Глава 17. О позоре, гневных тирадах и гаданиях

СПАСАТЕЛЬ

От прилетевшего мне в щеку комочка бумаги дергаюсь и едва не падаю с подоконника, на котором и так умещаюсь, только если свешиваю ногу и упираю ее в батарею. Далай-Лама отвлекается на мое вздрагивание и оценивающе цокает.

— Где-то там пробегала внутренняя гармония, — кривовато улыбается он. — Ты не терял случайно?

Меня хватает только на то, чтобы выразить свое ворчание одними глазами и снова уставиться в темноту за окном, замерзая под открытой форточкой. Спать все равно не получается. И не получится, даже если заставлять себя. Завтра на уроках опять буду клевать носом, но плевать! На очередной планерке на это обратят внимание нашего воспитателя Папируса, он придет, прошелестит что-то невнятное и оставит нас в покое.

— Спасатель, — окликает меня Стриж. Рот у него забит чем-то хрустящим. Поворачиваюсь к нему и вижу в руке соседа вафлю, из-за которой он весь перемазался шоколадом. — Ты чего? Как вернулся со своей прогулки, ты сам не свой.

— В мокрой одежде, — тихо замечает Сухарь, приподняв бровь от тетрадки, из которой только недавно вырвал последний лист и скатал его в комок, чтобы запустить в меня.

Недовольно отворачиваюсь. Говорить о том, что случилось в коридоре, мне совсем не хочется. Ни о странном припадке Принцессы, ни... вообще ни о чем не хочется. Зря я выбрался на эту прогулку! Но при мысли больше так не делать, ощущаю почти физическое удушье.

— Он не хочет рассказывать, — пожимает плечами Далай-Лама. — Но явно не потому, что понял, о чем для него эти путешествия. — Он внимательно смотрит на меня. — Или поэтому тоже?

— Ты озвучил одну очень верную мысль, — киваю я. Далай-Лама подается вперед, и я грозно сдвигаю брови к переносице. — Ты сказал, что я не хочу рассказывать.

Он надувает губы, но быстро приходит к выводу, что я прав, и возвращается к книге. В тридцать шестой, похоже, собрались все самые тихие. Вряд ли в этой комнате хоть раз бывали шумные попойки или вечеринки. Впрочем, даже если б они тут проводились, я бы, надо думать, сбегал.

Осознав это, становлюсь еще более недовольным и пялюсь в темноту за окном.

По дорожке кто-то с кем-то прогуливается. Только прибыв в интернат, я такому удивлялся, но теперь уже давно привык. Подумаешь, гуляет кто-то по ночам! Здесь и не такое бывает.Какая-то мысль промелькивает так незаметно, что я толком не успеваю поймать ее за хвост, но в груди начинает отчетливо ныть. Невольно прикладываю к ней руку, меня тянет согнуться, но этого я не делаю.

Так, ну это уже ни в какие рамки! Не должно было это коридорное происшествие так на меня повлиять. Не могло... Но отчего же мне кажется, что причина моего взвинченного состояния именно в нем?

— Сухарь! — выпаливаю отчаянно. Пока сосед удивленно на меня пялится, я таращусь на него с не менее выразительным видом алчущего в пустыне. — Ты же встречаешься с Белкой из сорок седьмой, так?

Вопрос заставляет Сухаря напрячься и подобраться, как будто он собирается отстоять честь своей дамы.

— Она же, вроде, непростая девчонка. С характером, — упорствую я, чувствуя, что начинаю закипать. — Как ты умудряешься ничего не испортить?

Сухарь прищуривается.

— В каком смысле?

— Ну не совершать ошибок, после которых потом ходишь и думаешь, последняя это была ваша встреча или нет!

— В школе любая встреча не последняя, — дожевывая вафлю, тихо замечает Стриж.

Сухарь осторожно отклоняется назад, будто хочет увеличить и без того немаленькое расстояние между нами.

— А почему ты вдруг спрашиваешь о Белке?

— Для примера, ревнивец, — усмехается со своего места Далай-Лама. — Для примера. Сама она его не интересует, так что ты выдохни.

Бросаю на него предупреждающий взгляд, и он картинно опускает глаза в книгу, хотя теперь тоже прислушивается к разговору. Сухарь остывает и смотрит на меня с сожалением, хотя я совета хотел.

— Порчу, — в сердцах отвечает он. — Еще как порчу. Иногда я вообще не понимаю, чего она хочет. В ее присутствии я становлюсь совсем дурной. И каждый раз кажется, что сделаю что-то не так. Но никогда не знаю, что именно.

Я удивленно смотрю на него. Странно слышать такое от вечно чуткого и внимательного Сухаря, который, кажется, предугадывает желания других раньше, чем они сами понимают, чего захотят.

Сухарь замолкает, причем так сокрушенно, что мне теперь совестно: какого черта я его вообще про это спросил. В разговор вмешивается Стриж, разрушая не успевшую повиснуть тишину:

— Но Принцесса же не такая, — невинно замечает он. — С ней разве можно что-то испортить? С ней, наверное, даже поссориться трудно.

Далай-Лама проницательно буравит меня взглядом, и я надеюсь, что ему хватит мозгов не высказать то, что он обо всем этом думает. Ему хватает.

— С любой девчонкой может быть сложно, — отвечаю я. Голос, правда, звучит так, будто я огрызаюсь, и Стриж расстроенно опускает голову. Что ж такое! Что ни скажи, обязательно кого-нибудь заденешь. А мне же не положено, я же тут чертов «герой».

О чем для тебя эти путешествия?

Вздыхаю и невольно поворачиваюсь к окну, потом смотрю на висящую на спинке кровати черную толстовку, которую давал Старшей, и на душе скребут кошки. Мне не нравится, как все получилось. И хотя я могу найти тысячу и один аргумент, который меня оправдает в собственных глазах, на деле это почему-то не помогает.

Дверь тридцать шестой вдруг открывается, и я подскакиваю. Мне едва удается не дать себе понестись на звук очертя голову.

В дверях глашатаем разочарования появляется какой-то парень. Не сразу понимаю, откуда я его знаю. Лицо вытянутое, руки-ноги тощие, блеклые волосы стоят торчком, глаза темные. Кем бы этот парень ни был, я надеялся увидеть явно не его. Но вслед за ним показывается тот, кого мне хотелось бы лицезреть и того меньше.

— Принимай соседа обратно, тридцать шестая, — улыбается Майор. Как по мне, улыбка у него всегда неискренняя. Он притворяется добряком, а на самом деле я уверен, получает садистское удовольствие от мучений учеников на плацу. Он был бы менее смелым без поддержки администрации, но они с директором попеременно прячутся друг за друга, когда кто-то из них проштрафится.

Слова Майора, сказанные у двери, доходят до меня с легким запозданием и заставляют крепко задуматься.

Соседа, так он сказал. Это же Нумеролог! Как я мог забыть про него? Ведь благодаря ему я, можно сказать, заработал свою кличку. Когда...

Мысли сбиваются, глаза невольно пытаются отыскать за спиной Майора Старшую. И сейчас меня сильнее обычного злит, что она вечно за ним таскается. А еще больше злит то, что в эту самую минуту ее тут нет.

Майор кивает нам всем, задерживает на мне взгляд — я это отчетливо вижу, — и ретируется из комнаты. Нумеролог тоже обращает на меня внимание и подается вперед, чтобы пожать руку и по-человечески познакомиться.

— Привет, Спасатель, — невинно улыбается он, но я соскакиваю с подоконника, отстраняю его с пути и пулей вылетаю из комнаты вслед за Майором.

— Спасатель!

— Ты куда?

Стриж и Сухарь пытаются окликнуть меня, но я уже исчезаю из их поля зрения в темноте коридора. Размытый силуэт в камуфляже мне едва виден, я даже не уверен, что это Майор, а не какая-нибудь необъяснимая иллюзия.

— Стойте! — выкрикиваю в темноту.

Возмущающие плотный мрак коридора камуфляжные пятна замирают и делают оборот. Я иду в направлении Майора, опасливо держась за стену, потому что иначе запнусь: глаза привыкают к темноте ужасно долго.

— В чем дело, малыш? — спрашивает он. Будто специально дразнит, и на этот раз так тяжело не вестись.

Сжимаю кулаки и цежу сквозь зубы:

— Вам пора заканчивать свои интриги. Не знаю, чего вы пытаетесь добиться, но завязывайте уже с этим!

Майор молчит. Не могу разобрать в темноте, как он на меня смотрит, но его непонимание буквально проникает в прохладный воздух ученического корпуса. Опять прикидывается, что он тут ни при чем — что не пытается играть учениками, как извращенный любитель марионеток. Если б он это хотя бы признавал, честное слово, было бы проще его терпеть, но его лицемерие заставляет меня вспыхивать, как спичка.

— Может, ты пояснишь? — наконец спрашивает он.

— Хватит сталкивать нас со Старшей! Я прекрасно знаю, что это делаете вы!

Мне с трудом хватает выдержки не начать показывать на него пальцем, как на обличенного злодея. Представляю, как бы это глупо выглядело, учитывая, что разделяет нас буквально пара шагов.

Майор усмехается, но ничего не говорит. Это выводит меня из себя. Они оба — и он и Старшая, пусть бы катились к черту со своими интригами!

— Если хотите найти ей друзей, лучше погоняйте ее хорошенько в своей Казарме! — выпаливаю. Хочу остановиться, но слова уже полились, как из рога изобилия, и я ничего не могу с собой поделать. — Пусть наберется дисциплины и научится общаться с людьми! С ней же совершенно невозможно! Она себя вообще не контролирует, кидается на всех, как сумасшедшая! Все ей не то и все не так! Что ей ни скажи — в ответ какие-то колючки, претензии! Заканчивайте уже сталкивать нас с ней, мне это неинтересно, ясно вам?!

— Тебе не кажется, что...

— Я вам скажу, что мне кажется! — перебиваю и продолжаю повышать голос я. — Что она зря таскается за вами! Хорошему вам ее нечему научить! Она с вами становится только большим психом, чем изначально была! Не знаю, что за игру вы ведете, но она отвратительная! И вы со Старшей оба чокнутые! Отвалите от меня!

Майор молчит.

Эхо моей тирады разносится по коридору, темнота губкой впитывает ее и теперь уже никогда не отпустит. Я заливаюсь краской с головы до пят. Жалею о каждом слове, но назад ничего не воротишь. Мне кажется, что стены коридора вокруг меня просыпаются, начинают дышать и поворачивают к нам с Майором свои многочисленные уши. Еще секунда, и все сказанное мною проникнет в каждую трещинку в штукатурке, в каждую вентиляционную щель, достигнет каждой кровати, каждой душевой или туалетной комнаты. Все будут знать о моем отношении к Старшей. И, возможно, мое мнение кто-то разделил бы, но я не хочу, чтобы оно долетало до всех в таком виде. Я вообще не хочу, чтобы оно до всех долетало.

Потому что это неправда.

То есть, правда, конечно, но, похоже, что не вся.

Майор внимательно смотрит на меня, я это чувствую. Его взгляд прожигает во мне дыру, мне почти нечем дышать от паники, хотя внешне это никак не проявляется.

Тяжелая рука ложится на плечо. Я слышу глубокий вздох, зажмуриваюсь, жду удара, способного снести мне полчелюсти, но вместо этого рука просто снимается с моего плеча, а Майор покидает зону раскаленного воздуха вокруг меня.

— Вы... разве... ничего со мной не сделаете? — зачем-то спрашиваю я.

Глупо? Пожалуй. Но вряд ли я когда-либо смогу выглядеть в чьих-то глазах хуже, чем выгляжу сейчас в собственных.

Майор оборачивается ко мне через плечо.

— Возвращайся в комнату, малыш. Тебе бы отдохнуть.

И уходит. Через несколько секунд затихает даже едва-слышное эхо его шагов, и чернильная тьма коридора смыкается надо мной глухим куполом. Я стою посреди нее, и у меня, кажется, все дрожит. Выходит, я предположил неверно: можно выглядеть еще хуже, если сейчас расплакаться. А мне этого страшно хочется.

Почему-то опять начинает ныть правая нога, и я в сердцах пинаю ей стену. Не знаю, чего я от этого жду: что стена образумится и не станет разносить по корпусу сплетни? Вряд ли мой пинок способен ей помешать. Скорее всего, я заработаю только больше боли в ноге.

Но боль, как ни странно, уходит, как будто вместе с ударом ее получилось выпустить. Не знаю, хотел ли я этого. Не уверен, что такая мысль могла бы прийти мне в голову прежде, но здесь... здесь, как будто и не такое становится возможным. Я уже ничего не понимаю в этом чертовом месте, которое иногда прямо на моих глазах ломает физику!

Дверь тридцать шестой снова открывается, на этот раз изнутри, и за ней толпятся мои соседи. Сухарь первым выходит в коридор и втаскивает меня в комнату. Там я оказываюсь под прожекторами глаз своих соседей — то ли красный, как рак, то ли бледный, как известка, поди теперь разбери.

— Нехило ты... с Майором, — тоненьким голоском говорит Нумеролог, сокрушая ледяные пласты тишины, окружающие меня. — Я еще не видел никого, кто бы с ним так говорил.

— А он этим еще в первый день решил отличиться. Альфа-самцовые игры, — говорит ему Далай-Лама тоном наставника. — Нам, простым смертным, такое не понять.

— Лама, заткни пасть, а? — устало бросаю я.

Далай-Лама даже не возмущается: похоже, он от меня чего-то подобного и ждал. Может, разве что, еще угроз.

— Значит... Старшая... — отваживается начать Сухарь.

Я зажмуриваюсь, не желая видеть соседей. Отвечать на этот вопрос-невопрос тоже совсем не хочется. Больше всего сейчас мечтаю оказаться где угодно, но в одиночестве. И там — тихо загнуться в омуте собственного позора, который я ощущаю гирей на капризной правой ноге.

В душно-холодной тишине комнаты опять расцветает живой голосок Нумеролога.

— Слушай, только не смейся, — невинно начинает он, — но я погадать могу.

Открываю глаза и непонимающе гляжу на него. Лицо Нумеролога сияет самой добродушной и одновременно самой заговорщицкой улыбкой, что я когда-либо видел.

— Эти, — он кивает на Сухаря со Стрижом, — правда, колоду мою опять своими играми испоганили. Сто раз им говорил: на гадальных картах нельзя играть, они потом врать начнут. Но ни в какую! — Он качает головой, видя мой скептицизм и протягивает мне руку. — Мы так и не познакомились нормально. Я Нумеролог. А ты Спасатель, я знаю. Рад, что мы соседи.

Он говорит это так искренне и с такой энергией, что меня начинает понемногу отпускать, даже дрожь куда-то девается.

— Ты только не думай, что теперь ничего не получится, — заверяет меня Нумеролог. — Ну, из-за карт. Они по мне соскучились и по гаданиям тоже! Быстро заговорят, я их откалибрую.

Беспомощно киваю, не в силах выдавить ни слова.

— Извини, что спрашиваю, — делает новую попытку Сухарь, — но... а с Принцессой, получается... не получается?

Умоляюще смотрю на него, он с пониманием кивает и замолкает.

— Я когда утром проснулся на свой второй день, остальным тоже предложил погадать. Ну, чтобы разговор завязать, — продолжает рассказывать Нумеролог, уже утягивая меня вглубь комнаты. — Меня чуть Гадалкой не прозвали, но сжалились. А то вся школа смеялась бы. «Нумеролог» звучит посолиднее.

— Не гонись за солидностью, — посоветовал Далай-Лама, — не твое это.

— Да и без нее нормально, — успокаивает Нумеролога Стриж. — Ну... в смысле, можно жить и так. Без солидности... я про нее. — И смущается, как делает почти всегда, когда заговаривается.

Нумеролог с благодарностью кивает ему. Они с Сухарем, не сговариваясь, подходят с боков к своим кроватям и сдвигают их, чтобы устроить большой плацдарм, на котором будут растить карточное будущее для невинной жертвы предсказания, коей сегодня буду я.

Простая, до неприличия замызганная игральная колода на удивление ловко ложится в руки Нумеролога, и он долго тасует карты, не роняя при этом ни одной.

— А чего так долго? — интересуется Стриж.

— Тихо! — шипит на него Нумеролог. — Я настраиваюсь. Вы мне своей игрой все сбили, надо вернуть.

Я осторожно смотрю в сторону Сухаря, и тот примирительно поднимает руку, успокаивая меня. Хотя его вид, скорее, говорит, что деваться мне некуда.

— Итак, давай сначала посмотрим на кличку, — деловито говорит Нумеролог.

Он как-то хитро раскидывает колоду на несколько стопок, берет первую, раскладывает ее поверх остальных и повторяет эту операцию, пока стопок не остается две — ровно по полколоды.

— Так-так, — заинтересованно тянет он. — Начнем. Сначала карты скажут, есть ли у нее что-то к кому-то другому.

Нумеролог переворачивает одновременно две карты из разных стопок. Долго ничего не говорит, выкладывая разные пары карт, затем выпадают два туза, и Нумеролог хмурится.

— Тоскует она. — Его почти пугающе черные глаза обращаются ко мне. — Тоска у нее есть по кому-то.

— По кому это? — недоверчиво спрашивает Сухарь. — На нее не похоже.

— По Майору... что ли? — неуверенно предполагает Стриж.

— Тсс! — Нумеролог качает головой. — Не мешайте.

Я стараюсь на карты Нумеролога больше не смотреть. У меня внутри снова все начинает ворочаться. Жуткая смесь злости, тревоги, досады и вины поднимается выше, как болотный ил, и мне начинает казаться, что меня сейчас стошнит. Я отчаянно понимаю, что совсем не хочу знать, что дальше.

Как по заказу, в открытую форточку, под которой я недавно мерз, влетает сильный порыв ветра, раздувший карты в стороны. Нумеролог пытается поймать их, Стриж с Сухарем бросаются ему помогать, но только сильнее перемешивают карты между собой. Сеанс гадания можно официально считать проваленным.

Нумеролог вскакивает и всплескивает руками.

— Не хотят! — хмурится он секунду спустя и извиняющимся взглядом смотрит на меня. — Слушай, похоже, карты не хотят тебе рассказывать... такого просто раньше не бывало! Обычно они всегда...

Я киваю и улыбаюсь, мне трудно скрыть облегчение.

— Ничего. Все нормально.

— Карты, похоже, считают, что тебе не положено знать! — с оправдательным жаром сообщает Нумеролог.

— Ничего, — повторяю. — Не положено, так не положено. Как-нибудь обойдусь.

Больше всего сейчас тянет снова уйти, и я решаю не отказывать себе в этом желании. Вскакиваю с составной кровати, беру толстовку, все еще влажную и холодную после того, как в нее куталась вымокшая Старшая, и спешно направляюсь в коридор.

— Даже не пытайтесь, — тихо напутствует Далай-Лама остальных, когда они синхронно набирают в грудь воздуху, чтобы меня задержать.

Темнота коридора, привыкшая, что я то и дело нарушаю ее покой, смиренно принимает меня, и я бреду к лестнице, утопая в ней.