, стараясь вписаться в общий ритм утра, наблюдая за лёгкой игрой взглядов, улыбками и лёгкими шутками, которыми обменивались взрослые. Все выглядело так естественно, будто этот дом дышал своим, размеренным ритмом, и она на мгновение позволила себе просто быть частью этой картины.

Она аккуратно накрыла себе на тарелку яйца с тостом и свежие овощи, добавила немного ягод и тёплого хлеба с маслом. Рядом стоял бокал свежевыжатого апельсинового сока, которым она время от времени делала маленькие глотки, наблюдая за разговором за столом и слушая лёгкий смех родителей Райана.

И вдруг мать Райана прервала разговор, повернувшись к Монике с мягкой, тёплой улыбкой:

— Милочка, а сколько тебе лет?

Моника слегка откашлялась, покраснела и тихо ответила:

— Семнадцать.

— Ах, значит, скоро оканчиваешь школу? — продолжила Эвелин, и её глаза заискрились искренним интересом.

— Да, в следующем году, — сказала Моника, стараясь сохранить спокойный тон.

И вдруг Эвелин, улыбнувшись ещё шире, обернулась к Ричарду, и они, смеясь, начали вспоминать Райана в её возрасте:

— Ах, помню Райана в 17, — сказала она с лёгкой ностальгией, — такой серьёзный, с вечной сосредоточенностью, планировал всё наперёд, даже в такие юные года.

— И при этом невероятно упрямый, — добавил Ричард, кивая с улыбкой. — Мог спорить часами, не уступая ни на шаг, но делал всё идеально, словно каждое слово и движение тщательно обдумано.

— Именно, — вмешалась Эвелин, чуть смеясь. — И немного загадочный даже для нас. Всегда наблюдательный, пытливый... Никогда не упускал детали, любил порядок и ясность во всём, но при этом умел удивлять спонтанностью.

Моника слушала, а улыбка сама собой растянулась на лице. Она видела в их воспоминаниях часть того Райана, который был совсем другим — ещё юным, мечущимся между любопытством и дисциплиной, но уже с той силой характера, которая теперь делала его таким уверенным и властным. Эти рассказы словно открывали маленький портал в его прошлое, делая его образ живым, человечным, и одновременно усиливая в ней странное чувство близости и... недосягаемости.

И Моника мысленно улыбнулась, слегка наклонив голову набок, погружаясь в размышления: смогла бы она тогда, если бы они были одного возраста, заинтересоваться им? В её воображении возникал образ семнадцатилетнего Райана — ещё не такой властный, но с искоркой характера, уже видна, но не совсем проявленная. И на мгновение Моника позволила себе задуматься, удивляясь: могла ли она восхищаться этим юным Райаном так же, как теперь чувствовала смесь восхищения и тревоги рядом с взрослым, почти недосягаемым мужчиной?

Её мысли прервал Ричард, отец Райана. Он слегка наклонился вперёд, ладони покоились на столе, а тёплый взгляд и лёгкая улыбка делали его слова мягкими и одновременно важными:

— Уже решила, куда будешь поступать? — спросил он. — Мы, конечно, хотели, чтобы Райан пошёл в Оксфорд, но он настаивал на Кембридже. Говорил, что там лучше всего развита его специализация в области информационных технологий.

Моника слушала его, стараясь удерживать спокойный вид, но внутри у неё возникло странное ощущение — словно весь этот разговор показывал контраст между её миром и миром, в который она только что вошла. Всё здесь было выстроено, как по нотам: уважение, внимание к мелочам, вдумчивость, чувство традиции и интеллекта.

Монада этих мыслей вдруг прервалась мягким, но уверенным тоном Ричарда:

— Кембридж идеально помог ему развить навыки и знания для основания своей компании. И я должен признать, что результатами мы очень довольны, хотя сначала сомневались.

Моника уловила взгляд Райана — пристальный, чуть изучающий, словно он пытался заглянуть внутрь её мыслей. Сердце слегка пропустило удар, но она старалась сохранять спокойствие.

В этот момент Натали мягко погладила её по плечу, словно поддерживая, и тихо сказала:— Мы ещё думаем над этим...

Затем, улыбаясь, добавила:— Она уже активно советуется с Райаном.

Ричард кивнул, слегка улыбнувшись, с тёплым, ободряющим тоном:— Ну что ж... главное, чтобы всё получилось.

Моника почувствовала лёгкое тепло от этих слов, но вместе с тем внутреннее напряжение не спадало. Взгляд Райана оставался на ней, и она ощущала, как его присутствие рядом продолжает быть одновременно притягательным и тревожным. В этот момент, среди разговоров о будущих планах, она осталась с мыслью, что всё ещё балансирует между собственной независимостью и силой, которую он невольно оказывает на неё.

После завтрака родители Райана предложили небольшой обход территории — чтобы показать Монике и Натали все уголки их поместья.

Первым делом они направились в сад: аккуратно подстриженные газоны, дорожки из гравия, клумбы с ранними весенними цветами, где распускались тюльпаны и нарциссы. Натали любовно вдыхала аромат свежей зелени, а Моника наблюдала за тем, как Ричард с лёгкой улыбкой комментировал каждое растение, рассказывая их историю и особенности ухода.

Далее экскурсия привела их к конюшне: чистые стойла, ухоженные лошади, гладкие и блестящие на солнце. Моника осторожно подошла к одной из них, почувствовав тепло животного, мягко провела рукой по гриве. Ричард с улыбкой заметил её интерес:— Они привыкли к гостям, не бойся, милочка.

Пока Моника осторожно гладила лошадь, к ней подошёл Райан. Он встал рядом, руки сложив за спиной, и его взгляд был привычно сосредоточенным, но на этот раз что-то в нём казалось холоднее обычного.

— Её подарили мне к восемнадцатилетию, — сказал он, слегка улыбнувшись, словно не замечая, что она слегка отстранилась.

Моника не ответила сразу, продолжая держать ладонь на мягкой шерсти животного, ощущая лёгкое раздражение от его присутствия.

— Красивая, — выдала она наконец, голос немного холодный.

— Да, — сказал он спокойно, почти безэмоционально. — Но с ней нужно уметь обращаться. Как и с людьми.

Моника встретила его взгляд, но не могла полностью прочитать эмоции в его глазах. Между ними возникла невидимая дистанция: он был рядом, но словно одновременно далеко, и это ощущение, словно стена, делало её раздражение ещё сильнее.

Он слегка кивнул, словно замечая её напряжение, и сказал спокойно, но с лёгкой настойчивостью:

— Пойдём, покажу тебе кое-что.

Она чуть нахмурилась, но поддалась — шаг за шагом, осторожно. Чем ближе они подходили к старой башне в дальнем углу сада, тем сильнее ощущалась дистанция между ними: он свободно двигался, как хозяин этого пространства, а она, хоть и рядом, казалась маленькой, чужой, почти невидимой.

Когда они поднялись по скрипучей лестнице, Моника почувствовала лёгкое головокружение от высоты, а сердце неожиданно ёкнуло. Оказавшись на смотровой площадке, Райан остановился, облокотился о перила и посмотрел на неё, словно изучая, оценивая каждое движение.

— Посмотри вниз — сказал он тихо, почти шёпотом, но в голосе была властность, от которой невозможно было отвести взгляд.

Она посмотрела на долину, раскинувшуюся внизу: деревья, медленно качающиеся в ветре, небольшие пруды, тропинки, уходящие в лес. Всё казалось удивительно спокойно, почти нереально. Но взгляд Райана на ней заставлял сердце биться быстрее, смешивая восторг и тревогу.

— Я раньше часто приходил сюда один, — продолжал он, шагнув ближе. — Любил наблюдать за всем сверху. Здесь никто не мешает...

Её плечи напряглись, когда он подошёл ещё ближе. Ветер играл её волосами, а запах его лёгкой парфюмерии, смешанный с влажным воздухом весеннего утра, делал атмосферу почти удушающей.

Моника чуть отстранилась, инстинктивно сделав шаг назад, и взгляд её устремился в окно. Сквозь стекло она увидела, как Натали и родители Райана медленно прошли в теплицу, погружаясь в разговор, смех и легкое внимание к растениям.

В этот момент Райан подошёл сзади. Она почувствовала, как его руки мягко убирают прядь волос с шеи, открывая её кожу. Его дыхание стало слышно чуть сильнее.

Он наклонился ближе, и она почувствовала едва заметное прикосновение его губ к своей коже, едва коснувшееся её. Инстинктивно она отпрянула, опуская плечи и слегка отстраняясь, словно этот жест мог бы вернуть хоть часть контроля.

Он замер на мгновение, словно удивлённый её словами, и тихо произнёс:

— Что такое?

Моника чуть отстранилась, взгляд её вспыхнул раздражением и обидой:

— Чего ты хочешь?

Он не сказал ничего сразу. Вместо слов мягко прикоснулся к её руке, затем осторожно провёл ладонью по её спине. Голос был тихим, почти шёпотом:

— Ты опять не в настроении...

Её сердце бешено застучало, внутри всё сжалось.

— Я? — произнесла она с лёгким раздражением, — Ты вспомнил обо мне, когда неделями прохлаждался, не понятно где. Ты абсолютно не думаешь обо мне и моих чувствах. Тебе просто плевать.

Внезапно он обнял её, осторожно, но уверенно, прижимая к стеклу окна. Его тело было сильным и тёплым, дыхание — рядом, почти ощутимое на её шее. Он не причинял боли, не был грубым, но в этот момент его близость одновременно пугала и притягивала.

Моника почувствовала лёгкое давление на спине, словно стекло и его руки образовали тонкую границу, через которую нельзя было пройти. Каждый нерв, каждая клетка её тела словно дрожали: страх смешивался с тем странным, болезненным притяжением, которое она не могла полностью контролировать.

Он аккуратно убрал её волосы с лица, взгляд его был твёрдым, почти пронизывающим:

— Мне плевать? — сказал он мягко, но с непоколебимой уверенностью. — Нет никого, кто бы думал и беспокоился о тебе больше, чем я.

Моника чуть нахмурилась, голос дрожал, но была готова на конфликт:

— Тогда почему ты снова с ней?

Он на мгновение замер, будто удивлённый её вопросом, а потом спокойно, с лёгкой усмешкой сказал:

— О чём ты говоришь? Мы разве это не обсуждали?

Её губы сжались, а он наклонился ближе, тихо, но с явным намерением:

— Ты опять хочешь меня вывести из себя?

В воздухе повисла тягучая смесь раздражения, напряжения и скрытого притяжения, которая словно делала невозможным отступить.

— Я хочу быть с тобой, — голос Моники дрожал, но в нём слышалась решимость. — Я не хочу быть твоей тайной. Неужели я для тебя ничего не значу?

Он вздохнул, раздражённо проведя рукой по лицу, словно устал от самой мысли, что ей нужна ясность.

— Как ты себе это представляешь? — его голос резал как нож. — Мы спустимся туда, я подойду к ним и скажу, что люблю тебя..., дочку своей жены, которая ещё долбанную школу не окончила. И с твоей матерью я всего лишь играю, делаю вид, чтобы всё не развалилось к херам.

Моника резко толкнула его от себя, сердито, с острым ощущением несправедливости:

— Ты знаешь, что я не об этом!

Он нахмурился, глаза блеснули раздражением, и чуть прокричал:

— Тогда чего ты хочешь?!

Она глубоко вдохнула, стараясь собрать силы, и чуть тише, но твёрдо, добавила:

— Я хочу... чтобы ты развёлся. Хотя бы для начала.

Он вздохнул и провёл руками по лицу, словно устал от всего сразу. На пальце сверкнуло обручальное кольцо — холодный, металлический отблеск, который словно резал её изнутри.

— А дальше? — спросил он, голос дрожащий от напряжения. — Думаешь, мы сможем быть вместе после развода? Ты реально считаешь, что если мы не будем связаны браком с твоей матерью, наш союз воспримут нормально? Ты думаешь, люди скажут: «А, ну если он развёлся, то это уже совсем другое дело...»? Думаешь, что в этом будут видеть нечто иное? А твоя мать? Как она это воспримет?

Моника почувствовала, как внутри всё сжимается: гнев, боль, страх и странная, болезненная тяга к нему. Каждый его вопрос резал её, как острый нож, каждый взгляд — словно пронизывал насквозь.

Он сжал зубы, взгляд стал холодным и сосредоточенным, как будто решал одновременно несколько внутренних битв. Голос звучал тихо, но с едва скрытой угрозой:

— А ты подумала, как пострадает моя профессиональная репутация? — сказал он, чуть опуская глаза. — Меня воспримут... как педофила. Какие бы успехи не делала моя компания, меня в мгновение ока втопчут в грязь. И с этого момента не отмыться.

Моника опустила взгляд, осознавая всю тяжесть слов и правильность его аргументов. Сердце билось учащённо, в груди сжималась странная смесь тревоги и тоски.

— Тогда... — сказала она тихо, чуть дрожа, — нам стоит закончить всё. Этому действительно не бывать.

Райан приблизился снова, осторожно, но уверенно, и притянул её к себе. Его дыхание касалось её лица, руки держали так, что было и тепло, и лёгкая угроза, словно он мог раздавить или защитить одновременно.

— Я не хочу тебя терять, — тихо произнёс он, голос проникновенный, почти шёпот. — Правда, Моника. Если ты сомневаешься в моих чувствах... зря. Я люблю тебя, какой бы капризной, сложной ты ни была.

Он сделал паузу, взгляд стал мягче, почти уязвимым:

— Если бы мне сказали, что я влюблюсь в кого-то настолько моложе... я бы, наверное, просто отшутился. Но жизнь... жизнь непредсказуема.

Моника стояла в его объятиях, сердце словно пыталось вырваться наружу. Каждое его прикосновение отзывалось в теле дрожью — не просто физической, а глубинной, почти болезненной, которая смешивала страх и желание. Она чувствовала всю опасность, но при этом понимала, что сопротивляться невозможно: его присутствие вытесняло её рациональность, захватывало пространство вокруг и внутри неё.

— Моника... — тихо, почти шёпотом, сказал он, — ты думаешь, я могу просто отпустить тебя? После всего?

Её губы непроизвольно дрогнули, дыхание сбилось. Она хотела сказать что-то, оттолкнуть, попытаться восстановить контроль, но слова застряли в горле. Внутри неё бушевал шквал мыслей: «Почему я это чувствую? Почему сердце откликается, хотя разум кричит?»

Он медленно провёл рукой по её спине, осторожно, но с уверенностью, которая одновременно пугала и притягивала. Его глаза, полные какой-то странной смеси силы и нежности, не отпускали её, словно пытались прочесть каждый уголок её души.

— Скажи мне, что ты боишься потерять меня, — мягко произнёс он, опуская лоб к её, почти касаясь. — Скажи это, потому что я знаю, что ты боишься... и я хочу, чтобы ты это признала.

Моника отстранилась, почти молча, чувствуя, как напряжение внутри неё растет. Она не могла дать ему ответа, не могла позволить себе слова, которые разрушают одновременно её сердце и рассудок.

— Я хочу уйти... у меня голова кружится, — тихо сказал он, отступая на шаг.

Она кивнула, не встречая его взгляда, и шагнула в сторону двери. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но мысль, что сейчас нужно просто уйти, чтобы не потерять остатки контроля, казалась правильной.

Он посмотрел ей вслед, глаза следили за каждым её движением. В них читалась смесь разочарования и чего-то почти болезненно личного — будто он понимал, что сейчас теряет её, хотя и сам же её пленил.

Вечером Моника устроилась в уютном кресле у камина. Огни пламени мягко отражались на страницах книги, но сама книга давно перестала её увлекать — взгляд постоянно скользил по словам, а мысли были где-то совсем в другом месте.

Она накручивала прядь своих волос на палец, ощущая, как тепло от огня слегка согревает её лицо, но внутренняя тревога и напряжение не отпускали. В её голове прокручивались сцены дня: его слова, взгляд, жесты, противоречивые эмоции, которые она не могла упорядочить.

Монике было всё равно, где находятся остальные — мама, Райан, его родители. Она чувствовала себя словно в пузыре, отделённая от окружающего мира, где каждый звук, каждый шаг, каждая тень на стене казались частью её внутреннего напряжения.

Собравшись мысленно, она пыталась найти хоть какую-то логику в произошедшем, пытаясь понять, где проходит граница между желанием и разумом, между страхом и зависимостью. Но мысли лишь переплетались, как клубок ниток, и чем больше она пыталась распутать их, тем сильнее они закручивались.

Монотонное потрескивание камина прервала вибрация телефона на столике. Моника медленно подняла взгляд и увидела сообщение:

«Хочу тебя увидеть. Вторая дверь слева на втором этаже».

Сердце внезапно подскочило, дыхание участилось. Она чуть нахмурилась, чувствуя одновременно тревогу и странное предвкушение. Тонкий холодок пробежал по спине, и пальцы непроизвольно сжали телефон.

Она на мгновение замерла, обдумывая, что делать. Каждая часть её разума кричала о том, что это рискованно, что это может снова выбить почву из-под ног. Но в груди разливалось и другое чувство — тяжёлое, острое желание, нечто, что невозможно было игнорировать.

Моника закрыла глаза, глубоко вдохнула, и едва заметно проговорила себе:

— Чёрт... почему это так сложно...

Моника медленно встала с кресла, оставив книгу на столике. Тёплый свет камина отбрасывал длинные тени на стены, а мерное потрескивание дров будто сопровождало каждый её шаг. Сердце колотилось, дыхание становилось чуть прерывистым, но она шла, словно сама не выбирая, ведомая странной смесью тревоги и любопытства.

Поднимаясь по мягко скрипящей лестнице, она слышала отголоски смеха из гостиной, где ещё недавно собиралась семья Райана, но здесь, на втором этаже, тишина казалась абсолютной. Лёгкая дрожь пробежала по плечам — не от холода, а от предчувствия. Она аккуратно подошла к второй двери слева.

Рука дрожала, когда она коснулась ручки. На мгновение сердце замерло: каждая клетка подсказывала — за этой дверью что-то ждёт, что-то важное и... опасное одновременно. Моника глубоко вдохнула, и медленно повернула ручку.

Комната встретила её мягким, почти приглушённым светом. Шторы были слегка развёрнуты, через них пробивались последние блики заходящего солнца. Внутри было тепло, пахло лёгкой древесиной и чем-то ещё — чем-то знакомым, почти интимным.

И он стоял там. Спокойный, уверенный, как всегда, с едва заметной искрой в глазах, которая заставила Монику замереть на пороге.

Моника медленно осмотрела комнату. Мягкий свет от настольной лампы падал на полки с книгами и на уютный диван у окна. Теплый запах дерева и лёгкая нотка его парфюма наполняли воздух. Она сдвинула брови и тихо спросила:

— А где мама?

Он слегка улыбнулся, без тени раздражения:

— Не переживай, она давно спит... в нашей спальне.

Моника ощутила странную дрожь, когда он развернулся к ней. Рубашка, которую он носил, была слегка расстёгнута, обнажая грудь. Свет лампы мягко падал на его кожу, выделяя линии мускулов, силуэт плеча и изгиб шеи. Он стоял уверенно, спокойно, но в этом спокойствии таилась почти ощутимая сила, которая заставляла Монику замереть.

Его глаза задержались на ней, изучающие, манящие, и, наконец, он сказал тихо, но твёрдо:

— Подойди ко мне.

Её сердце заколотилось быстрее. В голосе была и мягкость, и авторитет, и что-то такое, от чего невозможно было отказаться. Моника почувствовала, как внутри поднимается смесь тревоги, желания и напряжения. Она сделала медленный шаг, ощущая, как пространство между ними сжимается, и каждый вдох становится труднее контролировать.

Когда она подошла достаточно близко, он мягко провёл рукой по её волосам, убирая прядь с лица и открывая шею. Момент оказался напряжённым — не было насилия, но было чувство контроля, силы, почти абьюзивной доминанты, от которой невозможно было отвести взгляд.

Он замер на мгновение, склонился ближе и провёл губами по коже шеи. Сердце Моники колотилось, дыхание стало прерывистым.

— Райан... только не здесь, я боюсь... — попыталась она вырваться словами, но он не дал закончить мысль.

Он медленно снял с неё объёмный свитер, и Моника почувствовала холодок на коже, смешанный с напряжением. Перед глазами возник образ мужчины, полного силы и решимости, словно голодного и жадного, который готов был взять её любой ценой — даже под крышей своих родителей.

Моника замерла, дыхание стало прерывистым. Его руки двигались уверенно, медленно, словно проверяя каждую границу, каждую её реакцию. Он опустил молнию на её джинсах и начал медленно стягивать их вниз, оголяя кожу.

Внутри неё взрыв эмоций — смесь страха, напряжения и странного, предательского желания. Сердце колотилось так громко, что казалось, будто его слышит весь дом. Она понимала, что сопротивляться почти невозможно, но разум отчаянно пытался удержать контроль.

Моника замерла, когда его руки уверенно подняли её с пола. Каждое движение было точным, уверенным, будто он контролировал весь мир вокруг. Он перенёс её к кровати и аккуратно, но настойчиво уложил на мягкие простыни.

Сердце её колотилось бешено, дыхание сбилось. Она чувствовала его близость, тепло тела, силу, которая одновременно пугала и возбуждала. Когда он начал стягивать с неё оставшееся бельё, дрожь пробежала по всему телу, а каждая нервная клетка будто оживала, реагируя на его прикосновения.

В его взгляде читалась голодная настойчивость — без злобы, но с полной властью над моментом. Он не причинял ей боли, но каждая секунда рядом с ним была испытанием, заставлявшим её балансировать между страхом и предательским желанием.

Полностью обнажив ее перед собой, Райан замер на мгновение, словно оценивая её реакцию. Её тело лежало перед ним, мягкое и уязвимое, а взгляд — одновременно тревожный и пронзительно любопытный. Она наблюдала за каждым его движением, за напряжением мышц, за тем, как свет падал на кожу, подчёркивая линии тела.

Её дыхание стало прерывистым, сердце стучало так громко, что казалось, слышно было каждый удар. Внутри всё смешалось: страх, возбуждение, растерянность и странное ощущение притяжения, которое невозможно было игнорировать. Она ловила себя на том, что не могла отвести взгляд, будто он был магнитом, притягивающим к себе весь её разум и внимание.

Когда его голое тело опустилось сверху, соприкосновение было одновременно ошеломляющим и болезненно сладким. Тёплая кожа касалась её кожи, и в этот момент внутри Моники будто взорвалась буря ощущений. Каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом по всему телу: дрожь пробежала по спине, плечам, по кончикам пальцев.

Сначала было странное чувство уязвимости — всё её тело оказалось под его весом, в его власти. Одновременно появилось странное, почти невинное удовольствие: тепло его тела, тяжесть и близость, дыхание, смешанное с её собственным, создавали ощущение полной слияния, как будто мир за стенами комнаты исчезал.

Она закрыла глаза, полностью отдаваясь мгновению, ощущая тепло его губ, лёгкое давление, и одновременно внутренний вихрь эмоций — страха, желания, смятения и болезненной сладости. В этот момент всё остальное — поместье, родители, запреты — казалось далеко, растворившимся в этом ощущении полной близости.

Поцелуй постепенно становился глубже, длиннее, медленнее. Его губы скользили по её, будто изучая каждую линию, каждое движение, и Моника ощущала, как её тело реагирует само — дрожь, тепло, ощущение полного погружения в него. Каждый вдох и выдох становились единым ритмом, словно их дыхание синхронизировалось.

Он слегка приподнял её, чтобы быть ещё ближе, и Моника почувствовала его торс — твёрдый, сильный, одновременно вызывающий тревогу и желание. Она ощущала каждое прикосновение, как электрический разряд, пробегающий по коже, вызывая непроизвольные судороги лёгкой дрожи.

Её руки скользнули по его плечам и спине, чувствуя силу и тепло, а сердце словно выскакивало из груди. С каждой секундой она теряла границы между собой и им, ощущая полное смешение тел и эмоций — страх и желание, сопротивление и подчинение, тревогу и восторг.

Он медленно провёл рукой вниз, скользя по её бедрам, пока пальцы не коснулись её влажности. Моника вздрогнула, ощущая прикосновение как одновременно тревожное и возбуждающее. Сердце билось бешено, дыхание сбивалось, а тело будто предательски отзывалось на каждое движение его пальцев, реагируя на него само, вне её контроля.

Её кожа покрылась мурашками, а каждая клетка горела от напряжения, смешивая в себе тревогу и сладкое, почти болезненное удовольствие. Он чувствовал её реакции, мягко прикасаясь и слегка надавливая, словно исследуя, проверяя границы, и это одновременно пугало и притягивало Монику.

Медленно, почти осторожно, он ввёл два пальца, позволяя Монике привыкнуть к ощущению. Каждое движение было неторопливым, продуманным, как будто он давал ей время осознать и принять то, что происходило. Её дыхание стало прерывистым, кожа покрылась мурашками, а сердце билось так быстро, что казалось, будто слышно каждый удар.

Напряжение внутри неё смешалось с чувством возбуждения — тело отзывалось на прикосновение само, будто нарушая все её попытки сохранить контроль. Он слегка двигал пальцами, давая ей привыкнуть, чувствовать ритм, исследовать границы, не спеша и внимательно следя за её реакцией.

Когда он начал двигаться более интенсивно, Моника не выдержала — тело само выдало стон, прерывая все попытки держать эмоции под контролем. Она почувствовала, как каждое его движение отзывалось в ней острым, почти болезненным наслаждением, смешанным с тревогой и возбуждением.

Дыхание стало прерывистым, руки инстинктивно сжимали простыню, а сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Каждый контакт их тел был одновременно притягательным и пугающим, и Моника ощущала, как границы между страхом и желанием постепенно стираются.

Она не могла удержаться и, почти вопреки себе, начала целовать его. Сначала робко, осторожно, как будто проверяя границы, а потом страстно, отдаваясь этому порыву. Каждый их поцелуй отзывался в теле электрическим током — дрожь пробегала по коже, дыхание сбивалось, а сердце колотилось, словно хотело вырваться наружу.

Медленно, с лёгкой дрожью в руках и ногах, Моника осторожно сместила тело и оказалась сверху. Сердце стучало бешено, дыхание сбилось, но чувство контроля, которое она ощутила, придало ей странную уверенность. Лицо Райана было рядом, глаза полны удивления и скрытой страсти, а её собственное отражение в его взгляде заставляло кровь приливать ещё сильнее.

Сколько бы она ни занималась сексом, в начале всегда ощущался лёгкий дискомфорт от объёма его члена. Сначала, когда он входил в неё, Моника ощущала странное, почти болезненное растяжение — как будто её тело пыталось вместить что-то слишком большое, слишком мощное. Внутри неё словно растягивались и напрягались мышцы, каждая клеточка отдавала смесью боли и возбуждения, и на мгновение ей казалось, что её разрывает изнутри.

Этот дискомфорт не был просто физическим — он отзывался где-то глубоко, в нервных окончаниях, вызывая дрожь, которая пробегала по всему телу. Но одновременно с этим было и странное удовольствие, непонятная сладкая боль, которая заставляла её сердце биться быстрее и дыхание сбиваться.

С каждым мгновением ощущение «слишком большого» превращалось в наслаждение: наполненность, плотность, жар его тела — всё это смешивалось в сладкую боль, которая заставляла её терять счёт времени. И в этом экстазе, в этом тихом, но требовательном взаимодействии, она ощущала, как будто весь мир сужается до одного момента — до него и до её тела, которое полностью стало его.

Позволив ей побыть сверху, он мягко опустился на кровать, оставляя Монику в позе наездницы. В этот момент каждый их контакт был ощутим: тепло тела, давление, лёгкая тяжесть, как будто они оба удерживали друг друга в этом идеальном равновесии.

Она чувствовала, как его тело поддерживает её, как его дыхание совпадает с её дыханием, а его руки мягко скользят по её ягодицам, не торопясь, будто наслаждаясь каждым мгновением. Внутри всё ещё бурлило — сочетание напряжения, возбуждения и тихого, почти сладкого страха — но теперь она была не просто «заполнена», она ощущала полноту, связь, интимность, где каждая мелочь была ощутима: тепло, движение, дыхание, запах его кожи.

Она медленно и мягко покачивалась на нём, наблюдая сверху за его торсом, за каждой линией мышц, как они играли под кожей при каждом вдохе и движении. Её взгляд задерживался на сильных плечах, на груди, рёбрах, которые мягко расширялись и сжимались, и она едва заметно проводила пальцами по его коже, словно изучая каждую деталь.

Внутри всё её тело дрожало от ощущения близости и полной открытости, но вместе с этим она наслаждалась красотой его фигуры, совершенством линий и мощью, которая подчинялась только ей в этот момент. Казалось, будто мир вокруг перестал существовать, оставив только их двоих, и каждый его вдох, каждый мускул, каждая черта лица становились для неё гипнотическим зрелищем, которое хотелось наблюдать бесконечно.

Она словила неистовый экстаз и сама не поняла как перешла с обычных покачиваний на подпрыгивания на его члене, каждое движение отдавалось сладкой болью и наслаждением. Страсть переполняла её, стоны становились громче, почти нечеловеческим, словно весь мир существовал только ради этого мгновения.

Райан, открыв глаза, наблюдал за ней с возбуждением, почти затаив дыхание. В его взгляде было удивление и удовлетворение — он не мог поверить, насколько сильно раскрепостилась эта хрупкая, застенчивая, казавшаяся сначала такой осторожной девочка и имела его во всю сверху.Каждое её движение, каждый стон действовали на него как электрический ток, заставляя сердце биться быстрее и тело напрягаться, одновременно пленяя и завораживая.

Когда он понял что вот-вот кончит, он аккуратно поднял её с себя и мягко опустил её на кровать.

Лежа в обнимку, тела всё ещё дрожали от недавно пережитого, а влажность между ног оставалась ощутимой, Моника внезапно услышала тихий, но отчетливый стук. Она резко повернула голову к двери, сердце забилось быстрее, но в проёме никого не было — пусто, лишь приглушённый свет коридора проникал в комнату, создавая странное ощущение тревожного ожидания. Она сжала его руку чуть крепче, как будто молчаливо ища защиту и уверенность.

— Ты слышал? — тихо спросила она, прижимаясь к нему.

— Что? — его голос прозвучал настороженно.

Моника снова посмотрела на дверь, но в проёме никого не было. Медленно поднялась, подошла и защёлкнула замок. Затем вернулась к нему и лёгла рядом.

— Наверное, показалось, — пробормотала она, прижимаясь к его телу чуть крепче, чем прежде.