Глава 16. О принцессах, принцах и драконах

БЕЛКА

Белка идет по дорожке, Сухарь шагает по мокрой траве рядом с ней. На улице моросит мелкий дождь, небо затянуто плотными облаками, вот-вот обещая затяжной ливень. Сухаря это не заботит: его кеды уже давно промокли. Он смотрит на Белку и слушает ее болтовню, не особенно вникая в смысл ее слов. Белка красивая: высокая, стройная, смуглая с янтарно-карими глазами и темно-рыжими волосами. Сухарь думает, как бы улучить момент и обнять ее за талию. Более наглых жестов от него Белка не потерпит: возмутится и убежит. Сухарь знает это и давит в себе непрошенные мысли, которые никак не хотят уходить.

— Ты меня слушаешь? — проверяет Белка. Она подносит ладони к губам и дышит на них, чтобы согреть. От влажной погоды она быстро мерзнет, и даже не по сезону теплая куртка ее от этого не спасает.

— Слушаю, конечно, — торопливо кивает Сухарь и спешит реабилитироваться за вранье: — Замерзла?

Он снимает шарф, который только для того и надел, чтобы ей отдать. Не прогадал! Он в таких вещах никогда не прогадывает, разбирается. Сухаря только удручает, что у него не получается нормально ее слушать. С остальными он внимателен и во все вникает. С Белкой у него это не выходит, слишком уж она красивая, и он на это отвлекается.

Белка принимает шарф. Он тоже поможет совсем ненадолго, но ей приятна забота Сухаря. Она кутается в шарф и обворожительно улыбается.

— Так вот, — продолжает она, — я хотела узнать, где он бывает.

Сухарь прищуривается.

— Спасатель? — уточняет он, вспоминая, что Белка последние минут десять часто упоминала кличку его соседа.

— Ну да, да. Не тормози, — недовольно поторапливает Белка. — Так где он часто бывает?

Сухарь качает головой и останавливается.

— Ты что-то много о нем расспрашиваешь и говоришь, — набирается смелости и выпаливает он. — С чего такой интерес?

Белка хихикает. Для ее дела ревность Сухаря — лишняя проблема, с которой ей совсем не хочется возиться, но его реакция ее будоражит. Она мурлыкающе приближается к нему, в глазах пляшут огоньки. Белка даже не скрывает, что довольна.— Значит, не слушал ты меня, — говорит она. — Но ты такой милый, когда ревнуешь, что, так и быть, я повторю.

Весь ее вид говорит, что Сухарь должен оценить ее прощение по достоинству, и он ценит, не в силах ничего с собой поделать от ее улыбки.

— Ты же знаешь мою соседку Принцессу, — говорит она. Это не вопрос, Принцессу знают все. Но Сухарь несколько мгновений нарочито делает вид, что не может вспомнить, о ком она, и Белка расцветает. — Ну такая красивенькая, светленькая...

— Для меня в школе только ты красивая, — перебивает Сухарь и смущается. В его голове этот комплимент звучал весомее, чем получился вслух. Но Белка довольствуется результатом.

— Ой, ну мы не о том...

— Я серьезно, — настаивает Сухарь, чувствуя, что Белка рада бы еще немного поговорить «не о том».

— Прекрати, — хихикает она и игриво отстраняется от него, когда он к ней приближается.

Сухарю неприятно, что она его так дразнит, но он не хочет ругаться и ничего не говорит.

— Вернемся к делу, — кивает Белка. — Так где бы нам... ну, как бы, случайно столкнуть Спасателя и Принцессу?

— Не знаю, — честно отвечает Сухарь.

— Но ты же живешь с ним в одной комнате! Ты, что, не знаешь, где он бывает? Куда любит ходить, что делает...

— Я не слежу за ним, — бубнит Сухарь. — Когда мы зависаем все вместе, он с нами. А если уходит куда-то один, я не спрашиваю, куда. Он иногда ночью в коридор выходит, но Принцесса же туда в темноте не пойдет?

Белка хмурится.

Только если Старшая отведет, — думает она. Но Старшая начисто отказалась участвовать в сводничестве, заявив, что ей это не интересно. — Нет, это дохлый номер.

— А почему Принцесса просто не подойдет к нему сама? — спрашивает Сухарь. — Мы же в одном классе все. Ну пусть попросит что-нибудь списать.

— Принцесса — отличница, — напоминает Белка. — Будет странно, если она вдруг к нему пристанет. Он сразу поймет, зачем она это делает.

Сухарь непонимающе качает головой.

— Так разве не в том суть?

Белка напускает на себя недовольный вид и понимает, что задача на поверку оказывается сложнее, чем она думала. 

СПАСАТЕЛЬ

Моя ученическая репутация в интернате упрямо не желает выправляться, хотя я, как мог, старался не отставать. В этой школе крайне странная программа! Она ускользает от меня, как дымка, которую пытаешься поймать за хвост. За пару месяцев моего пребывания в интернате успело без предупреждения уйти два учителя. Программу они забрали с собой. Администрация — сколько бы я ни считал ее здесь бестолковой, — умудрилась максимально быстро перераспределить расписание и добавить новые уроки. Проблема в том, что теперь я в них почти ничего не понимаю и чувствую себя дураком.

Только мысль о предстоящих экзаменах заставляет меня продолжать попытки разобраться в хитросплетениях нашего учебного плана. Об экзаменах никто не говорит, — ни учителя, ни ученики, ни воспитатели, которых мы почти не видим, — но не может же не быть годового контроля! Во всех школах есть. Правда, иногда мне кажется, что задумываюсь об этом я один. Заводить об этом разговоры сам не решаюсь: не хочется прослыть заучкой и занудой. Некоторые ученики запросто прогуливают уроки, и им, как ни странно, за это даже не выговаривают! Та же Старшая, насколько я слышал, частенько пропускает занятия. А репутация у нее при этом лучше моей.

Мою участь в школе утяжеляет невидимое геройское клеймо, которое на мне за что-то поставили. К каждому моему действию до сих пор относятся с повышенным вниманием, а любую помощь, которую я иногда, не задумываясь, оказываю другим, воспринимают как очередной подвиг. По правде говоря, мне не очень это нравится. Я не чувствую возможности остаться наедине с собой — даже ненадолго.

Пытаюсь иногда улучить момент, но и тогда меня, как правило, кто-но находит.

Вот и сейчас, идя по коридору я внезапно натыкаюсь на высокую крупную девушку, которую про себя прозвал Валькирией. Как выяснилось позже, зовут ее Хозяюшка.

Наталкиваюсь на нее и отшатываюсь под грозное: «Смотреть надо, куда идешь!», от которого у меня едва не звенит в ушах.

— Ой! Извини! — вырывается у меня.

У Хозяюшки из рук вываливается стопка тетрадей, которые она явно несет из класса. Странно. Мне показалось, что я не настолько сильно на нее налетел, но бросаюсь помогать ей собирать тетрадки, надеясь, что ни одна из них не порвалась и не испачкалась о пол.

— Что на уроках разиня, что в жизни растяпа, — низким голосом бубнит Хозяюшка.

«Разиня». Так могла бы выражаться какая-нибудь старушка, к примеру, Кулебяка из столовой. Странно слышать такое от девчонки моего возраста.

— Я задумался, — оправдываюсь зачем-то. — Извини, не хотел, чтобы так вышло. Надеюсь, я тебя не ушиб?

Мы поднимаемся, и я смотрю на Хозяюшку снизу вверх: она выше меня почти на голову. Волосы у нее каштановые и не очень пышные, хотя и слегка вьются. Лицо квадратное и массивное, глаза ярко-голубые. Она похожа на статную даму, общий облик у нее очень взрослый и воинственный, хотя трудно сказать, за счет чего. Может, за счет того, что ее часто видят с подругой, которая внешне — полная ее противоположность?

— Ты? Меня? — удивляется она.

Я не совсем понимаю ее реакцию.

— Ну да, — пожимаю плечами. — Я же на тебя налетел.

— Мелковат ты, Спасатель, чтоб меня зашибить. — Она зачем-то нарочито меняет голос. Пытается говорить неестественно высоко для себя, а получается просто слишком громко.

Я поджимаю губы. Хозяюшка, пожалуй, права. Если среди нас двоих кто и мог ушибиться при столкновении, то, скорее, я, чем она. Но в том, как она это произнесла, я чую какую-то нервозность. Как бывает у Старшей почти каждый раз, когда я у нее что-нибудь спрашиваю, только более инертно. Старшая могла бы на меня кинуться, Хозяюшка вряд ли будет так делать. Она, по-моему, не стремится доказывать, что сильная.

— Зачем ты так сразу? Я же просто вопрос задал, — бурчу я. Хозяюшка, похоже, такого не ожидала, потому что вид у нее растерянный. — Не ушиблась и хорошо, — продолжаю я, глупо улыбаясь. — Не придется чувствовать себя невольной скотиной. А то я не привык девчонкам вредить, даже нечаянно.

— Ой, ладно тебе, — неловко отмахивается Хозяюшка.

Мы продолжаем стоять, между нами электризуется тишина, от которой мы оба не знаем, куда деваться. Когда становится совсем невыносимо, мы, как назло, синхронно подаемся вперед и снова налетаем друг на друга. На этот раз, благо, хоть тетрадки не оказываются невинными жертвами.

— Извини, — снова машинально бросаю я и отступаю. — Проходи.

Хозяюшка изучает меня долгим заинтересованным взглядом.

— Хороший ты парень, Спасатель, — наконец вздыхает она. Тетрадки скользят в одну руку, вторую она увесисто кладет мне на плечо. — Отойдем на минутку?

Огорошенный такой просьбой, я недоверчиво следую за Хозяюшкой в нишу коридора возле женского туалета. Как по мне, места хуже не придумаешь, чтобы отойти, но делать нечего — уже, вроде как, согласился. По крайней мере, не отказался, так что сбегать будет позорно.

— Слушай, — тоном подстрекателя шепчет Хозяюшка, — я тебе кое-что скажу, чтобы ты был готов. А ты дальше сам соображай, ладно?

Понимая, что получил несанкционированный доступ к какой-то тайне, притихаю и киваю, не желая обидеть доверившуюся мне девчонку. Хозяюшка тем временем наклоняется к моему уху и горячо шепчет:

— Ты нравишься Принцессе.

Я замираю и, кажется, не дышу. Хозяюшка выпрямляется и воровато оглядывается по сторонам, проверяя, не подслушивал ли нас кто. По счастью, уроки закончились, все разбрелись, и в коридоре пусто.

— Что? — тупо переспрашиваю я.

— Ушам не верю! Ты правда не знал? Мне кажется, только стены об этом еще не шепчутся. Хотя, может, уже и до них слухи докатились. Ты как, шепот за стеной еще не слышал?

Трясу головой, совершенно потеряв нить.

— С ума сойти, да? — басовито хихикает Хозяюшка. — Та, кого прозвали «драконом», предупреждает принца, что рука принцессы уже завоевана. Вот умора, скажи!

Я совсем не понимаю, о каких драконах и принцах речь, а вот Принцесса тут замешана вполне определенная. Моя одноклассница, которой я, оказывается, нравлюсь.

Хозяюшка горящими глазами смотрит на меня в ожидании реакции и скоро явно начнет терять терпение. Проблема в том, что, как реагировать, я не знаю. Потому что понятия не имею, что мне делать с этой информацией. Нет, назвать Принцессу некрасивой девочкой может только идиот. Она даже слишком красивая, как яркая светловолосая куколка для таких же миленьких родительских любимиц. Она — олицетворение того, что называют «хорошей девочкой». Тихая, правильная, нежная... как цветок, который хочется поставить в безопасное место и просто не трогать. Принцесса из тех девушек, с которыми интересными могут показаться только неоднозначные перемигивания и романтичные переписки, тянущиеся месяцами. Даже объятия и поцелуи кажутся в отношении нее каким-то... варварством, я уж молчу про все остальное! О ней просто не получается думать в этом ключе. Понятия не имею, почему.

Мне кажется, до этого момента я бы даже не заметил, если б она села рядом со мной, как однажды это сделала Старшая, и положила мне руку на колено. Теперь — замечу. И понимаю, что захочу сбежать.

— Ну? — кивает Хозяюшка. — Ты, что в таком шоке?

— Не то слово... — выдыхаю я.

Хозяюшка тяжело хлопает меня по плечу.

— Скоро вам должны устроить встречу. Вроде как, случайную. Но ты уж будь к ней готов, не теряйся, касатик.

«Касатик». Откуда она только выискивает эти словечки?

Пока я над этим думаю, Хозяюшка уходит, оставляя меня стоять в нише возле женского туалета в полной растерянности. 

ПРИНЦЕССА

Принцесса идет по коридору третьего этажа, страшась, что не успеет вернуться в свою комнату до выключения света в ученическом корпусе. Она боится темноты, а в особенности одиночества в темноте. Ей никогда не верилось, что она сможет преодолеть страх ради кого-то другого, но вот она здесь. Одна в коридоре, в котором в любой момент могут выключить свет, крадется по третьему этажу, робко смотря в сторону далекой белой двери с номером «36». Она словно сияет золотом, эта дверь. Принцесса видит это почти наяву, хотя, разумеется, обшарпанный вход в тридцать шестую даже не думает сиять для кого бы то ни было.

Он часто выходит в коридор по вечерам, — вспоминает Принцесса слова Белки. Они придают ей сил, когда уверенность выливается из ее души, словно из решета. А ей нужно сохранить хотя бы немного, пока не доберется до Спасателя и не поговорит с ним.

Принцесса с первого дня пребывания здесь не может преодолеть свою застенчивость. Как будто что-то пробралось к ней в душу вместе с болотистым воздухом интерната, влетев через окно черной машины, и навесило на часть ее характера тяжелый амбарный замок. Кличка «Принцесса» поставила на этот замок дополнительную восковую печать, окончательно залив замочную скважину. Теперь она в плену и не в плену — будто отрезанная от важной половины самой себя, которую толком не помнит. Принцесса ненавидела бы это, если б понимала, каково это — ненавидеть по-настоящему.

Ее соседки кривятся от зависти к красоте, а Принцесса видит это, но не может не то что поставить их на место, она даже обидеться по-человечески не в состоянии. Так и живет половинкой человека, которого хватает только на то, чтобы быть всеобщей безликой любимицей в школе. Она благодарна окружающим за заботу, которая поддерживает ее, но обуславливается это не повсеместной добротой, а тем, что рядом с Принцессой любой и каждый чувствует себя более целым.

Но все меняется при одном взгляде на Спасателя.

Он другой. Он от нее ничего не хочет, не пытается рассмотреть в себе целостность за ее счет. Каждый раз, когда Принцесса смотрит на него, ей кажется, что он может снять с нее и амбарный замок, и восковую печать, освободив то, что у нее кто-то отнял. И парадокс в том, что во всей школе Спасатель едва ли не единственный, кто не обращает на Принцессу никакого внимания. Непростительно живой, он будто плотнее всех остальных, а она для него слишком невидимая. Сувенирная статуэтка, которую можно закрыть под стеклянной дверью шкафа.

От этого Принцессе хочется плакать, и даже за такую возможность она благодарна.

Покажись сегодня! Дай мне понять, что я для тебя не невидимка. Можно я тоже почувствую себя целой рядом с кем-то, ну пожалуйста!

Слышишь?

Принцесса вздрагивает, замерев. Странный вопрос врывается в ее мысли, словно шепот из-за стены ученического корпуса. Непрошенный, похожий на шелест, но вполне явный, его нельзя так просто с чем-нибудь перепутать.

Приходи... возвращайся...

Принцесса ахает, прикрывает рот рукой и жалеет, что одна в этом коридоре. Будь здесь другие ученики, можно было бы уверить себя, что они над ней подшучивают, но никого нет. И все же кто-то говорит с ней, сплетая свои отрывистые слова в чуть более тугие косички воздуха, которые принимают форму призыва и проникают Принцессе в уши. Она не хочет этого слышать. Ее пугает тот, кто с нею говорит.

— Кто это? — тихо шепчет она.

Слышишь?

Принцесса издает испуганный писк и закрывает уши руками, невольно отвечая на вопрос неизвестного призрака. Она даже не знает, один этот призрак, или их несколько, но она боится этих шепотков, боится этих вопросов и хочет, чтобы они оставили ее в покое.

Пожалуйста... ты слышишь?

Даже если б Принцесса могла выполнить долетавшие до нее обрывки просьбы, она понятия не имеет, о чем ее просят. И это пугает еще больше. Почему она это слышит? Кто с ней разговаривает и зачем?

Перед глазами Принцессы все мутнеет. Она чувствует, что начинает задыхаться, что-то будто утягивает ее в болото, из которого ей никогда больше не выбраться.

— Помогите! — Она хочет кричать, но из горла вырывается только хриплый полушепот.

В коридоре никого нет. Золотистое сияние двери тридцать шестой беспощадно гаснет. Принцесса чувствует, что падает в объятия страшных неизвестных голосов, от которых ее никогда никто не спасет. 

СТАРШАЯ

Старшая выходит в коридор аккурат перед выключением света в ученическом корпусе. Ей невыносимо сидеть в сорок седьмой и каждую секунду обращать внимание на отсутствие Принцессы. Соседки только об этом и говорят: рисуют в своих фантазиях ее «сказку», предполагают варианты развития «самого красивого романа в школе». Старшую бесит, что никто даже не допускает неудачи! Как будто варианта, при котором Спасатель откажет Принцессе, просто не существует.

Предполагать такой вариант сама Старшая не хочет. Соседки и так уловили ее безучастность в вопросе сводничества и трактовали его по-своему. Если они еще и подшучивать над ней начнут, Старшей захочется провалиться сквозь землю.

Поэтому она улучает первую же возможность выбраться на ночное дежурство. Подслушать чьи-нибудь сны, проверить обстановку в корпусе малышей, отвлечься. Бег приводит мысли в порядок, а Старшей это сейчас нужно, как никому другому.

Она старается не думать о том, куда поведут ее ноги — отдает им на откуп то, каким будет сегодняшнее дежурство. Она знает, что, если возьмет себя в руки, ей обязательно удастся обойти коридор третьего этажа и не пройти мимо тридцать шестой. Но если ноги сами поведут ее туда, она будет в этом не виновата.

Ей очень не хочется чувствовать себя виноватой в том, что она пройдет рядом с этой комнатой. Она убеждает себя, что так ее несут ноги, потому что прежде она всегда «змейкой» оббегала все коридоры. Просто номера комнат для нее были неважны. 

СПАСАТЕЛЬ

С каждым шагом по коридору третьего этажа я замечаю, что начинаю идти медленнее. Скоро придется повернуть к нашей комнате и вернуться к соседям — давать еще один круг по ученическому корпусу будет глупо, учитывая, что свет в коридоре вот-вот погасят. А мне страшно не хочется возвращаться в комнату.

Ловить себя на этой мысли странно. В тридцать шестой нет ничего плохого. Скорее всего, Далай-Лама все еще сидит и читает книжку, а Стриж и Сухарь продолжают увлеченно резаться в карточную игру под тихие напевы шепелявого магнитофона. Так почему же мне так не хочется туда приходить?

Как только вернусь, соседи встретят меня радушно, самым неуютным может быть только очередной глубокомысленный вопрос от Далай-Ламы. Например, перед тем как я ушел, он назвал мои прогулки путешествиями и спросил: «О чем они для тебя?». Вопрос поставил меня в тупик — я понятия не имею, что тут можно ответить. Но на протяжении уже не первого круга почета по ученическому корпусу слова Далай-Ламы не дают мне покоя.

Эти прогулки, о чем они для меня?

Самый простой ответ — об одиночестве. Собственно, так я Далай-Ламе и ответил, но он не согласился.

— Зная тебя, в это с трудом верится. Подумай получше.

Сухарь в ответ на это одарил меня сочувствующим взглядом, дескать, Лама не даст тебе подсказок, смирись, и вернулся к игре со Стрижом.

Я недолюбливаю Далай-Ламу вот уже около часа за этот вопрос. Волей-неволей приходится задумываться об этом, прислушиваться к своим мыслям. А там такое непроглядное болото, что мне совсем не хочется туда смотреть. Но любопытство давит, и я все-таки смотрю.

О чем могут быть эти прогулки, кроме одиночества? О чем-то противоположном? О желании кого-то встретить? Встретить на этих прогулках я могу, разве что Старшую — по крайней мере, она первая приходит мне на ум, когда я об этом думаю. Но надо быть мазохистом, чтобы хотеть ее встретить! Если Старшая не в настроении, она обязательно отпустит порцию колкостей, и это еще в лучшем случае. Тем не менее, я ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда об этом думаю. Чувствую, что надо бы одернуть себя и перестать, но я почему-то не одергиваю и не перестаю. В конце концов, здесь и сейчас никто не станет спрашивать, «о чем я улыбаюсь», здесь и сейчас я могу никем не притворяться.

Мысль поражает меня. Так эти прогулки — об искренности? О том, что, когда я не один, я всегда стараюсь быть кем-то другим? Быть Спасателем?

Хмурюсь и стараюсь переключить мысли на что-то другое. Об этом я точно не хочу думать.

Идти по коридору медленнее уже попросту не получается, а маршрут подходит к концу. Приходится смириться с необходимостью вернуться к соседям. Поворачиваю к тридцать шестой, минуя лестницу рядом с переходом в учебное крыло... и замираю.

На полу кто-то лежит. Девчонка.

— Эй? — окликаю я, осторожно приближаясь. Сердце у меня начинает колотиться сильнее, как будто хочет выскочить через уши. Как назло, свет в коридоре предупреждающе мигает, словно говорит мне: «Не ходи-и-и-и туда». Пересилить себя стоит большого труда, и я снова делаю шаг к девчонке. — Эй? Ты живая?

При следующем взгляде узнаю в ней Принцессу из моего класса. Ту самую, про которую мне говорила Хозяюшка, пророча мне роль принца.

С удивлением ловлю себя на том, что морщусь. Наверное, за такое на меня бы ополчилась добрая половина школы — ни один дурак не стал бы морщиться, если б узнал, что нравится Принцессе.

О чем я только думаю, ей же, может, помощь нужна! — прихожу в себя и бросаюсь к ней почти бегом, сразу же опускаюсь на колени, чтобы проверить ее состояние.

Принцесса лежит на спине и, к моему ужасу, дышит с ощутимым трудом. Глаза широко распахнуты, но смотрят мимо меня, рот открывается и закрывается, но с губ не слетает ни звука. Жуткое зрелище, если честно.

— Принцесса? — обращаюсь я, с трудом называя ее по кличке. — Что случилось? Где болит? Ты меня слышишь?

Не успеваю договорить последний вопрос, Принцесса издает жуткий сип, сильно выгнув спину. Я невольно вскрикиваю, резко отклоняюсь и, не сумев вскочить на ноги, неуклюже плюхаюсь на пол.

— Чего орешь? — долетает до меня знакомый издевательский голос.

Когда я поднимаю глаза, Старшая уже подбегает. Вид у нее нарочито скучающий, хотя дышит она часто, а глаза мечут искры, как будто она опять за что-то на меня злится.

— Ты ее до смерти зацеловал, что ли? — спрашивает Старшая. Слова-дротики вонзаются в меня, от них становится почти физически паршиво. А еще у меня, кажется, входит в привычку таращиться на нее снизу вверх. Привычка эта мне решительно не нравится, и я поднимаюсь, потирая ушибленный зад.

— Не трогал я ее! Она уже лежала так, когда я ее нашел. Что с ней? Припадок?

Старшая присаживается рядом с Принцессой и трясет ее за плечо.

— Слышишь? — вдруг протяжным шепотом спрашивает она. Принцесса снова издает жуткий сип, и я вздрагиваю, прикусив язык в попытке не закричать.

— Понятно, — резюмирует Старшая, выпрямляясь.

— Что тебе понятно?! — вскидываюсь я. — Мне лично ничего не понятно!

— Бери ее на руки, — кивает Старшая, легко принимая на себя командование. Похоже, и вправду знает, что происходит. От этого и уютно, и неуютно одновременно. Хочется начать заваливать ее вопросами, но я предпочитаю сначала сделать дело, поэтому подхватываю Принцессу на руки и следую за Старшей.

Свет в коридоре снова мигает и выключается.

Становится совсем темно, и я замираю, пытаясь привыкнуть к темноте.

Старшая неслышной тенью оказывается справа от меня и кладет руку мне на лопатку, слегка подталкивая.

— Ничего, в темноте тоже дойдем, — серьезно сообщает она. А я задерживаю дыхание, чтобы она не поняла, как сильно у меня колотится сердце. Еще посчитает совсем трусом, который чуть в штаны не наделал после выключения света.

— Ты что-то видишь? — беспомощно спрашиваю я.

— Я здесь и вслепую могу. Иди за мной.

— Куда мы ее несем? — не унимаюсь.

— В душевую, — невозмутимо отвечает Старшая.

— Может, лучше в лазарет?

Моя ершистая провожатая останавливается.

— Ты тут самый умный? Я тогда пойду?

— Нет! — выпаливаю я и превращаюсь в образец смирения. Без Старшей я в темноте точно угроблю и Принцессу, и себя, пока донесу ее до Майора. — Извини. В душевую, так в душевую. Веди.

Наша странная компания осторожно двигается по коридору. Принцесса на моих руках иногда дергается, продолжая лепетать свои неслышные жуткие мольбы. Я стараюсь не думать об этом, потому что тут же одолевает желание бросить ее на пол и убежать прочь.

— Извини, что помешала вашему свиданию, — противным елейным голоском говорит Старшая, разрывая полотно накрывавшей нас тишины. Я вздрагиваю, и ее рука на моей лопатке прекрасно это чувствует. — Что? Я недостаточно деликатна с вашей романтикой?

— Да не было у нас никакой романтики, — бурчу я. — И никакого свидания.

И не будет, — хочется добавить мне, но от этого я удерживаюсь.

— Брось прикидываться. Об этом уже вся школа сплетничает.

— Про тебя и Майора тоже сплетничает, — парирую я, — но ты же не пытаешься его охмурить. Вот и я ничего такого не пытался с ней сделать.

Мы заходим в душ, Старшая придерживает мне дверь, и теперь я щурюсь от слишком яркого света. Старшая проходит в мужскую душевую без стеснения. Другие девчонки могли бы стушеваться, а ей все равно.

На мой комментарий о романтике она ничего не отвечает, и мне продолжает быть очень неловко оттого, что мы вообще затронули эту тему.

— Клади ее, — командует Старшая, кивая на одну из кабинок и осматривая старенькие квадратики тусклой бежевой плитки, посеревшей от времени.

Я послушно опускаю Принцессу в кабинку и отхожу. У меня невольно вырывается вздох облегчения, хотя Принцесса совсем не тяжелая.

— Что теперь?

Старшая нехорошо улыбается. Похоже, происходящее доставляет ей удовольствие. Вместо ответа она поворачивает ручку душа, настраивая ледяную воду, и поднимает ее.

Кукольная красота Принцессы тает с каждый каплей, делая ее похожей, скорее, на Девочку-со-спичками из сказки Андерсена. Мне становится ее жалко, на моем лице отражается сочувственная гримаса (как по мне, противная). Старшая же стоит с непростительно каменной миной.

— Что теперь? — повторяю я свой вопрос.

— Что-то она долго.

Ни на миг не поколебавшись, она и сама лезет под ледяные струи душа, чтобы проверить Принцессу. Ни писка, ни шипения, ни даже вздрагивания, будто ей безразличен холод — почти так же, как перспектива простудиться. Как только ее рука дотрагивается до неподвижного тела, Принцесса вдруг сильно дергается и случайно пинает Старшую в живот. Та резко выдыхает и складывается пополам.

— Старшая! — вскрикиваю я, бросаясь к ней.

Принцесса тем временем стонет и начинает дрожать, будто пока не понимает, где находится. Ей бы помочь, но я придерживаю Старшую за плечи и жду, пока она разогнется.

— Ты как? Сильно болит?

— Отстань! — отталкивает она меня и усилием воли распрямляется. — Ничего мне не будет. Вытаскивай ее.

Я понимаю, что мне тоже предстоит полезть под ледяной душ и не уверен, что выдержу это так же стойко, как Старшая. Но делать нечего. Неохотно расстегиваю молнию черной толстовки и набрасываю ее на плечи Старшей, которая начинает дрожать от холода. Она не успевает отмахнуться от меня — я уже лезу в душ за Принцессой. Выключаю воду и протягиваю Принцессе руку, чтобы та встала. Толстовка больше бы пригодилась ей, но я почему-то не подумал об этом...

— Ты как? Пришла в себя?

Принцесса хватает меня за руку, и я помогаю ей встать. Она бросается мне на шею и начинает плакать. Я стою истуканом, затем буквально заставляю себя приобнять ее и осторожно похлопать по спине. Вся одежда у нее мокрая и противно-холодная. Хочется отстраниться, но Принцесса цепляется за меня слишком отчаянно, чтобы я мог себе такое позволить.

— Ну все, все, — улыбаюсь. Ободрение у меня получается лучше, чем проявление нежности, в которой Принцесса так нуждается. — Все уже хорошо.

Принцесса продолжает плакать. Я поворачиваюсь к Старшей и беспомощно смотрю на нее. У нее очень взрослый и усталый взгляд, и почему-то это ее мне сейчас хочется заключить в объятия. Приходится подавить свое нелепое желание и доверить его своей толстовке.

— Надо отвести тебя в комнату, — говорю Принцессе. — Идем.

Она безропотно подчиняется и ничего не говорит.

Старшая следует за нами тенью, кутаясь в мою толстовку. Я рад, что она не пытается мне ее отдать, несмотря на то, что и сам замерз (я уж молчу о Принцессе).

Путь до комнаты на четвертом этаже кажется жутко долгим, и, когда мы добираемся, я не могу скрыть предвкушения от расставания с Принцессой. Она поворачивается ко мне и виновато на меня смотрит.

— Извини, пожалуйста, — лепечет она. — Я... не знаю, что случилось, но я хотела, чтобы этот вечер прошел не так. Я хотела...

Качаю головой, перебивая ее. Мне совсем не хочется слышать, зачем она оказалась в коридоре третьего этажа.

— Не надо, — говорю как можно мягче. — Тебе сейчас лучше отдохнуть и набраться сил. И извиняться тебе не за что.

Принцесса улыбается обезоруживающей улыбкой брошенного ребенка, от которой я чувствую себя последней скотиной, но мелочно отвожу взгляд вместо того, чтобы улыбнуться в ответ.

— Еще увидимся, — выдавливаю через силу.

Принцесса опускает голову и отступает на шаг. Почему-то жду, что она спросит: «Обещаешь?», чтобы меня добить, но она этого не делает.

— Я пойду, — беззащитно улыбается она и, обняв себя одной рукой, открывает дверь и пропадает в комнате.

Старшая прислоняется к стене и устало трет руками лицо. Злорадный облик выветрился, словно его смыло душем и прикрыло моей толстовкой. Теперь вид у нее такой, будто ей стыдно. Совсем слегка.

— А ты в какой комнате? — развожу занавески тишины между нами. Вопрос и вправду интересный: я ведь никогда прежде не бывал в ее комнате. Только она бывала в моей.

Старшая обращает на меня внимание так, будто только что вспомнила о моем присутствии. Во взгляде почему-то нотки затравленности.

— В этой, — тихо отвечает она.

Округляю глаза. Почему-то мне и в голову не могло прийти, что Старшая и Принцесса — соседки. Ничего необычного в этом нет, но я почему-то удивляюсь.

— О, так я... тебя проводил? — глупо усмехаюсь я. Едва это вылетает из моего рта, жду, что Старшая вспылит и отпустит одну из своих колючек, но этого не происходит.

— Выходит, что так, — кисло усмехается она.

Пока я пытаюсь понять, что меня смутило больше, — отсутствие колкости или что-то в ее тоне, — Старшая снимает мою толстовку и протягивает мне.

— Спасибо, — говорит она.

— Даже так? — усмехаюсь я. — Простое человеческое «спасибо»?

Мне это кажется отличной шуткой ровно до того момента, пока Старшая не поднимает на меня испепеляющий взгляд, а я не осознаю, что капитально влип.

— Да, так, — шипит она, распаляясь. — А что, недостаточно фанфар для героя? — Ее речь снова становится ядовитой. — Надо было расплакаться у тебя на шее и губки бантиком сложить? Уж извини, ты не по адресу!

— Слушай, я же не...

— Дорогу назад сам найдешь! — перебивает она, не давая мне договорить.

Я замираю с открытым ртом, в котором спиралью закрутились попытки сгладить конфликт, но Старшая уже явно не настроена меня слушать. Она толкает меня в грудь рукой, в которой все еще сжимает толстовку, отпихивает меня в сторону и заходит в комнату, хлопая дверью так, что я еще несколько секунд слышу в ушах легкий звон.

Стою в темноте коридора с толстовкой в руке и таращусь в дверь, не решаясь ворваться туда и продолжить разговор. Внутри уплотняется дурно пахнущее ощущение, что я непоправимо все испортил.