Глава 2.

Из Хроник «Взвода Уильяма Маршалла»

ДЛЯ СЛУЖЕБНОГО ПОЛЬЗОВАНИЯ.

Вчерашний день ознаменовался вступлением Леонарда Спенсера-Муна на пост Министра Магии. Королевство в целом приветствовало восхождение сего молодого политика на столь ответственный пост, однако, по нашим сведениям, немалое число сторонников Гектора Фоули выражают явное недовольство сим назначением.

Следует отметить, что уже в первый день пребывания в должности, Министр предпринял шаги, направленные на укрепление своей репутации в глазах общественности. Так, стало известно, что он втайне распорядился предать огню все протоколы и доносы, касающиеся дел и процессов, имевших место в период правления Фоули, при этом дав торжественную клятву, что содержание означенных записей ему неизвестно. Впрочем, по данным нашей разведки, уничтожены были лишь старые копии — подлинные документы Гектор Фоули, будучи человеком предусмотрительным, тщательно оберегал даже от своих ближайших ставленников.

Леонард Спенсер-Мун на инаугурации заявил: «Главнее всего для меня — сберечь для грядущих поколений подлинную истину!» Ирония судьбы, однако, заключается в том, что уже на следующий день значительная часть литературы, хранившейся в Отделе Тайн и Большой Публичной Библиотеке при Министерстве Магии, была изъята и предана уничтожению.

ВЗВОД УИЛЬЯМА МАРШАЛЛА, ОТДЕЛ БЕННИ

младший агент Дейдамия Моррисет.1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА, МИНИСТЕРСТВО МАГИИ.

Шотландия, ХогвартсНоябрь 1944-го

Волдеморт вёл Женевьеву по пустынному коридору, его хватка на её плече была твёрдой и неумолимой, словно стальные тиски. Его пальцы впивались в её кожу даже сквозь ткань платья и перчатки, напоминая о том, что бегство невозможно. Шаги эхом отдавались от каменных стен, сливаясь с тяжёлым, неровным дыханием Женевьевы.

— Куда вы меня тащите? — выдохнула она, пытаясь вырваться, но его хватка лишь усилилась, заставив её вздрогнуть от боли.

Если бы не её отвратительное состояние, множество ран по телу и изнеможение, она давно бы вырвалась из его хватки и убежала. Она сначала так и планировала, но переоценила свои силы. Взамен воображаемому побегу осталась стальная хватка Реддла, которому, видимо, было мало того, что он скинул её с верхушки Астрономической Башни.

— Туда, где нам наконец удастся поговорить без лишних... свидетелей, — его голос был низким и бархатистым, но в нём сквозила угроза. — Вы, как я понял, так любите откровенность, мисс де Робеспьер. Давайте проявим её.

— Откровенность? С вами? — она фыркнула, закатывая глаза, но внутри всё сжималось от холодного страха. — Вы хотите правды? Она проста: вы — самый отвратительный человек, которого я встречала. И ваши игры мне уже успели надоесть.

Последний поворот, и коридор уперся в глухую стену, украшенную потрескавшимся от времени гобеленом с выцветшими изображениями единорогов. Здесь, в самом сердце замка, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием — её прерывистым и хриплым, его — ровным и спокойным, как поверхность Чёрного озера в безветренную ночь.

Волдеморт отпустил её, и Женевьева, потеряв точку опоры, прислонилась спиной к холодным камням, пытаясь хоть как-то устоять на подкашивающихся ногах. Он же отступил на шаг, чтобы окинуть её взглядом — медленным, оценивающим, словно хищник, любующийся добычей, попавшей в капкан.

— Ну что же, мисс де Робеспьер, — его голос был тихим, но в тишине мёртвого коридора он звучал громче любого крика. — Мы наконец-то одни. Без лишних глаз и ушей. Без ваших наивных защитников.

Он сделал шаг вперёд. Женевьева инстинктивно вжалась в стену, но отступать было некуда. Бархат её платья, некогда роскошный, теперь был тяжёлым от крови и грязи, ледяным и липким на ощупь. Каждый вздох отдавался болью в пронзенном плече, и она чувствовала, как силы покидают её с каждым ударом сердца.

— Вы... вы добились своего, Реддл, — просипела она, с ненавистью глядя на него. — Что вам от меня нужно? Прикончить? Как вы прикончили тех несчастных на лестнице?

Неожиданно одним движением он оказался рядом. Его лицо склонилось к ней, и в темноте его глаза казались бездонными, лишёнными всякой теплоты. Женевьева инстинктивно отпрянула, больно ударившись затылком о холодные каменные стены и стиснула челюсти, ощущая потеплевший воздух перед её носом.

— Ваши эмоциональные всплески трогательны, но бесполезны, — процедил он. — Вы стоите на краю пропасти, Женевьева. И единственная рука, протянутая к вам, — это моя. Дамблдор вас уже списал. Авроры видят в вас лишь проблему. Ваша семья... ах да, какая же там семья? — он язвительно усмехнулся. — У вас нет никого. Кроме меня.

— Я предпочту эту пропасть вашему «спасению», — выпалила она, с ненавистью глядя на него. — Вы не спасатель, Реддл.

Его рука внезапно переместилась к её горлу, и холодные, тонкие пальцы легли на пульсирующую кожу, пригвоздив её к стене. Его собственное тело почти не касалось её, лишь шелк мантии едва соприкасался с окровавленным бархатом платья. Он был чист, пах холодным ночным воздухом и дорогим парфюмом, в то время как от неё несло кровью, пылью и морозом.

— Вы неправильно расставляете акценты, — прошептал он, и его губы искривились в подобии улыбки. — Это не вопрос ваших предпочтений. Это вопрос необходимости. И, между тем, я готов поспорить, что достойной защиты у вас всё равно не будет.

— Какую защиту хочет предложить мне жалкий школьник-сиротка? — едко выпалила она, и только потом поняла, что сказала что-то не то — прямо в момент, когда она говорила последнее слово, глаза Волдеморта заискрились алым пламенем.

«Вот я дура», — пронеслось в её голове. О его комплексах по поводу крови и его происхождения она знала прекрасно. И о том, что Он скрывал своё прошлое, тоже.

Воздух вокруг них сгустился, стал тягучим и тяжёлым, как свинец. Алое пламя в его глазах погасло, сменившись ледяной, абсолютной пустотой, которая была куда страшнее любой ярости.

Пальцы на её горле не сжались, не причинили новой боли. Они просто стали холоднее, словно высеченными из льда.

— Что ты сказала? — Его голос потерял свой бархатный оттенок, став тонким, шипящим и смертельно опасным. — Повтори.

Женевьева почувствовала, как холодный пот выступил на спине, и ей стало ещё холоднее, хотя, казалось бы, куда ещё больше? Она совершила ошибку, грубейшую ошибку, ткнув пальцем в его самую большую и болезненную тайну. Теперь отступать было некуда. Отрицать сказанное — значило показать слабость. Подтвердить — подписать себе смертный приговор.

— Я назвала тебя по факту, — выдохнула она, пытаясь вложить в голос прежнюю едкость, но получилось лишь испуганно-надрывно. — Разве нет? Том Реддл. Блестящий ученик школы Хогвартс, следственно, школьник. Сирота. Что в этом такого? Все ведь знают...

Она солгала. Никто не знал. Никто, кроме него самого и, быть может, Дамблдора и других преподавателей.

Его лицо осталось непроницаемой маской, но по его чертам скользнула тень, куда более красноречивая, чем любая гримаса ярости. Пальцы на её шее не сжались, а сдвинулись в едва уловимом, почти интимном движении. Его большой палец медленно, с леденящей нежностью, провел по линии её челюсти, от подбородка к мочке уха. Кожа под его прикосновением вспыхнула ледяным огнем, а её собственное тело предательски отозвалось мурашками. Дыхание Женевьевы застряло в горле. Этот жест был проникновением, нарушением её границ, более интимным и оттого невыразимо отвратительным, чем любая грубая сила. И, чёрт возьми, это был Волдеморт!

Он ощущал её пульс, трепет кожи, каждый её испуганный вздох — и наслаждался этой властью.

— Все? — он мягко переспросил, и в этом одном слове прозвучала бездонная пропасть угрозы. — Любопытно. И кто же эти «все», мисс де Робеспьер? Дамблдор, прячущий свои секреты за бородой и очками в пол-лица? Твои друзья-авроры, которые рыщут по замку в поисках тебя, даже не подозревая, что искать нужно не жертву, а соучастницу? Или, быть может, — он наклонился ещё ближе, и его дыхание, холодное, как могильный склеп, коснулось ее щеки, — призраки, что шепчут тебе на ухо сказки о моём прошлом?

Он склонил голову набок, вглядываясь в её тускло-зелёные глаза.

— Может, это твоя знатная кровь, столь древняя и чистая, открывает тебе глаза на то, что скрыто от других? — продолжал он, и в его голосе зазвучала ядовитая насмешка. — Или ты просто очень, очень удачно угадала?

Женевьева заставила себя дерзко поднять подбородок, хоть это движение и задело его пальцы.

— А что, великий и ужасный Том Реддл боится, что его жалкие секретики станут достоянием общественности? Боишься, что все увидят не могущественного лидера, а мальчишку из приюта, который пачкает руки в грязи, чтобы казаться значительнее?

Она видела, как напряглись мышцы на его белоснежных скулах. Он не выносил насмешек над своим положением. Никогда не выносил.

— Я не боюсь, — его шёпот был подобен шипению змеи. — Я уничтожаю то, что представляет угрозу. И прямо сейчас, Женевьева, ты — ходячая угроза. Но смерть — это так... банально. Гораздо интереснее узнать, откуда растут ноги у этой угрозы. Так скажи мне, откуда ты знаешь то, чего не должна знать? Кто тебе рассказал?

Его свободная рука поднялась, и кончики пальцев коснулись её виска. Холод пронзил кожу, не физический, а какой-то иной, проникающий прямо в сознание. Она почувствовала отвратительное, знакомое щупальце чужой воли, пытающееся просочиться в её мысли.

Легилименция.

Она зажмурилась, стиснула зубы и собрала все свои остатки силы, всё свое упрямство, всю ярость, строя в уме глухую стену. Она представляла себе сталь, лед, непробиваемый барьер.

— Убирай свои пальцы из моей головы, Реддл! — прошипела она. — Никто мне ничего не рассказывал! Я сама всё вижу! Ты весь — как открытая книга, написанная кровью и самолюбием!

Когда она распахнула глаза, он вдруг прекратил попытки проникнуть в её голову. Женевьева не знала, что именно заставило его это сделать, она не видела, как её глаза неожиданно вспыхнули неестественным золотом, о котором Том Реддл рассуждал ночами: о его происхождении, свойствах и смысле. И вот снова этот блеск в глазах, но более яркий, более явный. И Том снова не смог залезть к ней в голову. В его глазах вновь вспыхнуло то самое алое пламя, на сей раз не угасая.

— Лжёшь, — огненный взгляд выжигал ее изнутри. Его пальцы, до этого лишь лежавшие на её коже, внезапно впились в шею с такой силой, что у неё перехватило дыхание. — Ты лжёшь так же искусно, как и фехтуешь. Но даже лучшая ложь имеет источник. И я его найду. — Стальное кольцо хватки сжалось ещё туже, заставляя её задрожать от боли и бессилия. — Сломаю тебя и вырву его, как сорняк.

Резкий, отрывистый звук шагов, не пытающихся скрыть своё приближение, заставил Тома Реддла вздрогнуть. Алый огонь в его глазах погас в одно мгновение. Хватка на шее Женевьевы ослабла, а затем и вовсе исчезла, оставив на коже лишь ледяное жжение и обещание будущих синяков. Он отступил на шаг, и его осанка, его выражение лица изменились так быстро, что у Женевьевы зарябило в глазах. Из хищника, готового разорвать добычу, он в долю секунды превратился в холодного, но вежливого ученика, застигнутого в непростой беседе.

Из полумрака коридора возникла высокая фигура Регана Прюэтта. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Женевьеве в оборванном окровавленном платье, прижавшейся к стене, по её бледному, испуганному лицу, по гобелену позади, и наконец остановился на Реддле. В руке Реган небрежно держал волшебную палочку.

— Реддл, — голос Регана был ровным, почти бесстрастным, но в нём чувствовалась стальная напряженность. — Необычное место для беседы. Мисс Робер, с вами всё в порядке?

Не дожидаясь ответа, он сделал несколько шагов и встал между ней и Томом, слегка развернувшись к ней плечом, заслоняя её собой. Том Реддл позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку, лишенную всякой теплоты.

— Прюэтт. Мы как раз заканчивали обсуждать одно наше... недопонимание. Мисс Робер, кажется, немного переутомилась от усердия.

— Я думал, я слышал приглушенные крики, — парировал Реган, его глаза сузились.

— Игра воображения, — Том мягко пожал плечами, его бархатный голос вновь обрел свою обволакивающую убедительность. — Каменные стены искажают звуки. Я всего лишь предлагал свою помощь. Но мисс Робер, как всегда, слишком... эмоциональна в своих оценках.

Он бросил на Женевьеву взгляд, в котором читалось предупреждение. Она молчала, стиснув зубы, чувствуя, как дрожь пробивается сквозь попытки самоконтроля.

— Её эмоции — её личное дело, — холодно ответил Реган. — А сейчас ей пора к медиведьме Палмер. У неё, как видишь, не самый лучший вид. Если вы закончили свои... недопонимания. Я отведу её сам.

Том Реддл медленно кивнул, его взгляд скользнул с Регана на Женевьеву, задерживаясь на ней на долю секунды дольше, чем следовало бы. В его глазах читалось обещание: это не конец.

— Разумеется. Здоровье — прежде всего. До свидания, мисс Робер. Прюэтт. — Он отдал им легкий, почти издевательский кивок и развернулся, его темные мантии бесшумно взметнулись за ним, пока он удалялся по коридору, растворяясь в тенях.

Как только он скрылся из виду, Женевьева вся обвисла, её колени подкосились. Реган тут же подхватил её, поддержав.

— Ты вся дрожишь, — тихо сказал он. В его голосе звучала тревога. — Это он с тобой сделал?

— Нет... не он. Пока не он, — она сглотнула, пытаясь взять себя в руки. — Он просто... вёл переговоры. Со своими методами убеждения.

— Понятно, — голос Регана стал твёрже. — Ладно, держись. Сначала тебя к Палмер, потом — в постель. И чтобы ни слова больше ни с кем. Особенно с ним. Понятно?

У Женевьевы не нашлось сил даже на кивок.

То ли присутствие Регана так на неё подействовало, то ли он на неё какие-то заклинания наслал, но вдруг совершенно перехотелось передвигать ногами, а глаза начали слипаться от усталости. Юноша буквально тащил Женевьеву на себе оставшуюся часть пути до больничного крыла. Молча. Он совсем ничего не говорил, не спрашивал, словно он всё знал и понимал, хотя всё было совсем наоборот. В его голове было множество мыслей, он весь путь рассуждал о том, что же произошло, очень хотел расспросить, но не делал этого.

Как Женевьева оказалась на кушетке, она помнила смутно: глухие разговоры, горькие запахи зелий, странные заклинания, холодные простыни — всё это она запомнила глухо. А когда она открыла глаза, то первым делом подумала о том, как было бы хорошо выпить бокальчик огневиски. Оно точно не ухудшило её физическое и моральное состояние.

«Хуже быть не может», — подумала она.

Сознание возвращалось к Женевьеве медленно и противно, словно она медленно всплывала со дна темного озера. Она медленно открывала глаза, моргая, пытаясь привыкнуть к местному серому свету, проникающему сквозь высокие окна. Рассвет. Значит, прошло всего ничего, лишь пара часов.

Женевьева повернула голову и замерла. На стуле у её койки, облокотишись на спинку стула и подперев голову рукой, дремал Реган Прюэтт. Он всё ещё был в своём парадном костюме — тёмно-синий пиджак был небрежно распахнут, рубашка из-под жилета беспечно торчала, галстук был распущен, а верхняя пуговица расстегнута. Безупречная причёска была безвозвратно испорчена, а под глазами залегли явные признаки усталости — серые мешки.

«Мальчишка ещё совсем», — с неожиданной скорбью и нежностью подумала Женевьева. На фоне семикурсников он уже не выделялся, слишком вливался в их компанию, что Женевьева уже не замечала того, что он был младше. Но сейчас она вдруг увидела в нём подростка, вспомнила о том, что все здесь ещё совсем дети. Война их не калечила, не заставляла взрослеть. И этим они — самые богатые люди на свете.

Легкий скрип кровати, когда Женевьева попыталась приподняться на локте, прозвучал в тишине палаты громче, чем она ожидала. Этого было достаточно.

Реган вздрогнул, его плечо дернулось, и он мгновенно открыл глаза. Взгляд его был ясным и настороженным, без тени сна, словно он лишь прикрыл веки, но не позволял себе по-настоящему погрузиться в забытье. Он сразу же наклонился к ней, его усталое лицо смягчилось.

— Ты не должна двигаться, — его голос был тихим, хрипловатым от недавнего сна. Он аккуратно поправил подушку за её спиной, помогая ей занять более удобное положение. Его движения были уверенными и бережными. — Анна Палмер сказала, тебе нужен покой. Как ощущения?

Женевьева сделала медленный вдох, прислушиваясь к себе. Острая боль сменилась глухой, разлитой по всему телу ломотой и оглушительной усталостью.

— Как будто меня переехал целый отряд кентавров, — хрипло выдохнула она, и уголки её губ дрогнули в слабой попытке улыбки. — Но... терпимо. Спасибо, что ты здесь.

Реган мягко улыбнулся, а его глаза ожили — он явно взбодрился от мысли, что все хорошо.

— Где же ещё? — он ответил просто, как будто иначе и быть не могло. Его взгляд скользнул по ее лицу, изучая, ища признаки боли. — Хочешь воды? Палмер оставила зелье от боли, но сказала давать только если совсем невмоготу.

Она покачала головой, и мир на секунду поплыл перед глазами.

— Авроры были тут, — тихо сказал Реган, следуя за её расфокусированным взглядом, будто угадывая вопрос, который она боялась задать. — Прочесали весь замок. Засыпали Палмер вопросами. — Он поморщился, проводя рукой по усталому лицу. — Думали, ты в сознании и сможешь что-то рассказать.

Женевьева ощутила, как холодная спазма свела ей желудок.

— И что же ты им сказал?

— Что ты выглядишь как смерть, тёплая и чуть шевелящаяся, и что единственное, что ты сможешь им рассказать — это рецепт зелья для сна, которым тебя напичкали. Они ушли ни с чем. — В его голосе прозвучало мрачное удовлетворение. — Капитан Хоффман им этого не простит. Когда очнется.

Она замерла, уставившись на него, боясь поверить. Реган кивнул, и на мгновение его усталое лицо озарилось чем-то вроде облегчения.

— Жив. Через две ширмы отсюда. Палмер вкачала в него литры регенеративного зелья и наложила столько заклинаний, что он сейчас светится в темноте, как люмос. Но он будет в порядке.

Женевьева откинулась на подушку, закрыв глаза. Волна такого всепоглощающего облегчения накрыла её, что на секунду пересилила даже боль. Она не винила себя в том, что случилось ночью, но мысль, что еще один человек погиб из-за игры всех подряд с ней, да и в целом из-за этой треклятой политики... она бы её добила.

— Слава Моргане, — прошептала она хрипло. Открыв глаза, она снова посмотрела на Регана. — И как тебе удалось протиснуться сюда? Я думала, Палмер выгонит тебя пинком под зад, особенно после авроров. Она же ненавидит посторонних в своем царстве.

На сей раз Реган ухмыльнулся — по-настоящему, с хитринкой в глазах, которая напомнила ей Рона.

— Я сказал, что я твой брат, — произнес он с совершенно невозмутимым видом.

Женевьева вытращилась на него во все глаза.

— Ты что?! — она прошипела, бросая взгляд в сторону кабинета медиведьмы. — Реджи, она же знает, что это ложь! Она...

— Я сказал, что я твой сводный брат по материнской линии, — уточнил он, и в уголках его губ заплясали чертики. — Рожденный втайне и воспитанный в далекой провинции скромным маглом. Но теперь, когда на семью обрушилась такая беда, я не мог не приехать и не быть рядом с единственной сестрой.

Он произнес это с такой искренней, трогательной пафосностью, что Женевьева сначала онемела, а потом фыркнула — и тут же застонала от боли в пронзённом плече.

— Ай! Не смей меня смешить! О Боги... Сводный брат... И она поверила в эту дурацкую мелодраму?

— Во-первых, я очень убедительно плакал, — заявил Реган без тени смущения. — А во-вторых, на её слова о том, что я гадкий мальчишка, врущий без повода, я сказал, что если она выгонит меня, я лягу плашмя поперек двери и буду петь траурные гимны, пока она не сдастся. Она посмотрела на меня, вздохнула и сказала: «Только если будешь сидеть тихо и не мешать». Так что, — он развел руками, — вот я здесь. Тихий и никому не мешающий сводный брат.

Несмотря на боль, Женевьева рассмеялась — тихо, хрипло, но это был настоящий смех. Это было так абсурдно, нагло и до безобразия эффективно...

— А в том коридоре ты что делал?

Реган хмыкнул, потирая шею, будто разминая затекшие мышцы. Его улыбка стала немного кривой, уставшей.

— Искал тебя. После того как ты сбежала с бала, по замку поползли слухи. Одни говорили, что тебя видели в обнимку с Реддлом, другие — что за тобой кинулись авроры с криком «это ты украла мой сладкий рулет!». — Он покачал головой. — Но я-то знал, что если ты исчезла так внезапно и надолго, то дело пахнет керосином. Начал обыскивать все тёмные углы, куда тебя могло занести. Услышал шум... и пошёл на звук. А там... — он сделал многозначительную паузу, — наш любимый староста Слизерина уже вовсю вёл с тобой свои «переговоры». Пришлось вмешаться.

Женевьева криво дёрнула уголком губ и сморщила нос.

— Только не говори, что мне не надо было вмешиваться, — прищурился Реган.

— Я и не хотела это говорить, — фыркнула Женевьева.

Она уставилась в потолок.

— Он спросил про перстень, — тихо призналась она, разглядывая каменные своды. — Тот самый. И он знает, что Веймар-Орламюнде тоже за ним охотились. Он думает, что я что-то знаю. Или что я им что-то должна.

Реган внимательно слушал, не перебивая. Его лицо было каменным.

— И что ты ответила?

— Что не знаю. Что он бесполезен. — Она горько усмехнулась. — Он, конечно, не поверил.

— Получается, он знает о том, что ты... Женевьева, а не Жизель?

— Он считает, что я — это она, — сморщилась Женевьева. — О том, что я из будущего он, слава Моргане, не знает. Иначе я не знаю, что было бы... — Голос её сорвался, и она отвернулась, делая вид, что поправляет подушку. Признаться в своей самой большой уязвимости, даже ему, было все равно что снять кожу.

Реган не двигался, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень понимания. Он смотрел на неё не с жалостью, а с той же холодной ясностью, с какой оценивал шахматную доску перед решающим ходом.

— Это меняет дело, — произнес он наконец, и его голос был тихим, но твердым. — Если он верит, что ты — де Робеспьер, со всей её историей и связями... тогда его интерес к перстню и к тебе лично обретает новый смысл. Он ищет не артефакт, а ключ. К чему — вопрос.

— К власти, — хрипло выдохнула Женевьева. — Всегда и везде к власти. Он чувствует её запах, как гриф падаль.

Реган не выглядел убежденным, но спорить не стал. Он перевел взгляд на её перевязанное плечо.

— Этот перстень... он того стоит? Чтобы из-за него вот так...

— Они думают, что стоит, — перебила она резко. — Для них, этих гадких тёмных магов, это символ. Знак власти.

Женевьева зажмурилась, стараясь привести мысли в порядок.

— Вот что в этом перстне такое? — прошептала она. — Гриндевальд, его шестерки, Робеспьеры, Волдеморт — все мне плешь проесть хотят...

— Кто-кто? — не понял Реган. Женевьева моргнула, стараясь понять о чем он. — Вол-де-морт? Кто это?

— Издеваешься?

— Нет...

Женевьева шмыгнула носом.

— Это Реддл.

Реган замер. Он сидел неподвижно, уставившись на Женевьеву, и на его лице не было ни единой эмоции. Абсолютный, каменный покер-фейс. Молчание затягивалось, становясь всё более гнетущим. Женевьева уже было подумала, что он не расслышал, или не понял, или вот-вот свалится в обморок от ужаса.

И вдруг он медленно, очень медленно поднял руку и потер подбородок, словно размышляя над сложной теоремой. Его губы сложились в задумчивую гримасу.

— Вол-де-морт... — наконец произнес он, растягивая каждый слог с преувеличенной серьезностью. — Звучит... многозначительно. Нарочито зловеще. С претензией.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Прямо скажем, не «Том Реддл». Тот звучал как-то... проще. А это... — он свистнул, — это уже бренд! Аж какого-нибудь Великого Лорда. Сложно представить, чтобы кто-то трепетал при имени «Томми». А вот «Волдеморт»... — Реган кивнул сам себе, будто оценивая товар на полке. — Да, солидно. Сразу видно — человек потратил время на выбор псевдонима. Не то что некоторые... — он многозначительно посмотрел на неё.

Женевьева только смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Ее мозг, привыкший к сарказму и отточенным колкостям, начисто отказался работать. Она даже не смогла возмутиться его намёку на имя «Жизель Робер».

Реган, тем временем, устроился поудобнее, приняв вид знатока.

— Надо будет у него спросить, где он такое придумал. Может, анаграмму какую сделал? Или в старинном фолианте вычитал? Надо отдать должное — вышло эффектно. Даже немного завидно. — Он вздохнул с наигранной грустью. — Моего будущего псевдонима, я чувствую, никто так обсуждать не будет. А фамилия!... «Прюэтт»... Ну что это? Звучит как маленькая противная собачонка, а не как... Как будущий знаменитый артефактор!

Он замолчал, уставившись в пространство с комичной скорбью на лице, а потом его плечи вдруг задрожали. Сначала тихо, потом всё сильнее. Он фыркнул, потом прыснул, и, наконец, разразился таким искренним, таким дурацким смехом, что у него слёзы выступили на глазах. Он смеялся до слёз, до коликов, пытаясь говорить сквозь хрип и всхлипы:

— О-о-о... «Волдеморт»! Мерлин... Да он... он просто невыносимый позёр! Драматичный подросток в мантии! Он что, всерьёз думает, что это... это круто?!

Женевьева продолжала молчать. Её рот был приоткрыт. Все её ужасы, все её страх перед этим именем, вся боль — всё это было буквально сметено этим дурацким, истерическим хохотом. Она не знала, что сказать. Абсурд ситуации достиг такой концентрации, что любой её ответ казался бы идиотским.

Реган, наконец, утирая слезы, посмотрел на её ошеломленное лицо и снова фыркнул.

— Ну что? Ничего не скажешь? Признавайся, ты тоже сейчас это представила. Его, с этой его напыщенной физиономией, в позе... и с табличкой «Волдеморт» на груди. Он же наверняка репетирует перед зеркалом!

Он снова захихикал, и на этот раз уголок губ Женевьевы дрогнул. Непроизвольно, против её воли.

Она не нашла что сказать. Она просто закрыла глаза и сдалась, позволив волне его смеха смыть хоть немного того леденящего ужаса, что сковал её душу. Возможно, он был прав. Возможно, самый страшный враг — это в конечном счете просто жалкий позер с дурацким псевдонимом.

Но почему-то от этой мысли не становилось легче.

***

— Давайте так, мисс Робер. — прокряхтел Хоффман, закрывая толстую папку с досье на Жизель Робер. — Вы признаетесь в содеянном, а я никому не говорю о том, что это были вы.

— Я не связана с этими убийствами. — Женевьева уже отвечала на автомате.

— Конечно...

— Поверьте, я никого не убивала.

— И я верю вам, мисс Робер. Только вот... Кому ещё было бы выгодно убить стольких армейцев, м? И одного из лучших авроров? Разве Хирам Арчер был достоин смерти?

— Вы противоречите сами себе.

— А мне иного и не остается. Кто-то убил этих людей. И вы знаете кто.

— Не имею ни малейшего представления.

— Вы уверены?

— Капитан Хоффман, если вы хотите меня к чему-то привлечь, то...

— Если бы я хотел, юная леди, то я бы не распинался сейчас перед вами.

— Ну конечно!

Майкл Хоффман на пару секунд прикрыл глаза, восстанавливая в себе всё своё спокойствие, после чего вновь оглядел Женевьеву уставшим и даже отчего то обречённым взглядом.

— Я не хотел этого говорить, но вы меня вынуждаете. — Майкл чуть наклонился через стол. — Я член Сопротивления, в котором с недавнего времени и по воле руки Альбуса вы тоже состоите. У нашей организации есть множество капиталов, способных сохранить вам вашу свободу и жизнь. Просто сознайтесь перед одним из лиц Сопротивления в содеянном, и мы, может быть, даже вознаградит вас за ваш труд. Вы избавили мир от тёмных магов.

— Не стоит, капитан. Не знаю, что вы там себе напридумывали, но я не понимаю ни слова из того, что вы мне только что сказали.

— Да-а... — пробурчал Майкл. — Альбус говорил, что с вами будет тяжело...

«Черта с два я тебе поверю после того, как ты заявлял о том, что я и Дамблдор мутим воду!» — мысленно огрызнулась Женевьева, стискивая руки в кулаки под большим дубовым столом. «А я ещё за твою жизнь беспокоилась!»

— В любом случае, — собравшись с мыслями, продолжил Хоффман, — за то, что вы убили армейцев, наказания вам не положено...

— Я никого не убивала, — в очередной раз повторила Женевьева. — А вашего коллегу я встречала в последний раз тогда, когда велось дело об убийстве Яксли!

Упрямство капитана, его абсурдные намёки и игра в «своих» начали не раздражать, а злить. Она успела понять, что он блефует, плетя паутину из полуправд и откровенного вранья, и теперь просто не знает, как с этой паутины слезть.

Хоффман, бледный и не до конца оправившийся после тяжелых ранений, откинулся на спинку своего кресла. Оно громко и жалобно скрипнуло. Он провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и маскируя жест усталости. Весь его напускной пафос, всё это представление с «сопротивлением» и «вознаграждением» разбилось о каменное упрямство этой девушки. Он проиграл этот раунд, и это было очевидно для них обоих.

— Прекрасно, — его голос снова стал глухим и бюрократичным, каким был в самом начале. — В таком случае, у меня больше нет вопросов. По крайней мере, пока.

Он постучал костяшками пальцев по папке с её делом, словно ставя в нём мысленную точку.

— Но протокол есть протокол. Вам придётся задержаться, пока не будут завершены все формальности. — Он поднялся из-за стола и подошёл к двери, приоткрыв её. — Сержант!

В дверь тут же заглянул тот самый угрюмый служака, что привёл её сюда.

— Отведите мисс Робер в гостиную. И обеспечьте, чтобы ей никто не мешал.

В его голосе не было ни капли гостеприимства. Слова «никто не мешал» прозвучали ровно с тем же смыслом, что и «и чтоб никуда не ушла».

Сержант кивнул и жестом велел Женевьеве следовать за собой. Она поднялась, стараясь не смотреть на Хоффмана. Тот уже уставился в бумаги на своём столе, делая вид, что она для него больше не существует.

Она вышла из кабинета, шурша новой шерстяной темно-серой юбкой, и сержант, не говоря ни слова, повёл её по длинному коридору. Они свернули за угол, прошли мимо нескольких таких же безликих дверей и остановились у одной из них. Солдат распахнул её.

Комната внутри была чуть уютнее кабинета капитана, но ненамного. Небольшое помещение с диваном, парой кресел и низким столиком. На стене — безликий пейзаж в дешёвой раме. Её не запирали, но сержант остался стоять в коридоре, приняв непринуждённую, но недвусмысленную позу часового.

— Ждите, — буркнул он и прикрыл дверь, оставив её приоткрытой ровно настолько, чтобы слышать каждый звук снаружи.

Женевьева медленно прошлась по комнате, затем опустилась в кресло. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь отдалёнными шагами и приглушёнными голосами из коридора. Она была одна. Капитан Хоффман остался ни с чем, но и её свобода пока что висела на волоске в этой так называемой «гостиной».

С момента нападения Армии Гриндевальда прошёл месяц. За это время Женевьева успела почувствовать себя настолько одинокой, что хотелось выть. Сначала, конечно, рядом с ней был Реган, но потом его выгнали из больничного крыла, а внутрь совсем никого не впускали. А когда аврорат решил, что с Женевьевы лечения достаточно, то её насильно перевели в отдельное помещение, которое находилось за пределами Хогвартса. Женевьева, конечно, знала, что находится в Министерстве, но всё же, с каждым днем она чувствовала себя всё более и более уязвимой. Мало ли что может здесь приключиться? Особенно, если её так и пытаются притянуть за убийство Хирама Арчера, которого она точно не убивала. Она даже с трудом вспомнила о том, кто это!

Была ли она единственной такой везучей на внимание аврората — она не имела ни малейшего понятия. Да и неважно это было. Важнее было то, что время, которое Женевьева провела взаперти сначала на больничной койке (к которой успела прикипеть), а потом в наспех перепланированном под спальню кабинете, — даже не в следственном изоляторе! — было потрачено впустую. Единственное, чем могла она заниматься: практиковаться в беспалочковой магии, потому что её палочку изъяли.

Пару раз в её голове появлялась мысль о побеге, однако она рушилась так же быстро, как и возникала, после очередного найденного барьера, усложняющего ей жизнь. Видимо аврорату не хотелось её выпускать...

Женевьева вздохнула и начала нервно постукивать ноготком по подлокотнику кресла, оперевшись щекой на свободную руку. Аврорат на этот раз настолько подсуетился, что даже одежда сейчас на ней ей не принадлежит. Блуза, юбка, туфли, колготы, мантия — все выдано было весьма симпатичным рядовым... В комплект шла даже белая шёлковая лента, которой бы Женевьева точно завязала себе косу, если бы её волосы не были бы сострижены по лопатки. Поэтому, перед выходом на свет божий, то есть на аудиенцию-допрос к очнувшемуся капитану Хоффману, Женевьева потратила большую часть нервных клеток на то, чтобы завязать нормально хвост. В итоге она плюнула на это дело и повязала ленту как ободок.

Сидеть в этой «гостиной» в одиночку пришлось долго, пока в комнату не завели паренька с весьма знакомым лицом: он был шатеном с зелёно-карими глазами, и что-то Женевьеве подсказывало, что она видела его не раз и даже могла разговаривать с ним, но единственное, что смогла вспомнить, так это то, что он был Розье.

— Ждите, — буркнул солдат, который его привел и запер дверь полностью.

Шестикурсник-слизеринец с удивлением оглядел сначала Женевьеву, смотрящую на него резким взглядом, а потом и дверь, которую заперли прямо у него за спиной. Он непонимающе ткнул пальцем в закрытый проход.

— Мисс Робер, этот негодяй так же грубо с вами обошёлся? — с легким недоумением первым делом спросил он, хотя, кажется, сначала хотел спросить о чём-то.

— Весьма душевный парень, — пожала плечами Женевьева, закинув ногу на ногу. — А самое главное, молчаливый. Не раздражает.

Розье удивленно сложил губы буквой «о» — он явно ожидал другой реакции, — и медленно оглядывая помещение, словно был здесь в первый раз (в отличие от Женевьевы, ибо она здесь уже была раз третий точно) и сел на соседнее кресло. Он, откинувшись на спинку кресла, с нескрываемым любопытством разглядывал Женевьеву. Его взгляд скользнул по её казённой юбке, ленте-ободку и на секунду задержался на аккуратно уложенных волосах.

— Похоже, у наших тюремных портных один поставщик, — он указательным пальцем потыкал в свою собственную, такую же темно-серую, мантию. — Мерзкая ткань, колется. Надеюсь, они хотя бы постирали это до нас. Вы не знаете?

Женевьева фыркнула, невольно касаясь рукава.

— Боюсь, санобработка — не самый главный приоритет аврората. Главное — униформа. Чтобы все подозреваемые выглядели одинаково уныло.

— И чтобы палочек не было, — мрачно добавил Розье, безуспешно пытаясь нащупать карман, в котором обычно лежала его волшебная палочка. — Чувствую себя голым. И, кажется, начинаю понимать магглов. Как они вообще живут?

— Приспосабливаются, — пожала плечами Женевьева. — Как и мы сейчас.

Повисла неловкая тишина. Розье мысленно отметил, что с последней встречи «Жизель Робер» стала вдруг выглядеть не так чопорно, несмотря на то, что выглядела ранее совсем обычно. Её взгляд стал резче, холоднее, но, кажется, она успела свыкнуться.

Он нервно постукивал пальцами по колену, озираясь по сторонам с выражением человека, который явно оказался здесь по ошибке и ждёт, когда же всё это закончится. Женевьева изучала его краем глаза, пытаясь выудить из памяти хоть что-то, кроме фамилии.

— Ну и денёк, — наконец, сдавленно выдавил парень, ломая молчание. — Меня из палаты подняли, даже нормально одеться не дали, втолкнули в этот шкаф и бросили ключи. Я уж думал, сейчас Хоффман снова начнёт свою песню про «сознавайтесь, мы свои». А тут вы.

— Рада разочаровать, — сухо парировала Женевьева. — Капитан, видимо, сегодня не в духе. Со мной он управился быстро.

— Повезло вам. Со мной он в прошлый раз два часа про «семейные ценности» Розье и «исправление ошибок предков» толковал. Будто я в ответе за всю свою многочисленную и слегка... экзальтированную родню. — Он язвительно усмехнулся, и в его глазах мелькнула искренняя досада. — Особенно за отца. Теперь, благодаря его «предприимчивости», я стал почётным гостем аврората.

Женевьева кивнула, наконец-то узнавая его окончательно. Да, Энри... Энди... Анри... Чёрт, его имя! Тот самый Розье, что на дуэлях в клубе блистал. И который пару раз пытался на обеде в Слизерине остроумно с ней поздороваться.

— Понимаю. Со мной проще — я сама перешла дорогу не тем людям, — заметила она, намеренно уходя от конкретики. С кем именно она «перешла дорогу», пусть гадает сам.

— Веймар-Орламюнде? — уточнил он, и в его голосе прозвучало не праздное любопытство, а понимание. Он был в теме. Значит, его дело и её были как-то переплетены.

Женевьева лишь многозначительно приподняла бровь, что было красноречивее любого ответа.

Парень хмыкнул.

— Ну, тогда соболезную. С ними даже у моей тётушки были... напряжённые отношения. А это о многом говорит.

Он снова замолчал, и на этот раз его лицо стало серьёзным.

— Так или иначе, мисс Робер, похоже, мы с вами в одной лодке. И она, простите за каламбур, сильно протекает. И плывём мы, если верить капитану, прямиком в тюрьму. Или на суд. Или ещё куда-нибудь, где очень темно и нет печенья.

— Предлагаешь грести вместе? — уточнила Женевьева.

— Предлагаю не делать резких движений и не раскачивать лодку. Пока. И запомнить, что всё, что мы скажем друг другу в этой уютной «гостиной», вероятно, будет использовано против нас. Поэтому... — он принял томный вид и громко, на всю комнату, сказал: — ...какая потрясающая у вас лента, мисс Робер! Идет к глазам. Настоящий шёлк? Или иллюзия, которую поддерживает наша общая надежда на скорейшее освобождение?

Дверь приоткрылась, и в проёме показалось лицо сержанта.

— Потише там!

— Конечно, сержант! — жизнерадостно ответил Аневрин. — Мы просто восхищаемся интерьером!

Дверь снова прикрылась. Аневрин повернулся к Женевьеве и беззвучно выдохнул: «Видите?».

Женевьева впервые за долгое время почувствовала, что уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Сидеть в заточении всё равно было невыносимо. Но стало чуть менее одиноко.

Дверь в «гостиную» скрипнула и открылась. На пороге стоял всё тот же угрюмый сержант. Его взгляд переключился с Женевьевы на Аневрина.

— Розье. За мной.

Аневрин медленно и с театральным стоном поднялся с кресла.

— О, великолепно. Надеюсь, матушка прислала своего адвоката, и теперь мне предстоит час выслушивать, как мы будем выкручиваться на этот раз из того, что наворотил отец. — Он поправил мантию и перед выходом обернулся к Женевьеве. — Было приятно пообщаться, мисс Робер. Надеюсь, в следующий раз это произойдёт в более... подобающей обстановке. И с бокалом чего-нибудь крепкого.

Он вышел, и дверь снова закрылась.

«Как же его имя-то?» — все еще вглядываясь в дверь, думала Женевьева. К сожалению, память её часто подводила на имена. Ей всегда проще удавались детали личной жизни запоминать, чем имена. И вот, опять!

Несмотря на то, что Аврорат устроил Женевьеве одиночество в четырех стенах с максимальным ограничением на передачу информации, не узнать о том, что семейство Розье в очередной раз, как она поняла, начинают прижимать было трудно даже в её положении. Отец этого мальчика, имя которого Женевьева до сих пор упорно вспоминала, снова высказался не так, как того хотел нынешний министр. И, поскольку его всё же притянули, это было что-то неприлично разнящееся с выстроившейся противоборствующей политикой государства к Гриндевальду и его последователям. А связи семейства Розье с их французской веткой и, собственно, Виндой Розье, добавляли шарма их положению.

«Отец снова накосячил. Сын расплачивается. Классика.» — Мысль пронеслась с лёгкой, почти что циничной усмешкой. Но за ней последовала другая, куда более трезвая. «Их прижимают. Сильнее, чем раньше.»

Значит, ветер меняется.

«Знать бы в какую сторону.»

Это мы разузнаем потом.

«Вот сама иди и разузнавай!»

Голос в голове тут же замолчал. Что это за аномалия такая была Женевьева так и не узнала. Как только она собиралась завести более нормальный диалог с собой, то этот голос куда-то пропадал, словно его не было. Все чаще и более осознанно он начал появляться во время заключения в четырех стенах. Было настолько тоскливо и одиноко, что и голос в голове казался нормальным собеседником. Если не учитывать его немногословность и язвительность.

Можно было бы, конечно, предположить, что это её собственный монолог, но нет — мысль была не её, а чужая. Было и другое предположение: Женевьева медленно скатывается в безумие от множества наложившихся на нее факторов. И вот в это она, если честно, верила. И, если её освободят, то она наверняка побежит первым делом к Регану за тем, чтобы он посоветовал какого-нибудь хорошего колдопсихиатора. Мало ли какие болячки по материнской линии ей передались, а?

Её мама, оставшаяся в её времени, давно была не в себе, а особенно её состояние ухудшилось после смерти отца. Нестабильность передавалась в материнской семье по наследству и, как справедливо считала Женевьева, точно передалась как минимум Дафне — её старшей сестре. Но её нестабильность проявлялась не так как у матери, более скрытно. Впервые за ней Женевьева заметила искорку безумия на следующий день после сестринской свадьбы. Дафна вела себя очень странно, и у неё вдруг появилась любовь к одному-единственному кусту с голубыми гортензиями в малом саду поместья Робеспьер. Позже Женевьева смогла провести параллель между этой любовью к цветам и исчезновением её мужа, и когда она додумалась до этого, ей стало не по себе — она собственными руками убила этого Григорьева. Зато осознавать то, что Дафна может быть на короткой ноге с Волдемортом ей теперь проще. Хотя и неприятно.

«Дафна могла бы поладить с Волдемортом», — пронеслось в голове с внезапной и пугающей ясностью. «У них одинаковые глаза. В них нет ничего человеческого».

Неожиданно тишину разрушил скрип двери. Женевьева скептично оглядела какого-то другого аврора, более взрослого, подтянутого, чем того, кто был до этого.

— Мисс Робер, прошу за мной, — произнес он и отступил в сторону, освобождая проход.

Женевьева послушно поднялась, уже мысленно предчувствуя очередной день в четырех стенах. Проходя мимо аврора Женевьева мельком разглядела погоны на его красной мантии.

«Подполковник?» — удивилась она и двинулась вслед за ним по коридору. «Погодите, куда мы идем?»

Этот мужчина вел её в противоположную сторону от её «камеры», где она сохранялась всё это время. По пути попадались другие офицеры, некоторые останавливались, другие продолжали заниматься своими делами.

— Прошу прощения, куда мы идем?

Мужчина молчал.

«Теперь точно в настоящую камеру засунут», — пессимизм и яд в её мыслях зашкаливал.

Доброта — в глазах смотрящего.

«Во фразе про красоту было».

А какая сейчас разница?

Наконец, Женевьеву вывели в просторный зал с высоким потолком. Здесь даже были окна! Они были занавешены шторами благородного синего цвета, оттеняя белый мрамор. С потолка свисала изысканная хрустальная люстра.

— Прошу сюда, мисс Робер, — подполковник увел её к соседнему коридору, не отличающемуся от общего интерьера зала и там провел её через светлые высокие двери в не менее светлое помещение.

Женевьева замерла на пороге, не понимая что происходит. Подполковник уже стоял у одного из шкафов кабинета — а это был именно кабинет — и достал оттуда аккуратно сложенный сверток.

— Здесь ваши конфискованные при задержании вещи. — Он протянул ей его.

Женевьева заторможенно приняла, подозрительно оглядывая мужчину, а тот, словно не замечая её явного изумления, улыбнулся и вновь открыл дверь, выводя по коридорам обратно в тот просторный зал. Завернув в другой коридор, они оказались у выхода из аврорского корпуса, а если точнее: у каминов и лифта.

— Жизель! — воскликнул знакомый женский голос, и не успела Женевьева опомниться, как её заключили в объятия. — Мерлин, я так переживала, что не получится тебя отсюда вытащить!

Женевьева замерла на мгновение, тело напряглось от месяцев привычной осторожности и недоверия, выработавшихся и за годы войны, и за месяцы пребывания в сорок четвёртом, но затем она расслабилась в объятиях, узнав голос и запах духов — легкий, прохладный аромат полыни и персика.

— Бэтти? — её собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Она медленно отстранилась, чтобы взглянуть на подругу. Элизабет выглядела безупречно, как всегда: пастельно-зеленое платье строгого кроя, волосы убраны в элегантную низкую причёску, но на её обычно невозмутимом лице читались искреннее облегчение и следы усталости, будто она сама только что выиграла сложнейшую дуэль.

— Конечно, я, — Элизабет выдохнула, её проницательные глаза быстро оценили Женевьеву с головы до ног, задержавшись на казённой одежде и коротко остриженных волосах. В её взгляде мелькнуло что-то холодное и опасное, но обращено оно было явно не к подруге. — Было сложно сделать так, как ты просила, но мы разобрались в твоём плане и...

— Что? — не поняла Женевьева. — Моём плане?

— Ну да, — скептично нахмурилась Элизабет, — твоём плане. Мы с Прюэттом же к тебе приходили на «свидания» и...

Женевьева отрешенно оглядела Маккиннон, совершенно не понимая о чём она. Она же была почти две недели в этой каморке без каких-либо посетителей! Никто к ней не приходил! И на свидания она не ходила!

Элизабет вгляделась в подозрительное лицо Женевьевы и моргнула, осознав:

— Только не говори, что ты не помнишь! — прошептала она. — Такое сложно забыть!

— Ко мне никто не приходил за всё это время, — сомнительно и тихо прошептала в ответ Женевьева.

— Этого не может быть! У авроров даже записи времени входа и выхода есть! Всё по протоколам! — прошептала она, хватая Женевьеву за руку. Её пальцы были холодными. — Мы приходили. Я, Реган... Мы виделись с тобой трижды. Ты выглядела уставшей, но... в порядке. Ты говорила о плане, о том, что нужно играть по их правилам, пока мы ищем лазейки! Ну? Прекращай шутки!

Женевьева лишь покачала головой, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног. Месяц изоляции, одиночества и беспомощности — и вот теперь ей говорят, что всё это время у неё были посетители, о которых она не помнит ни единой секунды.

— Ко мне не пускали никого, Бэтти, — её голос прозвучал тихо и безнадёжно. — Только авроров.

Элизабет замерла на секунду, её пальцы всё ещё сжимали руку Женевьевы. Шок и растерянность промелькнули в её глазах, но почти мгновенно уступили место холодной, отточенной расчётливости. Она быстро окинула взглядом холл, убедившись, что их никто не подслушивает, и её хватка ослабла, став скорее ободряющей, чем испуганной.

— Всё в порядке, — тихо, но твёрдо сказала она, встречая потерянный взгляд подруги. — Всё в порядке. Сейчас... Сейчас разберёмся. Просто доверься мне.

Она выпрямилась, её осанка вновь обрела привычную аристократичную выправку, а на лице появилось лёгкое, почти беззаботное выражение, лишь лёгкая складка между бровей выдавала внутреннее напряжение.

В этот момент к ним приблизился высокий, дородный мужчина в безупречно сидящих мантиях аврората, но куда более богатого покроя, чем у рядовых служащих. Его лицо украшала добродушная, чуть слащавая улыбка, а глаза, хоть и внимательные, смотрели с подчёркнутой отеческой теплотой.

— Ну вот и прекрасно! Воссоединение двух юных леди! — его голос был бархатистым и глубоким, полным подобострастия. — Мисс Маккиннон, как я и обещал, ваша подруга в полной сохранности. Немного... поблёкшая от нашего казённого гостеприимства, но, уверяю вас, ничего, отдых и домашний уход быстро приведут её в норму.

Элизабет повернулась к нему, её улыбка стала светской и чуть холодной.

— Мистер Блэкберн. Не могу выразить, как я благодарна вам за ваше содействие. Ваша помощь оказалась куда действеннее, чем я могла предположить.

— Аврелий, пожалуйста, дорогая, Аврелий, — он картинно взмахнул рукой. — Мы все здесь одна большая семья, старающаяся на благо магического сообщества. И иногда некоторым нашим... э-э-э... ретивым коллегам, — он многозначительно понизил голос, — не мешало бы помнить, что они имеют дело не с закоренелыми преступниками, а с детьми. Пусть и попавшими в непростые обстоятельства. Капитан Хоффман, безусловно, предан делу, но его методы... чересчур рьяны.

Женевьева уставилась на мужчину. Она оперделённо видела его впервые в жизни, а вот этот Аврелий выглядел так, словно однажды они успели побеседовать.

Это глава Аврората.

«А ты откуда знаешь?»

А я, в отличие от тебя, всё помню.

«Что?!»

Аврелий Блэкберн ободряюще подмигнул Женевьеве, которая смотрела на него, стараясь не выдать внутренней бури. Элизабет же лишь вежливо кивнула.

— Вы чрезмерно добры, мистер Бл... Аврелий. Кстати, раз уж мы заговорили о встречах... — она сделала паузу, подбирая слова с искусной небрежностью. — У меня есть небольшая просьба, прежде чем мы окончательно покинем ваше гостеприимное учреждение. Не могли бы вы из чистого любопытства предоставить мне копию журнала посещений мисс Робер за последний месяц? Мне просто хочется сверить кое-какие даты в своём дневнике. Для памяти.

Блэкберн засмеялся, добродушный и снисходительный смех.

— Ах, эти юные барышни и их дневнички! Конечно, дорогая, сию же минуту! — Он щёлкнул пальцами, и один из младших авроров, стоявших поодаль, тут же ринулся исполнять поручение. — Всё должно быть по правилам, даже в таких мелочах. Мы же не какие-то дикари, в конце концов.

Пока младший аврор отсутствовал, Блэкберн изливал на них поток любезностей, сокрушаясь о «тяжёлых временах» и «перегибах на местах». Женевьева молчала, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги.

Вскоре аврор вернулся с небольшим листом пергамента, испещрённым аккуратными строчками. Блэкберн взял его и с лёгким флером торжественности протянул Элизабет.

— Вот, прошу вас. Всё официально, всё заверено. Как видите, мы строго следим за процедурами.

Элизабет бегло пробежалась глазами по списку. Её лицо не дрогнуло.

— Благодарю. — Она кивнула, и сунула пергамент в рукав. — С вами очень приятно работать.

Видимо, Женевьева выглядела настолько плохо в этот момент, что Блэкберн, оглядывая её, сокрушенно покачал головой.

— Видите, видите! До чего человека довели! — он возвёл глаза к потолку. — Ну ничего, дорогая моя, ничего. Очухаешься дома, в своей постельке, и всё вспомнится. А теперь прошу прощения, у меня ещё куча бумажной волокиты, оставленной нашими «малышами-аврорами». Мисс Маккиннон, мисс Робер, всегда к вашим услугам.

Он ещё раз широко и слащаво улыбнулся и удалился, оставив их одних в огромном мраморном холле.

Элизабет молча взяла Женевьеву под руку и твёрдым шагом повела к ближайшему камину. Зелёное пламя охватило их, и мир на мгновение завертелся, смявшись в вихре света и звука, чтобы затем выплюнуть их в тишину и уют.

Женевьева на мгновение зажмурилась, отшатнувшись от камина и делая неуверенный шаг по мягкому, узорчатому ковру. Она оказалась в просторной, но невероятно уютной комнате. Воздух был наполнен чуть слышным, прохладным ароматом полыни и засахаренного персика — неизменными духами Элизабет. Комната дышала её характером: безупречным порядком, сдержанной роскошью и скрытой силой.

Стены были обиты шелковистыми обоями цвета слоновой кости с едва заметным серебристым узором, напоминающим иней на стекле. У высокого окна в резной деревянной раме, за которым медленно падал густой, пушистый снег, стоял массивный письменный стол из тёмного ореха. Его поверхность была безупречно чиста, если не считать изящной чернильницы с пером, стопки аккуратно подшитых пергаментов и небольшого глобуса, на котором вместо стран медленно вращались созвездия. Книжные полки, до самого потолка, были заставлены фолиантами в кожаных переплетах, их корешки сверкали золотым тиснением. На каминной полке, под большим портретом суровой на вид женщины в мантии магистра (несомненно, одна из предков Маккиннонов), стояли изящные серебряные часы и хрустальная ваза с засушенными, но всё ещё благоухающими лавандовыми веточками. Кровать с высоким изголовьем, застеленная покрывалом из стёганого атласа нежного, мятного оттенка, казалась воплощением спокойствия, которого Женевьева была сейчас лишена.

Она стояла посреди этой идеальной гармонии, чувствуя себя чужеродным, испуганным элементом, привнесенным сюда из хаоса. Снег за окном, мягкий и безмятежный, лишь подчеркивал бурю внутри.

— Покажи мне бумаги, — её голос прозвучал неестественно тихо и твердо, словно сквозь стиснутые зубы.

Элизабет, не говоря ни слова, протянула ей сложенный лист пергамента. Женевьева почти выхватила его. Пальцы, привыкшие за месяц к грубой казённой ткани, дрогнули, касаясь гладкой, прохладной поверхности бумаги. Она развернула его, и её взгляд, лихорадочный и острый, помчался по строчкам, выискивая знакомые имена, даты, время.

— Реган... вот, — она выдохнула, тыча пальцем в середину списка. — И ты... Дамблдор? — её бровь поползла вверх от удивления. — Снова Реган... — она бормотала, водила подушечкой пальца по чернильным буквам, словно пытаясь через кожу ощутить тепло прикосновения, силуэты, обрывки голосов. Ничего. Лишь глухая, звенящая пустота, белая стена шума в памяти там, где должны были быть лица.

Она уже почти готова была отшвырнуть листок, когда её палец, скользя вниз, уперся в самую первую запись — её взгляд вцепился в имя не сразу, ведь помимо посещений к ней здесь были указаны посещения и к другим волшебникам, оказавшихся под следствием. Видимо, нужную страницу книги просто продублировали заклинанием.

Имя. Оно стояло в списке дважды. Как зловещие книжные штанги, обрамляющие историю её заточения: в самый первый день и вчера, прямо перед освобождением.

Сознание отказалось воспринимать. Знакомые буквы складывались в абсурд, в невозможность. Воздух в комнате стал густым и спертым. Размеренное тиканье напольных часов на каминной полке внезапно зазвучало как удары молота о наковальню.

— ТОМ РЕДДЛ? — её крик не был громким. Он был сдавленным, хриплым, вырванным из самой глотки и полным такого чистого, животного ужаса, что даже непробиваемая Элизабет инстинктивно отпрянула, сделав шаг назад.

Женевьева швырнула пергамент от себя, как обуглившийся осколок. Лист, изящно кувыркаясь, приземлился на узор персидского ковра. Она отпрянула к кровати, вцепившись пальцами в резную стойку изголовья, чтобы не рухнуть на пол. Грубый костюм аврората внезапно стал тесным саваном, воронкой, тянущей в бездну.

— Он... Он был там? — она прошептала, уставившись на Элизабет широко распахнутыми глазами, в которых плескалась паника. — В самый первый день? И... вчера? Я с ним говорила? О чём?! Ради всего святого, Бэтти, о чём мы могли говорить, что он приходил дважды?!

***

— Я убью его, — без стеснения заявила Женевьева и сделала очередной глоток чая, приготовленного личным домовым эльфом семейства Маккиннон.

— Мы не можем быть уверенными, что это он, — в очередной раз повторила Элизабет.

Женевьева недовольно и звонко поставила чашку с чаем на стол. Они находились в просторной и такой же светлой столовой поместья, и к ним успела присоединиться Аланис, от рассуждений успевшая расчесать свои безупречные и мягкие ладошки.

— А кто тогда? — возмутился Максимилиан — младший брат Элизабет, учащийся Гриффиндора на третьем курсе. Каким образом он влился в получившуюся компанию — было неизвестно. Известно было только то, что ему совсем скучно одному в большом поместье. Льюис, младший братик, ещё слишком маленький, чтобы с ним было весело проводить время.

После нападения армии Гриндевальда на Хогвартс учёба остановилась и до сих пор не начиналась, поэтому многие уехали оттуда. Особенно те, кто не причисляет себя к магглорожденным. Помимо этого повсюду установлен контроль: без пропусков войти или покинуть определенную территорию не представится возможным. Вот малыш гриффиндорец и скучает один.

— Максимилиан, — строго оглядела брата Элизабет, — это тебя вообще не касается.

— А если кто-то тайно проник? — неуверенно предположила Аланис.

— Не получится, — покачала головой Женевьева. — Я проверяла: там куча защитных полей.

— А если кто-то из авроров?

— Нахера?

— Жизель! — возмутилась Элизабет.

— Всё, всё! — Женевьева подняла ладони вверх. — Макс, уши закрой. Тётя будет плохими словами ругаться.

Максимилиан лишь фыркнул и нарочито громко откусил ломтик песочного печенья, демонстративно игнорируя просьбу.

— Если не Реддл, то кто? — не унимался он, с трудом прожевывая сладкую крошку. — Он же единственный, кто... ну, знает всякое разное. И смотрит на всех как на насекомых. Идеальный кандидат в предатели!

— Макс, — голос Элизабет стал опасно тихим и холодным, как лезвие ножа. — Один комментарий о «насекомых», и я напишу бабушке, что именно ты разбил вазу семнадцатого века Анетты Маккиннон, а не горничная.

Максимилиан побледнел и мгновенно умолк, уткнувшись в тарелку.

Аланис вздохнула, перебирая складки своего платья.

— Может, он и не один? Может, у него есть сообщник среди... наших? — она робко оглядела присутствующих, словно боялась, что стены услышат.

Женевьева мрачно усмехнулась.

— О, это было бы куда интереснее. — Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Она уже переоделась в другую одежду, которую ей дала Элизабет с фразой: «не могу видеть на тебе это тряпье». — Но нет. Это он. Я чувствую это. Он был там. И он точно говорил со мной. А теперь дыра в памяти!..

— Но что он хотел? — настаивала Элизабет, отодвигая от себя чашку. — Если бы он хотел тебя убить или выкрасть, он сделал бы это там, в Министерстве. У него был шанс. Зачем ему стирать память о своем визите? Чтобы позлить тебя?

Максимилиан не выдержал.

— Может, он влюбился в вас? — предположил он с непоколебимой серьезностью тринадцатилетнего гриффиндорца, для которого все истории сводятся к простым и ясным понятиям.

Три пары взрослых глаз уставились на него с разными выражениями: Женевьева — с немым изумлением, Элизабет — с укором, а Аланис — с внезапным интересом к этой абсурдной идее.

Первой пришла в себя Элизабет.

— Максимилиан Альберт Маккиннон, — её голос зазвучал мерно и четко, как шаги палача, идущего к эшафоту. — Сию же секунду иди в свою комнату. И подумай о том, что чувство такта — это не магический навык, а признак воспитанности, которой тебе, судя по всему, катастрофически не хватает.

Лицо Макса снова побелело. Он шумно отодвинул стул, пробормотал что-то невнятное и, бросив на Женевьеву взгляд, полный обреченного любопытства, пулей вылетел из столовой.

Аланис, игнорируя гнев подруги, задумчиво подперла подбородок рукой.

— Ну, знаешь, Бэтти... Он, конечно, дурак и ребенок, но... — она сделала паузу, подбирая слова. — А что, если не влюбился, конечно, это смешно... Но что, если Реддл искал не информации, а... лояльности? Создания какой-то связи? Стирание памяти... это же не просто чтобы скрыть факт визита. Это чтобы скрыть содержание разговора.

Женевьева медленно выдохнула, и её взгляд стал отстраненным, будто она смотрела куда-то внутрь себя.

— И чтобы поиграть, — без тени сомнения ответила Женевьева. Её глаза стали остекленевшими. Она смотрела куда-то в пространство, словно видя там отражение холодных серых глаз Тома Реддла. — Он любит чувствовать превосходство. Любит знать то, чего не знают другие. Особенно его жертвы. Он зашел ко мне, чтобы посмотреть на меня в клетке. Сказал что-то... что-то важное. Что-то, что должно было сломать меня или, наоборот, подтолкнуть к нему. А потом стер это. Чтобы я сходила с ума, пытаясь вспомнить. Чтобы я бегала за ним, умоляя рассказать.

В столовой повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в углу.

— Значит, — медленно начала Элизабет более привычным мягким голосом, — сначала нужно выяснить, что он сказал.

Женевьева перевела на неё взгляд. В её глазах вспыхнул знакомый огонь — не ярости, а холодной, расчетливой решимости.

— Именно, — она кивнула. — Сначала узнаем, в какую игру он играет. А потом уже... будем ломать правила. И игрока.

— Меняем тактику, — ответила Элизабет, а в её глазах заплясали знакомые Женевьеве «чёртики». — Если Том Реддл любит игры в тайны, мы сыграем с ним. Но наши ресурсы куда больше его слизеринских интриг. — Она хлопнула в ладоши.

В дверях возник старый домовый эльф в безупречно чистых носочках с гербом Маккиннонов.

— Мисисс звала Дзизи? — проскрипел он, низко кланяясь.

— Дзизи, — Элизабет улыбнулась ему самой очаровательной улыбкой. — Принеси, пожалуйста, самое крепкое вино из папиного кабинета. И бумагу. Надо кое-кому написать.

На закономерный вопрос «Кому?» Элизабет не ответила, лишь таинственно улыбнувшись. Лишь через несколько часов ответ буквально материализовался в гостиной Маккиннонов. Зеленое пламя в камине взметнулось выше обычного, выплеснув в уютную комнату с кремовыми обоями и запахом старого дерева клубы угольной пыли и ночного холода. Из огня, грациозно как факир, ступил молодой человек.

Он был одет безупречно, даже для столь экстравагантного способа передвижения. Его мантия была сшита из дорогой оливковой шерсти, идеально сидящей на узких плечах и подчеркивающей стройный стан. Под ней виднелся жилет из тонкой кашемировой ткани в едва уловимую серо-зеленую полоску и темные брюки со стрелками. Ни один волосок его аккуратно уложенных каштановых волос не выбивался из прически, если не считать легкого налета сажи на левом виске.

Он с привередливостью кота, вылизывающего шерсть, стряхнул с рукава несуществующие соринки и лишь потом поднял взгляд. Его глаза, цвета зелёного чая, медленно обошли комнату, оценивая, сканируя, раскладывая по полочкам.

Первой его взгляд задержался на Аланис. Она сидела, подобно героине с картины прерафаэлитов, в кресле у окна. На ней было платье из нежно-голубого креп-жоржета, с высоким поясом и кружевными манжетами — наряд, одновременно скромный и до невозможности романтичный. Ее огненно-рыжие волосы были убраны в мягкий пучок, из которого выбивались несколько завитков. Затем его взгляд скользнул на Элизабет. Хозяйка поместья восседала на диване с видом королевы, принимающей доклад. Ее строгое платье из белого батиста с высоким воротником, отделанное тончайшим воротничком-стюартом, кричало о безупречном вкусе и аристократической сдержанности. Рукава-фонарики были удлинены, почти скрывая пальцы, что придавало ее фигуре что-то от средневековой мадонны — недоступной и холодной. Ни одной лишней складки, ни намёка на небрежность. Только чистая, ледяная элегантность.

И, наконец, его глаза остановились на Женевьеве. И здесь его беглый, привыкший классифицировать взгляд, споткнулся. На ней была блуза Элизабет — простая, из мягкого белого хлопка, с отложным воротничком, и серая юбка-плиссе, которые та наверняка сочла «подходящими для затворничества». Но на Женевьеве эта простота обрела иное звучание. Слишком свободная блуза подчеркивала ее хрупкость, а складки юбки, будто готовые вот-вот сорваться в стремительное движение, намекали на скрытую энергию. Она сидела, поджав под себя ноги, в большом кресле, и эта поза, немыслимая для Элизабет, выглядела одновременно по-домашнему и по-кошачьи напряженно. Одежда Маккиннон на ней не выглядела чужой — она выглядела как маскировка, за которой прячется дикий, раненый зверь. Контраст между мягкостью тканей и стальным блеском в ее глазах был настолько ярким, что слизеринец-шестикурсник задержал на ней взгляд на несколько секунд дольше, чем того требовали приличия.

Он медленно выдохнул, и на его губах появилась привычная полуулыбка, но в глазах мелькнуло что-то более сложное, чем простое любопытство.

— А я-то думал, — произнес он наконец, и его звучный голос прозвучал чуть тише обычного, — почему вы, мисс Робер, так пристально на меня смотрели в том гостеприимном застенке аврората. Теперь понимаю — вы о наших разговорах не помнили. Как я польщен.

— Здравствуй, Аневрин, — произнесла Элизабет с выражением, ясно дающим понять, что его поведение она не одобряет.

— Ах, манеры! — он собрался с мыслями и совершил идеальный, почти придворный поклон, обращенный ко всем трем дамам сразу, но адресованный, несомненно, Элизабет.

Женевьева, не двигаясь с места и не меняя позы, лишь сузила глаза.

— Что он тут делает? — спросила она, ткнув пальцем в его сторону с прямотой, от которой Элизабет вздрогнула, а уголки губ Аневрина дрогнули в еще более явной ухмылке.

Розье распрямился и сделал новый, на этот раз более легкий и ироничный поклон специально в ее сторону.

— Мисс Робер, я глубоко оскорблен. Я примчался сюда по первому же, столь таинственному, зову леди Маккиннон, рискуя быть пойманным в объятия комендантского часа и заподозренным в шпионаже в пользу кого угодно — от Гриндевальда до общества защиты пушистых хомячков, — а вы встречаете меня таким... первобытным недоверием.

— Я встречаю вас трезвой оценкой ситуации, Розье, — парировала Женевьева, ни капли не смутившись. Ее палец теперь указывал в пол, но энергия обвинения все еще витала в воздухе. — Последний раз, когда я вас видела, мы сидели в «гостиной» аврората, и вы мастерски изображали испуганного щенка, попавшего в историю из-за папочки. Я до сих пор не уверена, где у вас заканчивается игра и начинается правда.

— В этом-то и заключается всё мое скромное обаяние, — не смутился он. — Никто и ни в чем не может быть уверен. Это прекрасно сбивает с толку. Но на сей раз, — его выражение лица стало чуть более серьезным, хотя легкая насмешливость никуда не делась, — я на вашей стороне. По крайней мере, пока это выгодно мне. А сейчас быть на вашей стороне, позволю себе заметить, чертовски выгодно. Вы, — его взгляд снова скользнул по Женевьеве, — самый интересный человек в магической Британии.

Женевьева прищурилась. Аневрин вздохнул, цокнув языком.

— Вероятно, мой «друг» с вами поссорился в последнюю встречу, — с ходу начал Аневрин, сделав несколько шагов к ним, но он не садился, стоял. — И применил к вам заклятье «Обливейт».

— Это мы знаем. Что-то умнее предположите, мистер Розье? — фыркнула Женевьева.

— Будьте сострадательнее, госпожа! — ахнул он. — Обращайтесь по имени.

— Меня начинает раздражать этот цирк, — тише сказала она, повернувшись к Элизабет.

— Я начинаю думать, что вы не цените мои лучшие качества, мисс Робер, — вздохнул Аневрин. Он, наконец, опустился в свободное кресло, изящно скрестив ноги. — Хорошо. Давайте отбросим лирику. Вы правы — «Обливейт» должен был стереть конкретные воспоминания. Избирательно. Точный, хирургический инструмент для тех, кто умеет им пользоваться. И Том... он умеет.

Женевьева демонстративно откинулась на спинку, скрестив руки на груди, и уставилась на слизеринца.

— Вы что-то сказали ему, — Розье перевел на нее взгляд, и в его зелёно-карих, ореховых глазах не было ни капли насмешки. — Что-то такое, что задело его за живое. Глубже, чем кто-либо мог бы предположить. И его реакция... его желание стереть это любой ценой... было столь сильно, что заклятие сработало слишком грубо. — Но Аневрин вдруг нахмурился. Словно не поверил сам себе. — Нет. Извините, нет, я несу бред. — Он с предельной серьезностью уставился на огонь в камине. — Дело не в его грубости. Он хорошо знает заклинание Обливейт.

Элизабет медленно выгнула идеальную дугу брови. В её карих глазах читалось не столько недоверие, сколько изумление, смешанное с усталостью, будто она наблюдала за повторением давно надоевшего спектакля.

— Только не говори, что и ты, подобно Жизель, начал видеть в Реддле воплощение вселенского зла?

— Я не говорила, что он вселенское зло, — тут же, словно отскакивая от струны, парировала Женевьева.

— Твои последние заявления красноречивее любых слов.

Аневрин лишь усмехнулся, но в этот раз его улыбка была кривой, натянутой.

— Я не могу винить вас, леди Маккиннон. Том мастерски умеет создавать... определённое впечатление. Или не создавать его там, где нужно. Пудрить мозги.

— Опять! — Элизабет с раздражением откинулась на спинку дивана, и шёлк её платья с тихим шуршанием скользнул по бархату. — Сначала Реган со своими теориями, потом Альфард, теперь Жизель с её манией, и вот уже ты... Это начинает походить на эпидемию.

— Не думаешь, что это уже не совпадение, а самая что ни на есть закономерность? — ядовито усмехнулась Женевьева, её взгляд скользнул по потолку с замысловатой лепниной.

— В это по-прежнему сложно поверить, — холодно ответила Элизабет, но в её тоне впервые зазвучала не уверенность, а вымученная попытка в неё верить.

Аневрин сделал паузу, его спина выпрямилась, плечи расправились. Когда он заговорил снова, его голос был низким и плоским, без привычных кружев интонаций.

— Поверьте мне, Элизабет, — он смотрел прямо на неё, и в его зеленых глазах не осталось ничего, кроме холодной ясности. — Я вырос в Слизерине. Я наблюдал за Реддлом с тех пор, как меня впервые подселили к нему в комнату. Я видел, как он обходится с теми, кто стал на его пути. И видел, с каким ледяным равнодушием он отворачивается от тех, кто для него — просто фон. Пустое место.

Его взгляд скользнул к Женевьеве, стал пристальным, аналитическим, почти бесцеремонным.

— То, что он лично явился в сердце аврората, рискуя собственной шкурой... То, что он выбрал сложное заклинание, а не удушающую подушку или яд в ужине... это показатель. «Обливейт» — это скальпель, инструмент для ювелирной работы. И он не стал бы бить кувалдой. Нет. — Аневрин резко провел рукой по воздуху, отсекая саму возможность такой ошибки. Его пальцы сжались в кулак, а затем разжались, будто отбивая такт сложной мысли. — Я уверен, он действовал идеально. Стёр именно то, что хотел. Один унизительный для него момент.

— Тогда почему в моей голове — чёрный ящик? — голос Женевьевы прозвучал резко, срываясь на хрипоту. В нем смешались раздражение, усталость и жгучее, неутоленное любопытство. — Почему я не помню ничего? Ни единой секунды?

Повисло тяжёлое молчание. Аневрин откинул голову, уставившись в резное дерево потолка, его лицо стало маской напряжённой концентрации. Он будто перебирал в уме все известные ему законы магии, все возможные сценарии.

— Я, к сожалению, ни разу не связан с колдомедициной, — наконец выдохнул он, разводя руками в почти беспомощном жесте. Он собрался было добавить что-то ещё, но Женевьева резко, с презрительным звуком, фыркнула.

Она повернулась к Элизабет, и её движение было резким, почти птичьим.

— Бэтти, — её голос стал тише, но от этого лишь острее, — скажи мне честно. Зачем ты позвала именно его?

Три пары глаз уставились на неё с немым вопросом. Аневрин оправился первым, собрав остатки своего привычного арсенала.

— Вы стали заметно раздражительнее, мисс Робер, — заметил он, и в его тоне снова проскользнула привычная шероховатость иронии. — Во время нашего последнего разговора в объятиях аврората вы демонстрировали куда более... ледяное самообладание.

Женевьева лишь ужесточила свой и без того колкий взгляд, словно пытаясь им просверлить его насквозь. Аневрин тяжело вздохнул, сдаваясь, и обратился к Элизабет с новой, неожиданной серьезностью.

— Элизабет, прошу вас. Оставьте нас с мисс Робер наедине. Всего на несколько минут.

Элизабет замерла на мгновение, её взгляд метнулся от его внезапно посерьёзневшего лица к напряженной фигуре Женевьевы. Она молча переглянулась с Аланис, которая лишь растерянно приподняла брови. Затем, без единого слова, Элизабет плавно поднялась с кресла. Шёлк её платья с тихим шёпотом скользнул вниз. Она сделала несколько шагов к двери, её прямая спина и высоко поднятая голова выдавали неодобрение. Аланис, словно тень, последовала за ней. Дверь в гостиную закрылась с почти неслышным щелчком, оставив их вдвоём в натянутой, звенящей тишине.

Аневрин не стал медлить.

— Скажу прямо, мисс Робер, — начал он, — я как никто другой заинтересован в вашей цельной памяти, а не в её обрывках. И у меня есть определённые догадки того, почему у вас пропали воспоминания.

Женевьева выгнула бровь.

— Некогда вы жаловались на голоса в голове.

— Я никому о них не говорила, — не согласилась Женевьева.

— Увы, — развел руками Аневрин, — говорили. И, как я понял, ваши, — он кивнул на дверь, — друзья тоже знают о вашей проблеме. Иначе я не могу объяснить явное рвение Регана Прюэтта изучать колдопсихиатрию. У него вообще удивительное рвение изучать всё то, что вы ему скажете. Когтевранец!.. — он сделал непонятный жест рукой. — Я могу сказать, что ваши голоса, как вы предположили, есть помутнение разума. А то, что работает на здоровых людях, не всегда правильно работает на... Вы поняли. Извините, если я вас обидел своими словами.

Женевьева поджала губы. Всё звучало логично, хотя и не хотелось верить в то, что её психика уже попросту не может нормально функционировать.

— Почему знать могут они — я понимаю. Но вы...

— Мы, — сказал он, — сегодня не впервые встретились в той гостиной, мисс.

— Так и думала, — обречённо пробормотала она и прикрыла глаза. — И что я вам говорила ранее?

— Вы просили помощи, — Аневрин повел плечом, размышляя. — Не лично у меня.

Женевьева разлепила веки, уставившись на Аневрина.

— Вы просили передать Винде Розье, что согласны на её предложение. Что бы это ни значило.