Том 2: «Il n'y a pas de roses sans épines». Глава 1: «Жизель Робер»?

«Сызнова плачете вы, что своей головы не спасете, 

Если на схватки ведет вас рукопашные Марс;

Молите вы и о том, чтобы дом не сгорел и не рухнул

Или чтоб не дали вам черного яда испить.

Знает влюбленный один, когда и как он погибнет:

Вовсе не страшны ему бурный Борей и мечи.

Пусть он даже гребцом под стигийскими стал тростниками,

Пусть он, мрачный, узрел парус подземной ладьи:

Только бы девы призыв долетел до души обреченной —

Вмиг он вернется с пути, смертный поправши закон»

Проперций Секст Аврелий

Из Писем Теневых Жнецов

Несмотря на все Ваши аргументы, британская проблема не внушает оптимизма. Хотя установить истинных виновников в деле Патриса де Робеспьера уже не представляется возможным, его влияние на широкие французские массы нельзя недооценивать. В Армии опасаются, что арестованные послы, в прошлом связанные с Великобританией, попытаются перехитрить нас. И они сами, должно быть, в скором времени осознают, что чернь осмелилась бросить вызов власти чистокровных!

В целях укрепления доверия среди французской аристократии Раймунд предлагает Вам выступить с речью. Основная задача — представить события в выгодном для нас свете. Например, следует указать на то, что подлинные виновники недавних беспорядков во Франции — агенты, внедренные из СССР. Поэтому перебежчиков, бывших членов Магической Красной Армии, скрывающихся вблизи Берлина, необходимо арестовать и предать казни.

Кроме того, следует заявить, что назначенный Патрисом замминистра Магии Австрии не оправдал доверия. Ведь он несёт ответственность за произошедшее в Германии, будучи приближенным предателя. Его следует сослать в Италию, к семейству Массерии, где, по слухам, растёт мальчик, готовящийся к службе в Армии.

Что касается Женевьевы де Робеспьер, то, чтобы избавить её от подозрений и обеспечить принятие нашей точки зрения о предательстве Патриса, следует обвенчать её с Лиамом Рассмусеном. Спустя несколько лет, выйдя за него замуж, она наверняка примет наши взгляды. И что теперь значит Рихгард Веймар-Орламюнде со своей никчёмной ненавистью и завистью к Робеспьерам? Его время ушло.

Кому: Винде Розье, Монпелье, Франция.От кого: Этьен Фикельмон, Нанси, Франция.22 июня 1939 года.

***

Австрия, Тироль, дача Айхингеров

30 июля, 1995 год

— Да как вы смете?! — взвизгнула Эльфрида, вскочив из своего глубокого кресла, обшитого темно-зеленым бархатом. Женевьева даже передернулась от высоты ноты, которую взяла её тётка. — Как смеете меня обвинять?!

— Maman, подумайте сами, — поправляя салфетницу на столе, протянул Стефан, — неужели вашему уму непостижимо то, что дедушка для нас также важен, как и была важна покойная бабушка?

Стефан Айхингер всегда держался особняком. Для Женевьевы это «всегда» было не фигурой речи, а констатацией факта, плотной, как тирольский туман за окном волшебного поезда, уносившего их с Дафной в Австрию. Вот и сегодня, с самой встречи в помпезном австрийском магпосольстве в Лондоне, он был высечен из того же холодного мрамора, что и в её детских воспоминаниях. Белый, как альпийский снег, костюм из драгоценной шерсти, сидевший на его все ещё атлетичном теле с убийственной скульптурной точностью. Безупречно накрахмаленные воротнички рубашек — всегда ослепительно белые, всегда чуть высокие, подпирающие решительную линию челюсти, напоминавшей профиль с античной камеи. На длинных, утонченных пальцах — золотые перстни с тёмными камнями, холодно поблескивавшие поверх тончайших шелковых перчаток цвета слоновой кости.

И волосы. Всё те же тёмные, почти чёрные волны, уложенные с безукоризненной небрежностью, сквозь которые проблескивала ранняя, тщательно дозированная седина. Она серебрилась у висков и лёгкой дымкой рассеивалась по темени. Папа когда-то, отмахиваясь, говорил, что это «от работы», от тех таинственных дел, что высасывали из Стефана силы ещё до того, как Женевьева научилась толком читать. Каких дел? Она так никогда и не узнала. Лицо Стефана, с его пронзительными, слишком светлыми глазами на фоне смугловатой кожи, казалось выточенным резцом — классические черты, чуть отточенные временем и непроницаемым спокойствием. Лишь едва заметные лучики морщин у глаз, да небольшая складка напряжения между бровями, выдавленная годами сдержанности, намекали на ту самую «работу», на тяжесть, посеребрившую его виски. Но это были лишь намеки.

Подбородок Эльфриды нервно дернулся, она сделала несколько коротких шагов к сыну и почти что прошипела:

— Важен?! Он был тираном, Стефан! Тысячу лет державшим нас всех на коротком поводке своими деньгами и своими... своими договорами!

Стефан не отступил ни на шаг, лишь чуть приподнял бровь, глядя на взъерошенную мать. Его голос оставался ледяным.

— Тираном? Возможно. Но тираном, чья смерть была неестественно скорой и... удобной для некоторых. — Его взгляд скользнул в сторону его отца, Артура.

— Стефан! — предостерегающе протянул Артур, поднимаясь с кресла. Его добродушное лицо стало жёстким. — Хватит поливать грязью память Раймунда и терзать твою мать!

— Я терзаю? — Стефан изобразил лёгкое удивление. — Я всего лишь пытаюсь докопаться до правды, отец. Или вы все предпочитаете закрыть глаза на то, что дед подавился вишневой косточкой? — Он специально сделал паузу, чтобы ужасная нелепость причины смерти повисла в воздухе. — Раймунд Робеспьер, маг, переживший двух Тёмных Лордов, знаток сотен заклинаний на случай удушья?

Женевьева, до сих пор молча наблюдавшая из угла комнаты, где она почти сливалась с тяжелой портьерой, фыркнула. Звук был тихий, но прозвучал как выстрел в натянутой тишине.

— Согласна, — пробормотала она, не глядя ни на кого. — Глупость несусветная. Дед бы презрел такую смерть. Счел бы оскорблением.

Дафна, сидевшая с безупречной осанкой в кресле напротив, холодно поправила складку на темно-коричневом пиджаке.

— Нужны факты, Стефан, а не эмоции. — Её голос был ровным, как скальпель. Она уставилась прямо на Артура, глядящего на неё с подозрением, и провела рукой по воздуху. — Поместье в Вельсе. Чары Не-Нахождения высшего порядка, Проклятья Нарушителей Границ на периметре. Доступ имели только члены семьи. Исключительно. — Она перевела ледяной взгляд на Эльфриду. — Вы, тётя, были последней, кто его видел живым. И почему, позвольте спросить, вы скрывали его смерть от нас целый месяц? От собственного сына? От племянниц? Что вы пытались... уладить за это время?

Эльфрида задрожала, её лицо исказила гримаса боли и ярости.

— Уладить?! — закричала она, обращаясь больше к Дафне. — Я пыталась понять! Понять, как это могло случиться! Кто... кто мог... — Голос её сорвался. — Он был мертв, Дафна! Сидел в своем кресле... а я... — Она закрыла лицо руками, её плечи затряслись от рыданий, смешанных с гневом. — Вы все думаете, я сделала это?! Своими руками?! Отца?!

Артур стремительно подошел к жене, обнял её за плечи, пытаясь успокоить.

— Фрида... милая, не надо... Они не понимают...

— Не понимают?! — Эльфрида вырвалась из его объятий, повернувшись к Стефану и Дафне. — Они не хотят понимать! Им нужен виноватый! Им удобно свалить всё на меня, потому что я... я не вписываюсь в их идеальные схемы! — Она ткнула пальцем в Дафну. — Ты всегда была холодной змеей! А ты... — палец дрожал, указывая на Стефана, — Ты мстишь! Мстишь за то, что я не позволила тебе опорочить имя рода, как это сделал отец твоего дружка-американца! Как там его? Кристиан?

Стефан оставался невозмутим. Только уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

— Это не имеет никакого отношения к делу, maman. Мы говорим о смерти деда. О странных обстоятельствах. И о вашем необъяснимом молчании. — Он сделал едва заметный жест рукой.

Из тени за его креслом плавно выдвинулась фигура. Ещё одна блондинка, чья холодная, почти царственная стать могла бы сойти за родственную кровь Робеспьеров, но это было лишь иронией судьбы, а не генетикой. Всего лишь секретарша Стефана, Валентайн Расмуссен, чья ледяная, платиновая белизна волос и сдержанная элегантность сливались с бледным сиянием Эльфриды и Дафны, оттеняя русый отлив Женевьевиных. Она стояла всё это время в молчаливой неподвижности статуи, наблюдая с высоты своего невозмутимого спокойствия, сквозь которое лишь изредка проступало презрение. Теперь, когда она выдвинулась вперед, её внезапно ожившие, тёмные, вопреки внешности, глаза устремились прямо на Эльфриду. Голос её зазвучал низко, бархатисто, с почти сладкой интонацией, но каждый слог, отточенный и безупречный, нёс в себе яд.

— Фрау Айхингер, умоляю простить моё бесцеремонное вторжение в столь... деликатный семейный момент... — Она изящно склонила голову на градус, ровно столько, сколько требовал формальный минимум вежливости, но в этом жесте не было ни тени искренности или почтения. — Просто, внимая вашим столь откровенным излияниям душ, меня не оставляет одна мысль. Вы с таким пылом отрицаете саму возможность своей причастности к насильственному концу. Но ведь, если вдуматься, никто прямо и не бросал вам этого обвинения? Пока. — Она выдержала паузу. — Мы лишь, с прискорбием, констатируем непреложные факты: непроницаемая защита поместья, поистине экстраординарная причина смерти, столь же уникальная... задержка в оповещении семьи. А ваше текущее состояние духа, конечно, порождает закономерные сомнения. Неужели, — голос её стал чуть мягче, почти сочувствующим, но глаза оставались ледяными, — вам, женщине столь несгибаемой силы, оказалось не под силу за целый месяц разобраться в столь прозаичном несчастье? Разве что, — Валентайн изогнула тонкую шею, чуть наклонив голову набок, словно разглядывая диковинный, но опасный экспонат, — эта видимая банальность была лишь искусно возведенным фасадом? Или, — её губы тронул едва уловимый, холодный полунамек на улыбку, — вас терзал страх, что истина окажется куда более унизительной, чем вишневая косточка? Что скажут светские львы и львицы: как же Эльфрида, оплот рода, упустила? Попросту не уследила за немощным стариком?

— Как вы смеете! — взревел Артур, делая шаг к секретарше, его добродушие испарилось без следа. — Кто вы такая, чтобы...!

— Артур, молчите! — неожиданно резко оборвала его Дафна, вскинув подбородок. Её лицо оставалось холодным, но в больших, обычно ясно-голубых глазах, которые многие сравнивали с калифорнийским небом, вспыхнул не просто гнев — а настоящая буря, направленная и на Валентайн, и на дядю. — Фройляйн Расмуссен здесь по воле Стефана и выражает его позицию. А вы, — она резко повернулась всем корпусом, высокий рост и спортивное телосложение делали этот жест властным, и перевела сверлящий взгляд на Артура, — вы всегда были её тенью и пособником. Где ваши доказательства невиновности тети? Или вы тоже считаете, что месяц молчания — это нормально?

— Доказательства?! — Эльфрида выпрямилась, отталкивая мужа. Слезы ещё блестели на щеках, но в глазах горел безумный огонь. — Какие вам ещё доказательства?! Я не убивала отца! Я его любила, несмотря на всё! Да, мы ссорились! Да, он был деспот! Но я не... — Голос её снова сорвался. — Я пыталась помочь! Заклинания не работали! Как будто что-то блокировало магию! А потом вы все... вы все тут как стервятники! — Она дико оглядела комнату, её взгляд скользнул по испуганной Женевьеве, замершей у окна. — И ты здесь чтобы посмотреть, как тетку разрывают на части?!

Женевьева вздрогнула. Её язвительность куда-то испарилась.

— Я... — прошептала она. — Дафна рассказала про дедушку... Я хотела понять...

— Понять?! — истеричный смех Эльфриды прозвучал жутко. — Они хотят не понять, Женевьева! Они хотят крови! Моей крови! Хотя чего я удивляюсь, если в нашей семье всегда так было? Какая разница, что «малышка Эльфрида» всегда пытается помочь, но потом появляется какая-нибудь подпольщица и портит всё мною выстроенное! И им плевать на правду! Плевать на то, что я потеряла отца! Им нужен козел отпущения за их собственную вину! За то, что они его бросили! За то, что они не были рядом!

— Maman, это патология, — холодно констатировал Стефан. — Ваши обвинения в наш адрес лишь подтверждают вашу нестабильность. И заставляют задуматься: что ещё вы могли сделать в таком состоянии? — Он посмотрел на Валентайн. — Фройляйн Расмуссен, документы о снятии чар с поместья в Вельсе на момент смерти? И результаты нашего независимого осмотра места происшествия?

Валентайн едва заметно кивнула, её губы тронула торжествующая улыбка.

— Готовы, герр Айхингер. Чары были неприкосновенны. Никто посторонний не мог проникнуть. Ни малейшего следа взлома или вмешательства извне. Осмотр, — она бросила быстрый, колючий взгляд на Эльфриду, — выявил лишь следы паники и неумелых попыток реанимации. И ни единого намека на вишню. Поразительно, правда?

Это было последней каплей. Эльфрида издала странный, сдавленный звук, словно рычание раненого зверя. Её лицо побелело, глаза стали огромными и абсолютно пустыми. Она больше не кричала. Когда она заговорила, её голос был тихим, хриплым и страшным в своей окончательной, ледяной ясности:

— Вон. Вон из моего дома. Все. Сейчас же. — Она указала дрожащей рукой на дверь. — Ты... — Стефану, — со своей ядовитой тенью. Ты... — Дафне, — со своей ложной праведностью. Ты... — Женевьеве. В голосе прорвалась боль, — малютка... я думала, ты... но нет... ты тоже с ними. Артур... — Она обернулась к мужу, и в её глазах была мольба и отчаяние. — Прогони их. Пожалуйста. Или я... я не знаю, что сделаю.

Артур, красноречиво молчавший последние минуты, сжал кулаки. Он посмотрел на сына, на племянниц, на презрительную секретаршу. Его доброе лицо исказила гримаса гнева и решимости.

— Вы слышали хозяйку, — прорычал он, его голос впервые зазвучал как рык медведя, защищающего берлогу. Он сделал шаг вперед, и его плотная фигура вдруг показалась огромной и угрожающей. — Вон. Сию секунду. Пока я не забыл, что вы — моя кровь, и не сделал то, о чем потом пожалею. Вон!

«Кто кому тут ещё чья кровь», — язвительно подумала Женевьева, но оставила свои мысли при себе.

Стефан на мгновение встретился с ним взглядом. Холодный расчет столкнулся с первобытной яростью. Он медленно кивнул, без тени эмоций.

— Как скажете, отец. — Он повернулся к двери. — Даф? Жене? Вэл? Кажется, нам здесь больше не рады. — Он бросил последний, тяжелый взгляд на мать, которая стояла, прижав руки к груди, словно пытаясь удержать разбитое сердце. — Мы продолжим этот разговор. В другом месте. До свидания, maman. Примите мои соболезнования. Опоздавшие, но искренние.

Дафна едва заметно кивнула на дверь, и Женевьева, с неожиданной скорбью в последний раз глянув на тетю Эльфриду, подскочила и последовала прямо за Стефаном, покинувшим комнату первым. Когда двери дачи оказались позади, Стефан вдруг улыбнулся Женевьеве и неожиданно подхватил её под локоток, а когда она оказалась на земле, щелкнул по носу. Ей оставалось только удивленно покоситься на неожиданно глубокую лужу, через которую Стефан её протащил, а потом уже и на него самого.

— Я не... это ты... — она запнулась, сбитая с толку этим внезапным переходом от ледяного патриция к... почти обычному кузену. — Зачем? Могла бы и вымокнуть, освежиться!

Стефан усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Платье новое испортишь. Или это, — он окинул критическим взглядом её хлопковый темно-синий сарафан, который заставила надеть Дафна, — сознательное уродство?

— Стефан, — вмешалась Дафна утомленным голосом. Они подошли к тяжелым кованым воротам поместья. — Может, хватит дразнить ребенка? У нас дела поважнее.

— Ребенок? — Женевьева фыркнула, но без прежней злости. Щелчок по носу и нелепый маневр с лужей как-то разрядили напряжение. — Мне пятнадцать, Даф, а не пять!

— По поведению — спорный вопрос, — сухо парировала Дафна, доставая из сумочки тонкую палочку, чтобы отпереть магический замок ворот.

— Ой, да ладно вам, — вступила Валентайн Расмуссен. Она стояла чуть в стороне, наблюдая за ними с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголках губ. Её взгляд скользнул по Стефану. — Дайте девочке побунтовать. На фоне сегодняшнего цирка это почти безобидно. — Она повернулась к Стефану, и в её глазах появился привычный деловой блеск. — Где встречаемся, шеф? Лондон? Или сразу в Вельс, к «месту действия»? Тот след, о котором я докладывала, может остыть. Даже несмотря на то, что он продержался там целый месяц.

Стефан кивнул, его лицо снова стало собранным, деловым. Легкая фамильярность исчезла, как и не бывало.

— Вельс. Сразу. — Он взглянул на Дафну, которая уже открыла ворота, и на Женевьеву. — Вы со мной? Или у вас свои планы?

Дафна мрачно взглянула на серебряные часы, загадочно напоминавшие те, что носили Малфои.

— С тобой. Мне нужно быть в курсе. Женевьева, — она посмотрела на сестру, — тебе лучше к себе. Тебя это не должно касаться.

— Как это не должно?! — возмутилась Женевьева. — Это же дедушка! Я хочу знать!

— Знать ты будешь ровно столько, сколько тебе скажут, когда сочтут нужным, — отрезала Дафна. — Сейчас ты только помешаешь. Иди домой.

Женевьева хотела было возразить, но встретила твердый взгляд Дафны и холодновато-отстраненный — Стефана. Валентайн тоже смотрела на неё без одобрения. Женевьева надула губы, готовясь к неизбежному аппарированию в отель, в котором она остановилась с Дафной, как вдруг Стефан слегка покачал головой.

— Погоди. Раз уж так рвешься в самое пекло... Ладно. Пойдешь с нами. — Глаза Женевьевы от этих слов тут же заблестели воодушевлением. — Ты у нас внимательная девочка, умная, может быть что-то заметишь из того, что не увидим мы — трухлявые старики.

Дафна закатила глаза и уже захотела было что-то сказать и о его определении «трухлявыми стариками» и решении взять Женевьеву с собой, как Стефан опередил её.

— Но, — он поднял палец, предупреждающе глядя на Женевьеву, — ты — тень. Ни слова без спроса. Ни шага в сторону. Смотри, слушай, впитывай. И если скажут «домой» — домой, без споров. Ясно?

Женевьева широко раскрыла глаза, не веря своей удаче. Она жадно кивнула.

— Ясно! Обещаю!

Дафна нахмурилась, явно недовольная.

— Стефан, это безрассудно. Она...

— Она Робеспьер, — мягко, но не допуская больших возражений, перебил Стефан. — И ей уже пятнадцать, а не пять, как она сама резонно заметила. Пусть видит. Пусть учится отличать семейные склоки от настоящей опасности. — Он бросил взгляд на Валентайн. — Вэл, ты задержишься с нами? Или сразу в Вельс?

Расмуссен слегка пожала плечами.

— Посмотрю на этот цирк. Вдруг понадоблюсь, чтобы приструнить юное дарование. — Она кивнула в сторону Женевьевы.

— Хорошо. Тогда сделаем дополнительную остановку. Есть кое-кто в Зальцбурге, кого стоит подключить. Аппарируем к «Золотому Оленю».

Они вышли за ворота. Стефан взял Валентайн под руку, жестом пригласил Дафну и Женевьеву собраться ближе. Лёгкое давление, знакомый толчок изнутри — и тирольский пейзаж сменился оживленной набережной реки Зальцах. Перед ними возвышался внушительный фасад отеля «Золотой Олень», его окна сверкали в предвечернем солнце. Несколько столиков на террасе были заняты, но один, в тени старой липы, ждал.

За столиком сидели двое. Их сходство было поразительным: у обоих угольно-чёрные волосы, синие глаза, одинаковые линии скул. Но на этом сходство заканчивалось. Мужчина, выглядящий на двадцать пять уже, по секрету скажем, больше двадцати лет, развалился в плетеном кресле, закинув ногу на колено, демонстрируя дорогие замшевые лоферы. На нём была тесная рубашка с расстегнутым воротом и мягкая кожаная чёрная куртка. Он лениво помешивал соломинкой что-то ярко-зеленое в высоком бокале. Рядом с ним сидела женщина. Её осанка была безупречна, красно-чёрная клетчатая рубашка, темно-синие джинсы и коричневая куртка сидели на ней безупречно. Волосы были убраны в элегантный, но невысокий пучок. Она внимательно читала меню, её выражение лица было спокойным, почти отстраненным. Если у них была цель слиться с маггловским обществом, то у них почти что получилось. Если они, конечно, не хотели изобразить американцев.

— О, а вот и запоздалые путники! — мужчина поднял голову, неожиданно для Женевьевы заговорив на английском с американским акцентом (до этого она целых два дня подряд слышала только немецкую речь даже с родственниками — Стефаном и Дафной, и сама говорила по-немецки), и его губы расплылись в широкой, слегка насмешливой улыбке. Синие глаза искрились иронией. — Уже думал, вас Альпы проглотили. Или тётушка Эльфрида решила устроить вечернее шоу?

Стефан фыркнул, подходя к столику.

— Вечернее шоу было незабываемым. — Он легко кивнул мужчине, заговорив с ним по-английски, затем повернулся к женщине, а его голос стал заметно теплее, почти галантным. — Хезер. Всегда рад видеть.

— Стефан, — женщина — Хезер — отложила меню и улыбнулась. Улыбка была вежливой, теплой, но не выходила за рамки приличий. Её взгляд скользнул по остальным. — Мисс Расмуссен. Миссис Григорьева. — Она кивнула Валентайн и Дафне. Её синие глаза остановились на Женевьеве, выражая вежливый вопрос.

— А это кто? — Мужчина отхлебнул из бокала, не сводя с Женевьевы любопытного, оценивающего взгляда. — Новый проект, Стеф? Юный детектив?

— О, я уже сегодня раскрыла одно дело: кто тут главный клоун в вашем дуэте. — Женевьева не сдержалась. — Пока что лидируете вы.

— О, жестокие стрелы судьбы! — воскликнул тот, прикладывая руку к груди, словно пародируя кого-то, за кем наблюдал с рождения. — Я? Клоун? Да я... я олицетворение изящества и трезвого ума! Разве не так, сестрица? Ах, нет, забудь... ты же всегда на стороне суровых патрициев. Ну что ж, юная леди, раз так... Клоун... э-э-э... Второй! К вашим услугам! — Он протянул руку Женевьеве.

— Женевьева Робеспьер, — мрачно представила ту Дафна, пока Женевьева не успела ляпнуть что-то ещё. Она явно не была довольна его представлением. — Моя младшая сестра. Женевьева, это... — она слегка запнулась, глядя на мужчину. Кажется, она сама его видела в первый раз, в отличие от женщины, сидящей рядом с ним.

— Кристиан, — он лениво махнул рукой, всё ещё гримасничая. — Можно Крис. Можно Тиан. Можно «эй ты» или «Клоун», как выяснилось. Не люблю церемонии, в отличие от моей сестренки.

— Хезер Грэсдал, — представилась женщина, её голос был мягким и мелодичным, но ледяным, как горное озеро. Она едва заметно покачала головой, глядя на брата. — Рада познакомиться, Женевьева. Простите моего брата. Он иногда забывает, что не на арене цирка, а в приличном обществе.

— Грэсдал? — Женевьева невольно переспросила, стараясь сразу же запомнить фамилию.

— Миссис Грэсдал, — с преувеличенной почтительностью поправил Кристиан. — В память о покойном. Муж привил ей любовь к риску и лобызанию чужих пяток. Почти добился успеха, ага? — Он явно дразнил сестру.

Хезер лишь слегка приподняла бровь, но ответила ровным тоном:

— Вежливость и уважение к другим никогда не были твоей сильной стороной, Кристиан. Впрочем, я не удивлена. — Она повернулась к Стефану, игнорируя брата. — Вы в Вельс? Сейчас?

— Сейчас, — подтвердил Стефан. Он посмотрел на Кристиана. — Ты с нами? Может понадобиться твой... особый взгляд на вещи.

Кристиан усмехнулся.

— Особый взгляд? Это который циничный и беспощадный? Конечно, с вами. Скучно здесь. — Он допил свой коктейль и встал, потянувшись. — А ты, миссис Грэсдал? Или у тебя запланирован вечерний ритуал полировки фамильного серебра?

Хезер тоже встала, поправив невидимую пылинку на плече куртки.

— Я поеду, Кристиан. Не из-за твоих остроумных комментариев, а потому что Стефану может понадобиться голос разума. — Она посмотрела на Женевьеву. — И, возможно, чтобы кто-то присмотрел за юной леди.

Женевьева почувствовала себя обиженной за такое снисходительное отношение.

Стефан кивнул.

— Вельс. Поместье Робеспьеров. Северные ворота. Будьте осторожны при аппарировании. Чары всё ещё активны, но ключ уже у меня. — Он посмотрел на новоприбывших. — Крис, Хезер, держитесь ближе. Женевьева рядом со мной или с Дафной. Никаких самовольных экскурсий! Пошли.

Кристиан громко вздохнул, проходя мимо Женевьевы, уже взявшей Дафну за руку.

— Слышала, щенок? Рядом с большими собаками. И не отвлекай их от косточки... или от палки, которую им кинули. — Он бросил многозначительный взгляд на Стефан и Хезер.

«А я думала, здесь только громко лающие шавки», — язвительно подумала Женевьева, стараясь, чтобы её недовольство не отразилось на лице.

— Хезер — не палка, — сухо парировал Стефан, уже концентрируясь.

Воздух снова сгустился. В последнюю секунду, когда заклинание уже точно начало свою работу, Женевьева почувствовала, как этот Кристиан подхватил её под локоть.

Аппарирование всегда выбивало Женевьеву из колеи. Одно мгновение — сверкающий Зальцбург, шум реки, запах кофе с террасы. Следующее — давящая тишина, влажный, тяжелый воздух и ощущение древних камней под ногами. А ещё рука какого-то дядьки на руке! К счастью, Кристиан быстро убрал руку, когда перед глазами сложился четкий пейзаж. Они стояли перед массивными, коваными Северными воротами поместья Робеспьеров. Стефан уже приложил к замку сложный амулет, и ворота бесшумно распахнулись, впуская их на территорию. Как только они сделали шаг внутрь, Женевьева услышала голос Валентайн у себя над ухом:

— Хочу посоветовать вам не вестись на провокации мистера Кристиана, — прошептала она так, что услышала только Робеспьер. — Он только этого и ждет.

Не успела Женевьева что-то сказать в ответ, как Валентайн вновь оказалась рядом со Стефаном, отдалившись от неё.

Воздух здесь был другим. Пахло влажной землей, свежестью и... чем-то ещё. Чем-то металлическим, холодным, несмотря на летний вечер. Сад, открывшийся перед ними, был воплощением изысканности. Четкие геометрические линии французского ампира, подстриженные бордюры из самшита, идеально прямые гравийные дорожки, симметричные клумбы — всё это было безупречно. Но безупречность эта была застывшей, словно вместе с уходом главного жильца места время здесь остановилось. Цветы на клумбах, хотя и ухоженные, казалось, цвели также, как и раньше. И повсюду — радужные розы. Необычайно крупные, с лепестками, переливающимися всеми оттенками от нежно-персикового до глубокого пурпурного и индиго, словно их окунули в масляную пленку. Они росли вдоль дорожек, обрамляли фонтан, взбирались на арки. Их призрачное, переливчатое сияние в предвечерних сумерках создавало сюрреалистичную, почти мистическую атмосферу.

— Ну и ну, — присвистнул Кристиан, оглядываясь. Его американский акцент резал слух после тишины. — Прямо как декорации к опере. И эти розы... Напоминают мне того алхимика в Праге, помнишь, Стеф? Тот, что пытался скрестить феникса с хамелеоном и получил этакую... переливчатую курицу. Полный провал! В отличие от этих. Хотя, кто знает, может они тоже токсичны? — Он наклонился, будто собираясь понюхать ближайший цветок, но Хезер резко одернула его за рукав куртки.

— Не трогай, Кристиан, — её голос был возмущенным. — Это редкий сорт, выведенный прабабкой Стефана. Rosa arcus animae. Довольно капризные.

— А почему не чёрные одуванчики? — Кристиан выпрямился, разводя руками с преувеличенным недоумением. — Вот это было бы стильно! Мрачно, загадочно, в духе «ничто не свято». — Он кивнул в сторону главного дома, где, Женевьева знала, над парадным входом был высечен фамильный девиз. — Представь: вместо этой кислотной радуги море чёрных пушистых шариков. Дунешь, и все твои секреты разлетаются по ветру. Куда более честно.

— Чёрные одуванчики — это сорняки, абсолютно неподобающие для сада такого уровня. Они символизируют хаос, непостоянство и... дешевую мистику. — Она произнесла последнее слово с особым презрением. — Розы же... о стойкости. О душе, способной отражать свет, даже пройдя через тьму. Как ключ, открывающий невидимое.

— Больше похоже на кричаще яркий замок. Ну, или на попытки запереть покрепче семейные скелеты в шкафу. Или ферзя в клетке? — Он кивнул на статую, едва видневшуюся в нише живой изгороди, изящную мраморную фигуру женщины с шахматным ферзем в руках, лицо которой было скрыто капюшоном. — А вот сова... — Он указал на старую каменную сову, сидевшую на постаменте у фонтана. Её лазуритовые глаза, тусклые от времени, всё равно казались невероятно живыми и наблюдательными в полумраке. — Та хоть знает толк в тишине. И в темноте. Мудрая птица. В отличие от некоторых.

— Ты невыносим, — сквозь зубы процедила Хезер, ускоряя шаг, чтобы поравняться со Стефаном, шедшим впереди с Валентайн, осматривавшей сад с профессиональным безразличием. Дафна шла чуть сзади, её взгляд скользил по деталям, словно она составляла опись. Женевьева, прижавшись к сестре из-за дискомфорта, который в неё вселял Кристиан, ловила каждое слово, каждый жест.

— Невыносим? Я? — Кристиан догнал Хезер и нарочито зашагал рядом, размахивая руками. — Я просто задаю вопросы, дорогая сестра! Например, почему тут всё построено в этом... вычурном французском стиле, когда вокруг австрийские Альпы? Где национальный колорит? Где резные балкончики? Где... эдельвейсы, в конце концов? Это же Австрия! Или Робеспьеры всегда считали себя слишком важными для местных традиций? «Ничто не свято», особенно патриотизм, да?

Женевьева, до сих пор молчавшая, не выдержала. Кровь Робеспьеров и гриффиндорская суть закипела в жилах.

— Мы французы! — выпалила она, забыв про обещание быть «тенью». Её голос прозвучал громче, чем она планировала. — По крови! По корням! Да, мы живем в Австрии, но это не значит, что мы должны строить резные шале(1) и сажать эдельвейсы везде, как магглы на открытках! Это... это наше наследие!

Она ожидала возражений, гнева Хезер или снисходительной усмешки Стефана. Но не этого. Кристиан остановился как вкопанный. Он уставился на Женевьеву, его брови поползли к волосам. Потом его лицо исказила судорога. Он закашлялся, засмеялся — коротким, резким звуком, похожим на лай. Потом смех накрыл его с новой силой.

— Ох... Ох, Чепмен! (2)— он еле выговаривал слова сквозь смех. — «Наследие»! Малышка, ты... ты просто сокровище! Истинно по-робеспьерски! Rien n'est sacré... кроме, видимо, права строить палаццо посреди Альп и выращивать психоделические розы! Ха!

Он повернулся к Хезер, всё ещё подхихикивая, его лицо сияло злорадным весельем.

— Ну что, сестренка? Твоё мнение? Признаем ли мы право юной наследницы на французский пофигизм к месту обитания? Или...

Он не успел договорить.

Хлопок!

Звук был не сухим, а каким-то... мокровато-плотным. Удар пришелся не по затылку, а аккурат по виску, открытой ладонью, но с такой силой и скоростью, что Крис не просто ахнул — он пошатнулся, его ноги запутались, и он с глухим стуком шлепнулся на гравийную дорожку, зарывшись лицом в куст тех самых радужных роз. Лепестки осыпались ему на спину, переливаясь в сумерках.

Хезер, не замедляя шага, лишь встряхнула кистью, будто стряхивая пыль. Её лицо было абсолютно спокойным, как поверхность горного озера, но в синих глазах бушевала настоящая метель.

— Моё мнение, Кристиан, что ты перешел все границы неуважения. К мертвым, к семье друга. К приличиям. Встань и вытри слюни. Ты опозорил себя достаточно.

Женевьева замерла, широко раскрыв глаза. Она видела, как Хезер ударила брата в первый раз, но так... Чтобы он с ног слетел? Откуда у этой хрупкой, элегантной женщины в коричневой кожанке такая сила? Женевьева невольно подумала, что сама по себе Хезер вряд ли научилась бы бить таким шокирующе эффективным ударом. Это пахло... тренировками. Или чем-то пострашнее.

Долго задерживаться в саду больше не стали. Внутри помещения поместья были точно такими же, какими их запомнила Женевьева. Холл встретил знакомой прохладой и видом на величественную лестницу с широкими ступенями и резными перилами. Кованые лилии и ключи на балюстраде отбрасывали на стену причудливые, ажурные тени, похожие на таинственные руны.

На втором этаже сумерки вступали в свои права по-разному. Окна в концах крыльев горели расплавленным золотом и пурпуром заката, заливая ближние стены и пейзажи огненным светом. Дедушка Раймунд не имел при себе ни единого живого портрета. Женевьева не знала почему, а дед, когда был жив, отмалчивался. Точнее, Женевьева не знала, что живые портреты в есть в каждом «уважающем себя доме», как некогда выразилась Панси Паркинсон, когда Робеспьер на первом курсе ляпнула, что в её доме нет их. Задумалась об их отсутствии она только после этого, но встречаясь после с дедом, каждый раз забывала об этом спросить.

Дальние участки коридора, куда не доставал закатный свет, погружались в комфортную, уютную синеву. Здесь уже мягко зажглись бра в форме стилизованных факелов, их пламя (настоящее или магическое — было не разобрать) отражалось в лакированном паркете, создавая дорожки из теплых точек.

Стефан отворил тяжелую дубовую дверь. Воздух, встретивший их, был густым и значительным: пахло выдержанной кожей переплетов, древесным дымом от камина, дорогим коньяком и едва уловимым, холодным камнем. Кабинет был пространством стратега и властителя. Доминировало огромное махагоновое бюро — не вычурное, а мощное, с четкими линиями и бронзовой фурнитурой. Его поверхность была безупречно организована: стопки документов под латунными пресс-папье, карты в свитках, изысканный письменный прибор из темного нефрита. На ближнем углу бюро, ловя последние лучи солнца, стояла не ваза с розами, а низкая, широкая чаша из чёрного обсидиана. В ней странная икебана: серебристые, войлочные звездочки эдельвейсов, несколько поникших, темно-алых «разбитых сердец» дицентры и единственная, но невероятно крупная радужная роза с лепестками, переливавшимися от кроваво-рубинового до глубокого индиго. Эта композиция ясно выделялась на общей картине и казалась неестественной.

Кристиан присвистнул, на его щеке алел отпечаток будущего синяка.

— Всё-таки эдельвейсы здесь есть, — цокнул языком он и оглядел остальное пространство помещения.

У противоположной стены высились книжные шкафы из чёрного дерева с стеклами, за которыми ровными, незыблемыми рядами стояли фолианты в темно-бордовой и чёрной коже. Они выглядели не собранием, а архивом тайных знаний. Между шкафами, в глубокой нише, тлел огонь в широком мраморном камине. Перед ним стояли два кожаных кресла цвета окровавленной бронзы и низкий столик из чёрного мрамора с серебряным подносом. На подносе — хрустальный графин с коньяком, два пустых бокала и один недопитый стакан воды — кристально чистый, будто его только что поставили.

Но центром притяжения, местом силы, было высокое кожаное кресло у огромного окна. Оно стояло не в нише, а властно перед ней, спиной к закату. Кресло было обито темно-серой, почти чёрной кожей, прочной и без излишеств. Рядом — строгий столик из чернёного дуба с шахматной доской. Фигуры замерли не в изящном противостоянии, а в острой, безвыходной позиции цугцванга. Чёрный король был загнан в угол. На подлокотнике кресла лежала раскрытая папка с деловыми бумагами, поверх которой были небрежно брошены очки в стальной оправе. За окном, в обрамлении тяжелых темно-синих портьер, на широком подоконнике, который Раймунд велел обшить мягкими тканями специально для Женевьевы, очень любившей проводить время именно здесь, стоял музыкальный проигрыватель, издающий неприятное шипение — композиция на пластинке уже давно закончилась, а магический инструмент продолжал водить иглой по её краю.

На стене прямо над креслом висел портрет Раймунда в зрелости. Художник не льстил: острый, оценивающий взгляд светлых, как лед, пронизывающих глаз, твердо сжатые губы, морщины не умудрённости, а постоянного расчёта. Он смотрел не на зрителя, а сквозь него, в пространство кабинета, словно контролируя каждый угол. Его белокурые волосы, идеально зализанные набок, почти сливались с его бледной кожей. Но этот портрет не был живым, а написан маггловскими красками. Раймунд не хотел «остаться заточенным» в портрете.

— Завидный жених, — без воодушевления пробубнил Кристиан, передернув плечами и резко отвернувшись от картины — она вселяла в него тревогу. — Сомневаюсь, что за этой ледышкой могла бегать тётушка Дебора!

Хезер бросила на брата взгляд, в котором смешались усталость и предупреждение.

— Кристиан, — её голос был тише обычного, но от этого ещё более острым, — ты сегодня особенно... невыносим. Уважай мертвых. Или хотя бы притворись.

— О, я уважаю! — Кристиан широко раскинул руки, его движение было чуть преувеличенным, словно он играл на сцене. Синяк на виске багровел. — Я уважаю его стиль! И его выбор места вечного упокоения. Сидеть в троне, спиной к закату, с видом на вечный цугцванг... Поэтично. Драматично. Практически опера!

— Это не трон, а кресло, — сухо поправил Стефан. Он медленно обходил кабинет, его взгляд скользил по деталям: стопкам бумаг, шахматной доске, недопитой воде. Он остановился у странной икебаны в обсидиановой чаше. Пальцы в шелковой перчатке едва коснулись серебристого ворса эдельвейса. — И драмы здесь хватает без твоих комментариев, Крис. — Он повернулся к Валентайн. — Мисс Расмуссен, что насчёт того следа?

Валентайн, не отрывая глаз от недопитого стакана воды на подносе у камина, ответила не сразу. Её голос был задумчивым:

— Он здесь. Тот самый... магический отпечаток. Еле уловимый, почти стёршийся за месяц. Но он есть.То, что осталось, — на подлокотнике кресла. — Она указала тонким пальцем на тёмно-серую кожу. — И на краю этого стакана. Как будто... лёгкое прикосновение чего-то чужеродного. Не магического в привычном смысле. Тонкое. Зловредное.

— Чужеродное? — Дафна шагнула вперед, её холодные глаза сузились. Она достала свою тонкую палочку из сумочки, но не активировала её. — Вы можете определить природу?

— Пока нет, — Валентайн покачала головой, наконец оторвав взгляд от стакана и посмотрев на Дафну. — Это не темная магия в чистом виде. Не яд. Не проклятие. Скорее... направленное влияние. Как тончайшая нить, вплетенная в ткань реальности здесь, в этой точке. Чтобы вызвать... сбой. Микроскопический, но фатальный в нужный момент.

— Сбой? — переспросила Женевьева, не в силах сдержаться. Она подошла ближе к креслу, разглядывая указанное место. — Какой сбой? Чтобы... подавиться косточкой?

Кристиан фыркнул, прислонившись к дверному косяку.

— О, юный Шерлок в действии! Да, малышка, именно так! Кто-то аккуратно, элегантно, по-робеспьерски подстроил дедушке микро-инфаркт гортани в нужный миг. Или заставил мышцу спазмировать. Или просто... отвлек на долю секунды, чтобы он не почувствовал косточку. — Он оттолкнулся от косяка и подошел к креслу, заглядывая за спинку. Его взгляд упал на шипящий проигрыватель. — Хотя... может, дело в музыкальном сопровождении? Вечное шипение на краю пластинки — отличный саундтрек для удушья. Очень атмосферно.

— Кристиан! — Хезер не повысила голос, но в нём прозвучало такое ледяное презрение, что даже Стефан на мгновение оторвал взгляд от икебаны. — Твои шутки не просто неуместны. Они оскверняют память. Замолчи. Или уйди.

Кристиан повернулся к сестре, его синие глаза сверкнули невеселым огоньком. Он ткнул пальцем в портрет Раймунда.

— Посмотри на него, Хезер! Он и при жизни был ледяным циником! Он сам осквернял всё, что считал глупостью или слабостью! Его девиз — «Ничто не свято»! Он бы оценил мой подход! Прямота. Без сантиментов. Как его шахматы. — Он резко двинулся к шахматному столику. — Смотри! Цугцванг! Чёрный король в ловушке. Ни шагу нельзя сделать без потери. Идеальная метафора его конца. Кто-то поставил его в позицию, где любое движение — смерть. Даже глоток вишневого компота!

— Он пил вишневый компот? — неожиданно вставила Женевьева, сморщив нос. — Но он же ненавидел компоты! И всё сладкое! Конечно, ягоды он ел, и я могла бы поверить в то, что он просто съел свежесобранную вишню, но компот? Он всегда пил горький чай или воду! — Она указала на недопитый стакан на подносе. — Вот! Вода! Почему вдруг компот?

Все взгляды устремились на неё, потом на стакан. Наступило короткое, напряженное молчание.

— Деталь, — тихо произнесла Валентайн, её глаза сузились. — Важная деталь. Ты уверена, Женевьева?

— Абсолютно! — кивнула Женевьева.

— Значит, компот был не его выбором. Его подали. Или заставили выпить? — Стефан подошел к креслу, внимательно рассматривая пространство вокруг: столик, подлокотник, пол. — Мисс Расмуссен, этот «чужеродный след» мог повлиять на восприятие? Заставить принять одно за другое? Воду за компот?

— Возможно, — ответила Валентайн, присоединяясь к нему. Она осторожно провела палочкой в воздухе над подлокотником и стаканом, концентрируясь. — Очень тонкое влияние. Не насилие и не контроль, скорее... подталкивание. Лёгкое искажение реальности в ключевой момент для конкретной цели. Чтобы глоток стал фатальным.

— Значит, всё-таки убийство, — холодно констатировала Дафна. Её лицо было каменным. — Тонкое. Идеальное для того, кто знал его привычки и имел доступ.

— И знал про его идиосинкразию, — добавил Кристиан, внезапно серьёзный. Всё его шутовство куда-то испарилось. Он смотрел на портрет Раймунда, и в его синих глазах мелькнуло что-то похожее на опасение. — Кто-то сыграл на его же правилах. Поставил мат ледяному королю его же фигурами. И использовал его слабость... нет, отвращение... как оружие. По-настоящему изящно. Жестоко, но изящно.

Хезер молча стояла у окна, глядя на шипящий проигрыватель. Её пальцы сжали край подоконника, обитого мягкой тканью — тем самым, что Раймунд велел сделать для Женевьевы. В её глазах бушевали противоречивые чувства: гнев, горечь, и... понимание? Она резко обернулась.

— Этот след, мисс Расмуссен, — её голос дрогнул, лишь на мгновение выдав волнение. — Можно ли его... проследить? До источника? До того, кто его оставил?

Валентайн встретила её взгляд. В глазах секретаря мелькнул редкий огонек азарта охотника.

— Это будет крайне сложно. Он почти стерт. Но, — она осторожно коснулась кончиком палочки кожи подлокотника рядом с невидимым следом, — почти стерт — это не значит, что мы совсем ничего не можем сделать. Нужны специфические реагенты и... тишина. Очень много тишины. И никаких клоунов под рукой. — Она бросила быстрый взгляд на Криса.

Кристиан только усмехнулся, потирая синяк, но на этот раз промолчал.

— Тогда, — начал Стефан, — каждый займется тем, что умеет лучше всего. — Он оглядел всех, кроме Женевьевы. Получив ото всех что-то похожее на согласие, он повернулся к книжному шкафу. — А ты, Женевьева, наблюдай. И ничего не трогай!

— Ну конечно, — обиженно пробубнила она. — Что же мне ещё делать?

— Что ты там бубнишь? — раздался серьёзный голос Дафны, которая оказалась рядом со Стефаном, уже вытащив волшебную палочку и нацелив её на полки. Кузен тут же шлепнул её по рукам, заставив убрать палочку.

— Нет-нет, ничего!

С пару минут Женевьева просто стояла посреди помещения, пялясь то на одну занятую фигуру, то на другую. В конце-концов, она глубоко вздохнула и двинулась туда, где любила находиться всегда — на подоконник. Усевшись поудобнее, она облокотилась плечом о холодную стену и покосилась на шипящий проигрыватель. «Ж. Робер, Собрание композиций из спектакля «Сон в летнюю ночь Фавна» (1946)» — значилось на наклейке в центре. Женевьева подцепила пальчиком тонарм, отодвинув его в сторону, и шипение прекратилось, хотя пластинка крутиться не перестала.

Глубоко вздохнув, Женевьева оглядела кабинет. Вот за что она любила этот подоконник, так это за то, что отсюда было видно всё: Валентайн тихонечко хлопнула дверью, исчезнув в коридоре; Стефан вынул с книжной полки три толстенных книги, разложил на полу, хотя Женевьева бы на его месте давно воспользовалась заклинанием «Левиоса», чтобы они парили вокруг неё, раскрыл их и нацепил на нос весьма странную оправу с множеством линз, меняющихся в зависимости от того, какая именно нужна была кузену; Дафна, находящаяся рядом с ним, тоже неожиданно отказалась от магии, и достала из своей сумочки маггловский фонарик и совершенно немаггловские склянки с опасно пузырящейся внутри жижей. Женевьева уже представила, как одна маленькая капелька этого «чуда» капает на руку и разъедает её, проходя сквозь, а потом попадает на пол, и он тоже разъедается...

Дафна откупорила крышку одного флакона и из горлышка повалил фиолетовый дым. Женевьева опасливо отвернулась, обращая внимание на неожиданно посерьёзневшего Кристиана. Тот возился с бюро, нацепив на руки странные перчатки, мерцающие серебристыми рунами, и вдруг неожиданно вынул то, о чем Женевьева совершенно не могла подумать — колоду таро! Она во все глаза уставилась на то, как он достает по одной карте, и они выстраиваются перед ним в воздухе. Кристиан вдруг фыркнул.

— Ну и идите вы со своим энергетическим блоком! — Кристиан махнул ладонью в странной перчатке, и карты тут же влетели в неё, вскоре вернувшись обратно в коробочку, а после и бархатный глубоко-чёрный мешочек. Единственное, что Женевьева успела разглядеть, это карту, которую Парвати, кажется, называла Луной. — Стефан! Тот, кто чистил это место от улик слишком умный! Твоя maman тут точно не при чем. Она бы не додумалась до того, чтобы заблокировать анализ вероятностей! — ехидно заметил Кристиан.

Стефан медленно снял с носа многослойную оптику. Линзы, сложенные друг в друга, с мягким щелчком превратились в единую линзу-монокль, которую он убрал во внутренний карман пиджака.

— «Энергетический блок»? — его голос был тихим, но в тишине кабинета он прозвучал громче крика. Он повернулся к Кристиану, и его светлые глаза, казалось, выжигали лед на поверхности озера. — Уточни.

Кристиан пожал плечами, поправляя на себе серебристые перчатки.

— Магия здесь не просто стерта, Стеф. Она... вывернута наизнанку. Кто-то не просто заметал следы, а установил барьер, который не блокирует обнаружение, а искажает его. Любая попытка сканировать прошлое, прочесть вероятности, даже просто почувствовать эмоциональный отклик места — наталкивается на хаос. Как если бы ты пытался расслышать шепот в эпицентре урагана. Искусно. Дорого. И — о тобою любимый Аллфадир! — чертовски сложно. — Он бросил взгляд на портрет. — Твой дед был параноиком. Но даже его защиты не были столь... изощренными в сокрытии.

— Это доказывает, что речь идет об убийстве, — холодно констатировала Дафна, завинчивая крышку на склянке с фиолетовым дымом. Он тут же погас. — Самоубийца или несчастный случай не нуждаются в такой предсмертной мистификации.

— Исключает ли это мою мать? — уточнил Стефан.

Кристиан усмехнулся, но без веселья.

— О, твоя дорогая maman много на что способна, я не сомневаюсь. Истерики, манипуляции, шантаж... Но это? — Он мотнул головой в сторону бюро. — Это уровень мастера-тёмного артефактье или высококлассного специалиста по сокрытию преступлений. Для этого нужен холодный, расчетливый ум. Ледяная голова, а не кипящее сердце, как, например, у моего папаши и твоей матери. Так что, возможно, ты зря так на неё наехал. Хотя... — он многозначительно посмотрел на Стефана, — кто знает, что скрывается за её истериками?

Стефан лишь фыркнул, увел взгляд и надел линзу обратно, выставив себе перед глазами ту, у которой был цвет зеленой бутылки.

«Интересно, что в ней вообще может быть видно?» — подумала Женевьева и перевела взгляд на Хезер. Вот та точно выглядела как ничем не занятый человек: она застыла перед бюро в отдалении от Кристиана спиной к Женевьеве прямо напротив невписывающейся в интерьер кабинета икебаной. Вот что она могла рассматривать в икебане? «Она точно притворяется деятельной».

— Миссис Г... — Женевьева запнулась, вспоминая то, как звучала её фамилия. — Грэсдал?.. А вы...

— Цыц, — только услышала резкое в ответ.

Женевьева даже на мгновенье опешила.

Но, присмотревшись, она поняла свою ошибку. Хезер не просто стояла — она замерла в абсолютной неподвижности, её поза была напряжена. На переносице красовались изящные, но сложные очки с дымчатыми линзами, в оправе которых пульсировали крошечные руны. Она смотрела не на икебану, а сквозь неё, её взгляд был расфокусированным и невидящим, полностью поглощенным тем, что открывали ей эти волшебные стекла. Её пальцы, лежавшие на краю стола, были белыми от напряжения, и на них теперь ярко выделялись широкие перстни со множеством рун, светящихся расплавленной медью.

Минуту царила тишина, нарушаемая лишь шепотом заклинаний Дафны и тихим гулом магии, исходящим от Стефана и Кристиана. Женевьева не решалась больше нарушать концентрацию, но её собственное любопытство било через край.

Наконец Хезер медленно, очень медленно выдохнула. Отчасти даже разочарованно. Руны на очках потускнели. Она стряхнула с себя трансовое состояние, сняла оптику и протерла переносицу двумя пальцами, словно после долгой и утомительной работы. Только тогда она обернулась к Женевьеве. В её синих глазах не было гнева, лишь усталая отстраненность и лёгкое раздражение.

— Вы что-то хотели, мисс Робеспьер? Прошу прощения за резкость. Аугурские линзы требуют абсолютной концентрации. Малейшее отвлечение — и картина искажается безвозвратно.

— Я просто хотела спросить, — смущенно пробормотала Женевьева, чувствуя себя глупо. — Что вы там увидели? В этих цветах? Это же просто букет.

Хезер взглянула на икебану, и её губы тронула едва заметная, холодная усмешка.

— «Просто букет», — повторила она беззвучно. — Хорошо хоть не «веник». — Потом перевела на Женевьеву тяжёлый, оценивающий взгляд. — В этом доме ничего не бывает «просто», юная леди. Особенно то, что поставлено в кабинете такого человека, в день его смерти. Это не букет. Это сообщение. Или подпись.

— Подпись? — не поняла Женевьева.

— Эдельвейс, — тихо, чтобы не мешать другим, начала объяснять Хезер. Её голос стал лекторским, отстранённо-аналитическим. — Цветок, растущий на высоте, символ недоступности, чистоты... и жертвы. Его рвут с риском для жизни. «Разбитое сердце» — дицентра. Означает отвергнутую любовь, разлуку, страдание. И роза... — Хезер сделала паузу, её взгляд снова скользнул по переливающимся лепесткам. — Не просто роза. Rosa arcus animae. Роза-радуга, роза души. Символизирует многослойность, иллюзии, обман... и душу, разорванную на части, утратившую целостность. А чёрный обсидиан... камень-зеркало, поглощающий и отражающий. Используется в ритуалах защиты... или проклятий.

Она снова посмотрела на Женевьеву, и теперь в её глазах читался не просто анализ, а нечто более мрачное.

— Кто-то составил этот «букет» не для красоты. Кто-то сложил здесь историю из боли, жертвы, разбитого сердца и разорванной души. И поставил её в самый центр власти вашего деда. Как вызов. Как насмешку. Или как исповедь.

Женевьева сглотнула, внезапно почувствовав холодок по спине. Цветы больше не казались ей просто нелепым украшением.

— Вы можете узнать, кто это сделал? По этим цветам?

— Нет, — покачала головой Хезер, снова надевая аугурские линзы. Её черты вновь застыли в маске готовности к концентрации. — Но я могу попытаться увидеть отпечаток того, кто к нему прикасался.

Неожиданно она замерла, уставившись куда-то вправо от Женевьевы.

— Сиди, не двигайся, — неожиданным приказным тоном сказала Хезер, в миг оказавшись у подоконника.

Женевьева слегка перевыполнила приказ, не просто не двигаясь, а застыв, не понимая, что это вдруг происходит. Хезер же была предельно собрана. Она также замерла напротив подоконника. Руны на ее очках и кольцах побагровели.

— Вот оно! — победно прошептала Хезер, неожиданно став непривычно лёгкой на восприятие, словно до этого она не была аристократкой в маггловских шмотках. — Тот же самый отпечаток, что и на икебане и... это ты сегодня трогала проигрыватель? — с укором произнесла Грэсдал.

— Я убрала иглу с пластинки, — всё так же не двигаясь, сказала Женевьева.

— Заметно. — Хезер села напротив проигрывателя и прищурилась. — Твой отпечаток заглушает предыдущий, но я могу распознать второй, так что не переживай. Сегодня ремнём по рукам бить не буду.

«Ну спасибо...»

Хезер провела рукой над проигрывателем, не касаясь его. Руны на её кольцах мерцали тусклым, неровным светом.

— Второй отпечаток... старше. Гораздо старше твоих лет. Он слаб, почти стерт, но его природа та же, что и на цветах. — Она замолчала, вглядываясь в невидимое Женевьеве поле. — Тот же холод. Та же... обреченность.

— Обречённость? — не удержалась Женевьева, забыв про приказ сидеть смирно. — Что это значит?

Хезер не одернула её резко, ответила, не отрывая взгляда от проигрывателя, словно разгадывая сложный пазл.

— Это не просто след прикосновения. Это... эмоциональный шрам. Тот, кто последним касался этого механизма до тебя, делал это с чувством глубочайшей тоски. И безысходности. Как будто совершал какой-то последний, трагический ритуал.

— Может, это дедушка? Перед тем как... — Женевьева не договорила.

— Нет. — Голос Хезер стал тверже. — Отпечаток Раймунда я знаю. Он везде здесь, как фундамент. Это чужой. И тот чужой... — она на мгновение зажмурилась, — он оставил свой след и на вазе с цветами. Один и тот же человек прикасался и к проигрывателю, и составлял эту икебану.

— Значит, он не просто подсунул яд. Он ещё и музыку поставил, и цветы? Какой-то псих!

— Или глубоко несчастный человек, — тихо поправила её Хезер. Её взгляд наконец оторвался от проигрывателя и уперся в Женевьеву. В её глазах не было осуждения, лишь усталая тяжесть понимания. — Тот, кто способен на такую жестокость с таким изяществом... и на такую пронзительную меланхолию... это интересное сочетание. Опасно интересное. Не ищи в нём примитивного злодея, девочка. Ищи раненого зверя. Они куда опаснее.

— Но он же убил моего деда! — вырвалось у Женевьевы, её гриффиндорская ярость закипела вопреки логике. — Какая разница, раненый он или нет? Его надо найти и...!

— И что? — Хезер перебила её, и её голос стал острым, как скальпель. — Найти и наказать? Устроить благородную месть? Жизнь — не роман, и смерть — не финальная точка. Это начало лавины. Ты разберешься в мотивах — поймешь метод. Поймешь метод — найдешь убийцу. Поймешь убийцу — узнаешь, какую бомбу он заложил под вашу семью, помимо самой смерти. Или тебя интересует только драматичная развязка?

Женевьева замерла с открытым ртом, слова застряли в горле.

— Я хочу правды, — наконец выдохнула она, уже без прежнего пыла.

— Правда редко бывает удобной и однозначной, — Хезер сняла очки, и её синие глаза вновь стали ясными и пронзительными. — Она, как правило, состоит из поломанных судеб, плохих решений и отчаяния, прикрытого холодной жестокостью. Готова ли ты к такой правде? Или ты всё ещё хочешь сказку про рыцаря и дракона?

Женевьева молчала, погрузившись в размышления. То, что слова Хезер Грэсдал её задели было заметно по её поджатым губам. Мысленно Женевьева уже придумывала всевозможные язвительные ответки, которые били точно в цель только в её воображении, а на деле Хезер бы только покрутила пальцем у виска. Но не успела Женевьева открыть рот, как женщина уже стояла у кресла. Вновь в этих странных очках.

— Где же... — пробормотала Хезер, присела на корточки и начала осматривать то место, где Валентайн, если верить её словам, нашла магический отпечаток. — Стефан! Ты уверен в том, что Вэл не ошибается в присутствии отпечатка?

Вместо Стефана заговорил Кристиан.

— Миссис Грэсдал, неужели вы не доверяете собственной подруге, а? Считаете её глуповатой?

— Нет. — Хезер сердито зыркнула на Кристиана, удерживающего в руках целых три разноцветных хрустальных шара. — При анализе сложных вопросов важно не ограничиваться отдельными аргументами. Такой подход может исказить реальную картину. Необходимо учитывать множество факторов и проводить всестороннее исследование, чтобы сделать выводы достоверными и...

— Хезер, милая, я для кого тут распыляюсь? — неожиданно обиженно сморщил нос Кристиан. — Я в пустоту, что ли, сказал про «энергетический блок»? Если присутствует он, то я уверен, и твои декоративные очёчки здесь бессмысленны. В отличие от древней магии Расмуссен. Убийца попался неглупый.

— Это лучший экземпляр из тех, что мог создать отец, — возмутилась она. — Модифицирован нашим дядей.

— Ну да, — хмыкнул Кристиан. — Только модифицировали его в шестидесятых. Ну о-о-очень актуальный прибор!

— Крис, — Стефан поднял голову и посмотрел на брюнета с сомнением, — лишу премии.

— Вот ведь зараза! А Хезер...

— Если бы Хезер работала на меня, я бы тоже её лишил, не переживай, — Стефан перевёл взгляд на Грэсдал. — А в Валентайн я точно уверен.

Женевьева смотрела то на одного взрослого, то на другого, и абсолютно ничего не понимала. Ни слова!

«Надо было согласиться и пойти в отель...»

Внезапно дверь кабинета бесшумно отворилась. В проеме, окутанная вечерними тенями коридора, возникла Валентайн Расмуссен. Она вошла беззвучно, как призрак, держа в руках небольшой изящный кейс из темного дерева с серебряной инкрустацией.

— Прошу прощения за задержку. — Её бархатистый голос нарушил тягостное молчание. — Потребовалось кое-что достать из хранилища Стефана. Пришлось немедленно аппарировать в Вену.

Она скользнула по комнате, её белые волосы казались призрачным пятном в угасающем свете заката. Все взгляды невольно устремились к ней. Валентайн остановилась у кресла Раймунда и поставила кейс на тот самый подлокотник, где был обнаружен след.

— Мисс Расмуссен, — Стефан снял многослойную оптику. — Ваши выводы?

Валентайн не ответила сразу. Она медленно, почти ритуально открыла кейс. Внутри, на бархатном ложементе, лежали странные инструменты: тонкие серебряные щупы, пузырьки с веществами, мерцающими внутренним светом, и нечто, напоминавшее лёгкий дымчатый кристалл в оправе из платиновых усиков.

— Подтверждаю первоначальные данные, — наконец произнесла она. Её пальцы в перчатках цвета слоновой кости парили над инструментами, не касаясь их. — След присутствует. Чужеродный, высокоспециализированный. Его трудно разглядеть даже применяя все мои знания. Хорошо, что я, Хезер и Кристиан посетили поместье две недели назад...

— Ага. Жаль, что мы ничего фиксирующего с собой не взяли, — расстроенно причмокнул Кристиан.

Валентайн продолжила, не обращая на мужчину внимания:

— Это не грубое вмешательство, а точечное применение крайне изощренного заклинания или, что более вероятно, артефакта. Эффект... — Валентайн тяжело вздохнула, — не восстановить.

Она взяла кристалл в оправе и провела им над подлокотником. Кристалл слабо вспыхнул матовым свечением.

— И неудивительно, — продолжила она, и её тёмные глаза метнули быстрый, колючий взгляд в его сторону, — что здесь присутствует мощный слой маскировки.

— Энергетический блок! — хлопнул в ладоши Кристиан и развел руками, оглядывая каждого по очереди с кричащим взглядом: «Я говорил!!!» — Но, как я полагаю, он наложен не для того, чтобы скрыть сам след убийства. Он призван скрыть его природу.

— Объясните, — потребовала Дафна, отложив свой фонарик.

— Представьте, что след — это отпечаток пальца, — Валентайн повернула кристалл, и его свечение стало меняться, переливаясь разными оттенками. — А блок — это не туман, скрывающий отпечаток, а... перчатка, натянутая на палец. Мы видим, что отпечаток есть, но не можем разглядеть папиллярный рисунок. Более того, эта «перчатка» искусно сконструирована так, чтобы имитировать энергетический почерк... кого-то другого.

— Кого? — Стефан поднялся с пола и двинулся к своей секретарше.

Валентайн выдержала паузу, явно наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Фрау Эльфриды, — наконец произнесла она. — Блок искусно стилизован под её магическую сигнатуру. Неискушённый исследователь, обнаружив этот след, сразу подумал бы на неё. Это очень умный ход. Убийца не просто убил — он подставил вашу мать, герр Айхингер. Зная о ваших... натянутых отношениях, он был почти уверен, что вы поверите в её вину.

Стефан замер. Его бесстрастное лицо ничего не выражало, но Женевьева, знавшая его с детства, уловила мельчайшее напряжение в уголке его глаза.

— Но вы смогли разглядеть подделку, — констатировала Дафна, смотря на Валентайн с новым, с неожиданным для неё самой интересом.

— Мои методы несколько старше и глубже, чем современные детекторы, — с лёгкой надменностью в голосе ответила секретарша. — Они позволяют видеть суть, а не внешнюю оболочку. Этот блок — работа мастера. Дорогая, сложная, почти утерянная магия. Круг подозреваемых резко сужается.

— Значит, тётя невиновна? — задумчиво поинтересовалась Женевьева.

Валентайн холодно взглянула на неё.

— Я сказала, что её подставили. Это не делает её автоматически невиновной. Она могла быть сообщницей или орудием в чужих руках. Но непосредственным исполнителем, оставившим этот след, — нет. Убийца кто-то другой. Сильный, опытный маг с глубокими познаниями в тёмных искусствах сокрытия. И он...

Она внезапно замолчала, а её взгляд устремился через плечо Женевьевы — на уже не шипящий проигрыватель. Её брови чуть приподнялись.

— Вы остановили пластинку? — спросила она у Женевьевы.

— Да, это я... шипение меня бесило.

Валентайн медленно обвела взглядом кабинет: кресло, портрет, шахматы, икебану, проигрыватель. Её лицо оставалось невозмутимым, но в глазах вспыхнул тот самый азарт охотника, который заметила Женевьева ранее.

— Неужели... — прошептала она так тихо, что услышать могла только стоящая рядом Женевьева. Видимо, у неё в голове вдруг зажглась маггловская лампочка, точно такая же, какая зажигалась в каком-то детском мультике про кота и мышь. — Такая театральность...

— Что? — не удержалась Женевьева.

Валентайн проигнорировала её. Она резко повернулась к Стефану.

— Герр Айхингер, прошу вас, запустите проигрыватель снова. Поставьте иглу на самое начало пластинки.

Стефан, не задавая лишних вопросов, кивнул. Он подошёл к проигрывателю, бережно поднял тонарм и перенёс его. Раздалось лёгкое шипение, а затем из динамиков полились первые, тихие аккорды. Это была странная, тревожная музыка — диссонирующая, полная скрытого напряжения.

— «Сон в летнюю ночь Фавна», — безошибочно определил Кристиан, внезапно превратившийся в весьма серьёзного дяденьку. — Но не в оригинале. Это аранжировка маэстро Жизель Робер. Крайне редкая запись. Она переосмыслила её, когда работала с маэстро Альфардом Блэком... они сделали историю более мрачной, почти зловещей. А маэстро Робер справилась со своей работой на все сто. Гениальная женщина...

— Ты можешь помолчать? — не выдержала Дафна. Кристиан примирительно поднял руки.

Музыка нарастала, заполняя кабинет. И в её дисгармоничных звуках было что-то знакомое, что-то, что заставляло кожу покрываться мурашками.

Валентайн стояла неподвижно, вслушиваясь. Потом её взгляд упал на шахматную доску, на позицию цугцванга. Затем на икебану. Эдельвейс. Дицентра. Радужная роза.

— Театральность, — повторила она громче, обращаясь ко всем. — Убийца не просто совершил преступление. Он его инсценировал. Он расставил все элементы, как режиссёр. Смерть от «вишневой косточки» — идеальный, унизительный антифинал для такого человека, как Раймунд. Этот «букет» — не просто сообщение. Это часть декораций. И эта музыка... — Она сделала паузу, давая всем прочувствовать завораживающие завывания оркестра. — Это сопровождение в иной мир. Он поставил её специально. Чтобы это играло в момент, когда его найдут. Чтобы усилить эффект.

— Но зачем? — выдохнула Женевьева. — Это же безумие!

— Не безумие, — ледяным тоном возразила Валентайн. — Это расчёт. Хладнокровный, выверенный и личный. Убийца ненавидел вашего деда.

— Он решил не просто убить его, а унизить. — Хезер вновь уставилась на кресло, но уже без очков, словно всё видела и без них. — Опозорить сам метод смерти. И всё это обставить с максимальным, извращённым изяществом. Это месть эстета.

— Ваша мать не способна на такое. Это не её уровень, герр Айхингер.

— Это уровень кого-то, кто знал Раймунда десятилетиями. Кто был с ним на равных. Кто разделял его вкус к сложным играм, но в итоге проиграл и затаил обиду. Круг очень и очень узок.

Кристиан, до этого момента наблюдавший за всем с необычной для него серьёзностью, вдруг громко щелкнул пальцами. Звук был резким, как выстрел, и заставил всех вздрогнуть.

— Так, стоп, стоп, стоп. Давайте на секундочку притормозим этот похоронный марш, — он произнёс это с такой непринужденной насмешкой, будто комментировал не расследование убийства, а плохую театральную постановку. — Мы тут все хмурим брови, строим умные догадки, а самый главный свидетель, простите, «свидетельствующий след», так и пылится без дела. Мы его нашли. Валентайн его понюхала и сделала умное лицо. Но мы до сих пор не знаем, что он, собственно, делает. Он какой-то абстрактный. Может, он просто для красоты?

Он подошел к самому краю невидимого магического периметра и жестом фокусника указал на подлокотник.

— Теории — это, знаете ли, для ботанов. Пора переходить к веселой части. К экспериментам. — Он обернулся к Стефану, и в его глазах заплясали знакомые чертики. — Твоя Вэл — молодец, я не спорю. Но её методы... они такие... академические. Она как реставратор: сдувает пылинки с древней вазы, боясь дыхнуть. А нам надо ткнуть в эту вазу палкой и посмотреть, не змея ли внутри.

— У тебя, как обычно, очень тонкие метафоры, — холодно парировал Стефан, но уголок его рта дрогнул.

— Я предлагаю не сканировать, а потрогать. Нет, не руками, не пугайтесь. — Кристиан сделал широкие глаза, пародируя их не появившуюся обеспокоенность. — Подвергнуть этот след небольшому, контролируемому стрессу. Капнуть на него магической кислоты, образно говоря. Посмотреть, зашипит ли он. Как он отреагирует на что-то, что хоть отдаленно напоминает ту магию, что его оставила. Может, он проявится. Или свистнет. Или сделает вот так: бу-бу-бу! — Он смешно надул щеки. — Это же почти живая штука!

— Это непредсказуемо и глупо, — Хезер не повысила голос, но её слова прозвучали весомо. Однако в её глазах, устремленных на брата, читалась не столько критика, сколько... любопытство. Словно она видела дальше его дурашливой маски и понимала, к чему он клонит.

— Всё гениальное — непредсказуемо и глупо! — парировал Кристиан. — Дед уже мертв, заклинание отработало. Теперь это просто эхо. Но если крикнуть эху в ухо, оно ответит громче, верно? И может, даже скажет что-то новое.

Он оглядел всех, и его взгляд скользнул по Женевьеве, застывшей на подоконнике.

— И потом, — Кристиан язвительно ухмыльнулся, — посмотрите на нас. Сборная солянка из магических бюргеров с серьёзными лицами. Мы все уже настолько зациклены на своих методах, что можем пропустить что-то простое. Нам нужен... чистый приемник. Незашоренный взгляд. — Он кивнул в сторону Женевьевы. — Вот же, идеальный кандидат. Свежий, неиспорченный, уже проявивший бдительность.

— В смысле? — вырвалось у Женевьевы.

— О чем ты, Кристиан? — голос Стефана стал опасным.

— Да она же готовая антенна! — объяснил Кристиан, разводя руками и не заботясь о том, что его маггловские сравнения может кто-то не понять. — Молодая, её собственная магия ещё не обросла кучей взрослых защитных механизмов и фильтров. Она может уловить тонкие вибрации, которые наши вышколенные чувства уже отсеивают как шум. Она уже что-то почуяла — тот самый компот! А мы её посадили на подоконник, как украшение. «Сиди и смотри, детка, взрослые работают».

— Я не позволю использовать мою сестру в твоих опасных экспериментах, — твердо сказала Дафна, делая шаг, чтобы встать между ними.

— Какие опасные? — фыркнул Кристиан. — Я не предлагаю ей слизывать пыль с этого кресла! Всё будет под контролем. Я дам крошечный, точечный импульс энергии, похожей на ту, что использовали для маскировки. Валентайн будет держать поле. Стефан будет верховным надзирателем. А наша юная леди... — он снова посмотрел на Женевьеву, — просто подержит руку над этим местом и скажет, холодно ей или горячо. Щекотно или нет. Как будто проверяет температуру воды в ванне. Никакого прямого контакта!

— Это... — начала Хезер и замолчала. Она внимательно посмотрела на брата, потом на след, и в её глазах мелькнуло понимание. — Теоретически... её незащищенность может сыграть нам на руку.

— Вот! Сестренка понимает! — Кристиан щелкнул пальцами. — И че она сидит, сарафан выгуливает? — он передразнил чью-то высокомерную интонацию. — Пусть поработает. Робеспьер, как-никак. Нечего тут в сторонке отсиживаться, пока семью разбирают по косточкам.

Женевьева спрыгнула с подоконника. Её глаза горели. Он говорил с ней свысока, но он предлагал ей действовать. А это что-то интересное!

— Я согласна! — выпалила она, опережая возражения Дафны.

— Женевьева, нет, — голос Дафны был твердым. — Это не игрушки.

— Но, Даф...

— Кристиан, как ни странно, не совсем неправ, — тихо произнес Стефан. Все взгляды обратились к нему. Он смотрел на Женевьеву, взвешивая все за и против. — Её восприятие может быть полезным. Риск... минимален, если всё сделать правильно. Валентайн? — он повернулся к секретарше.

Та медленно кивнула, её тёмные глаза с хитрой, почти кошачьей усмешкой скользнули по Женевьеве, а затем на Стефана.

— В теории, да. Её аура — чистый лист. Она может среагировать на тонкие нюансы, которые наши... более опытные сенсоры уже не заметят. Это определенный риск, но и потенциальная выгода. Всё зависит от того, насколько аккуратно мистер Кристиан будет себя вести. — Она произнесла это так, будто сомневалась в этом чуть более, чем полностью.

— Аккуратность — моё второе имя, — парировал Кристиан.

— Первое — Безрассудство?

— Решай, Стеф, — Кристиан махнул рукой, проигнорировав Валентайн. — Ты тут главный.

Стефан несколько секунд молча смотрел на Женевьеву, потом на след.

— Делаем, — заявил он. — Но все по моим правилам. Женевьева, ты делаешь только то, что тебе говорю я или Валентайн. Никакой самодеятельности. Поняла?

— Поняла! — она едва сдерживала нетерпение.

— Я не согласна! — заявила Дафна.

— Тогда выйди, раз не согласна, — хмыкнул Кристиан.

Началась подготовка. Валентайн и Стефан усилили периметр. Хезер, не говоря ни слова, встала рядом с Женевьевой, её рука легла на плечо. Дафна, бледная от злости и страха, сжала палочку и, пересилив желание прибить Кристиана непростительным, выдохнула и последовала его совету — вышла из комнаты. Кристиан, внезапно ставший сосредоточенным, достал не палочку, а тонкий стилет из чёрного металла с замысловатой гравировкой.

— Не бойся, малыш, — бросил он Женевьеве, — я просто пощекочу эту невидимую штуку. А ты просто скажешь, что чувствуешь. Холодно, тепло, мурашки, вообще ничего. Даже если почувствуешь желание прочитать сонет — говори. Готовься.

Женевьева глубоко вздохнула и, по указанию Валентайн, медленно протянула руку к подлокотнику, остановив ладонь в сантиметре от кожи.

— Начинай, — скомандовал Стефан.

Кристиан повел стилетом. Воздух затрепетал, и тонкая, едва видимая нить изумрудного света потянулась от кончика стилета к месту на подлокотнике, не касаясь его.

Сначала ничего. Женевьева чувствовала лишь лёгкое покалывание в воздухе.

— Ну? — спросил Кристиан.

— Пока ничего, — сказала Женевьева. — Просто... Напряжение.

— Добавляю немного перчика.

Нить вспыхнула чуть ярче. И вдруг Женевьева вздрогнула.

— Стой! Я что-то почувствовала.

— Что именно? — мягко спросила Валентайн, её голос был обволакивающим и спокойным.

— Как будто... легкий сквозняк. Но внутри, в голове. Неприятно...

— Любопытно, — прошептала Валентайн. — Продолжай, Кристиан. Очень, очень осторожно.

Кристиан кивнул, его рука была твердой. Нить света стала гуще.

И тогда это случилось. Женевьева резко ахнула. Её руку и её саму отбросило невидимой силой в столик, где были шахматы. Больно ударившись и перевернув всё, что можно, она оказалась на полу.

Женевьева не могла говорить, словно вдруг из легких выдавили весь воздух. Она уставилась перед собой, словно в пустоту. А перед глазами всё плыло, и свет в комнате неоднократно менялся, словно время отматывали назад: вечер, день, утро, ночь, вечер, день, утро, ночь... и так ещё немеренное количество раз. Рядом что-то хлопнуло и в нос ударил запах роз.

— Что? Что ты чувствуешь? — голос Стефана прозвучал издалека.

— Розы... — прошептала Женевьева, её голос стал чужим. — И... Музыка... Громче... И... Кто-то плачет... Злится...

Её тело вдруг содрогнулось. Она почувствовала, как её собственное сердце заколотилось бешено, а в горле встал огромный, колючий ком.

— Хватит! — резко сказала Хезер Кристиану, сжимая бледнеющую Женевьеву за запястье. Её лицо было серьёзным — она видела, что эксперимент вышел за рамки. — Её затягивает!

Кристиан тут же дернул стилетом назад. Нить погасла. Но было поздно.

Женевьева издала короткий, хриплый звук, будто пытаясь вдохнуть и не может. Мир перед глазами перекосился, вывернулся наизнанку, и на мгновение её обдало ледяным ветром, пропахшим озоном, пылью и горькой медью. В ушах пронесся не то шепот, не то вой, а в груди так сжалось, будто гигантская рука сдавила её и вышвырнула прочь. Её глаза закатились, взгляд стал пустым. Она побледнела.

— Женевьева! — крикнула Валентайн, бросаясь вперед.

Но Женевьева неожиданно испарилась, словно она аппарировала. Все замерли. Кристиан первым нарушил тишину, свистнув сквозь зубы. Вся его напускная лёгкость слетела.

— Вот черт, — тихо выругался он. — Такого поворота я не ожидал.

Валентайн, Кристиан и Хезер переглянулись, словно этими взглядами передавали друг другу какие-то послания, понятные только им.

Воздух звенел от выброшенной магии и шока. Первым нарушил молчание Кристиан.

— Её глаза, — тихо, но четко произнес он, глядя на пустое место, где только что была Женевьева. — За мгновение до того, как её стянуло «волной»... они блеснули. Не отраженным светом. Они горели. Золотым. Как у нашей общей знакомой.

— Не может быть, — резко сказала Валентайн, почти фыркнув, и скрестила руки на груди. Её бархатный голос потерял всю свою сладость, став сухим и колючим. — Слишком рано. Слишком... внезапно. Этого не должно было случиться. Мы не успели даже...

— «Не должно было»? — Стефан медленно повернулся к ней. Его лицо было бесстрастной маской, но в светлых глазах бушевала настоящая буря. Прежде чем что-либо сказать, он метнул молниеносный взгляд на Кристиана, а затем на Валентайн. — Милая Вэл, дорогой Крис. Мне показалось, или вы только что экспериментировали с моей несовершеннолетней кузиной, имея полное представление о том, что её может не просто отбросить, а буквально выдернуть из реальности? И, более того, вы, кажется, ожидали чего-то подобного? Просто не сейчас.

Это не был вопрос. Это был холодный, безжалостный приговор. В его интонации не было крика — лишь леденящая душу уверенность человека, который понимает, что его использовали на его территории.

— Стефан, — начала Хезер, её голос попытался вернуть себе прежнюю, уравновешивающую твердость, но в нём проскальзывала тревожная нота. — Мы предполагали теоретическую возможность резонанса, но не телепортации! Это...

— Это Фортуна торопит счёт, — перебил её Кристиан, всё так же глядя в пустоту. Он повернулся к Стефану. — Ты хотел узнать природу следа? Вот она. Он не просто маскируется. Он привязан не к месту, а ко времени или к его обрывку. Твоя юная родственница, видимо, идеальный ключ. Сработало как швейцарские часы. Только пружина, боюсь, перетянута.

— За Фортуной не уследишь, — тихо, почти про себя, добавила Хезер, смотря на свои перстни, руны на которых медленно гасли. — Она всегда вносит свои коррективы. Особенно когда никто не желал этих корректив.

В этот момент с оглушительным грохотом с верхней полки книжного шкафа рухнуло несколько фолиантов в темно-бордовых переплетах. И из-за шкафа, прямо на разбросанные книги, свалилась на пол Женевьева.

Она лежала без движения, вся перепачканная пылью, её темно-синий сарафан порван у плеча. Лицо было мертвенно-бледным, глаза закрыты. Дышала она прерывисто, поверхностно, как после страшного испуга. В правой, зажатой в судорожной горсти, она сжимала несколько высохших, почти истлевших лепестков дицентры, их переливчатый цвет теперь казался уныло-серым. А в светло-русых волосах затерялся, словно специально сунутый в прическу желтый нарцисс.

Стефан мгновенно оказался рядом, на мгновение его маска треснула, обнажив неподдельную тревогу. Он опустился на колени, осторожно взял её за запястье, проверяя пульс.

— Женевьева? — его голос снова стал мягким, каким был у ворот, без единой нотки былой холодности.

Она застонала, глаза её медленно открылись. Они были пустыми, дезориентированными, и в них не было и намека на тот зловещий золотой блеск. Она уставилась на Стефана, не понимая.

— Стефан?.. Что... что случилось? Голова раскалывается... — её голос был слабым, хриплым. Она попыталась приподняться и закашлялась. Всё то, что она видела тогда, когда испарилась, было вырвано из её головы. Она ничего не могла вспомнить.

— Ничего, малыш. Всё хорошо, — его тон был успокаивающим, почти отцовским. Он ловко подхватил её на руки, как перышко, игнорируя её протестующий лепет. — Ты просто упала. Сейчас всё будет в порядке.

Он пронес её мимо остальных. Его взгляд скользнул по Кристиану, Хезер и Валентайн. В нём не было ни гнева, ни упреков.

— Кажется, у нас появились новые данные для анализа, — произнес он голосом, не терпящим возражений. — И новый, крайне ценный свидетель, чью хрупкую психику вы, я надеюсь, ещё не успели полностью разломать своими экспериментами. Мы продолжим после того, как я отведу её к Дафне.

Он вышел из кабинета, неся обессилевшую Женевьеву.

Как только дверь закрылась, Кристиан выдохнул свистящий звук и неожиданно повертел в руках нарцисс. Каким образом он незаметно вытащил цветок из волос Робеспьер – оставалось загадкой.

— Ну вот, попался на крючок, сестренка. Наш патриций раскусил, что его использовали в тёмную.

— Он всё равно согласился бы, — холодно парировала Хезер и подошла к тому месту, где упала Женевьева. Она подняла с пола один из рассыпавшихся лепестков, который выпал из её руки. Валентайн, не говоря ни слова, отвернулась и идеально точно поправила невидимую складку на своей юбке. Этот мелкий, почти автоматический жест рассказывал куда больше, чем крик. Он выдавал колоссальную внутреннюю собранность и скрытое волнение, которое она ни за что не показала бы явно. — Он жаждет ответов любой ценой. Даже ценой её рассудка. Просто ему не нравится, когда цену назначают не ему. — Хезер внимательно рассмотрела лепесток, потом потерла его между пальцами. Пыль была не просто старой. Она была чужой. — Он прав. Данные бесценны. Она побывала там. И кое-что принесла с собой.

— Лепестки дицентры, — мрачно констатировала Валентайн, подходя. — Как с того самого «букета».

Хезер бросила лепесток на пол. Она посмотрела на дверь, за которой скрылся Стефан.

— Думаю, ответ на вопрос «Кто убийца?» очевиден? — Хезер оглядела брата.

— Сомневаюсь. Возможно, она, наоборот, пыталась предотвратить катастрофу? — спокойным, неожиданно серьёзным для его клоунской манеры тоном предположил Кристиан. — Хорошим человеком он всё-таки был.

— Стал, — поправила Валентайн, — после побега из Франции. В особенности после разрыва с Гриндевальдом. А каким он был до этого мы не знаем.

Троица переглянулась.

— И что ты предполагаешь? — глубоко вздохнул Кристиан, взмахнув рукой, облачённой в перчатку — замену волшебной палочке. Всё ещё игравшая заунывная, но завораживающая мелодия прекратилась.

— Предполагаю, что нужно искать ответы у тех, кто мог бы быть с ней знаком, если мы хотим понять то, насколько сильно он мог быть другим, — просто сказала Валентайн.

— Думаешь, это могла бы быть Женевьева де Робеспьер?

— Не-е-ет, — покачала головой Валентайн, — исключено. А вот... — она многозначительно покосилась в сторону проигрывателя.

Повисла напряженная тишина. Хезер устало опустилась в кресло, закрыв лицо руками.

— Остались ли те, кто мог быть с ней знаком?

— Волдеморт недавно воскрес, — напомнил Кристиан.

— Без него обойдемся, — фыркнула Хезер, неожиданно презрительно тряхнув руками.

— Ближе всего к нам сейчас Италия, — заметила Валентайн, оказавшись у проигрывателя. Она взяла в руки пластинку и повернула голову к близнецам. — Зацепка.

— Альфард Блэк мёртв, — напомнила Хезер.

— А его сын живее всех живых.

Хезер покосилась на Кристиана. Тот только сморщился, словно от кислого лимона.

— Только не Даниэль! — заныл он. — Он же такой... такой... занудный!

Валентайн кивнула Хезер.

— Я также свяжусь со своими людьми из Франции. Была там одна девчонка... тоже из семьи, волшебным образом оправданной, несмотря на их приверженство Гриндевальду. Она дочка Жнеца. Она и её родитель скрываются от тех, кто постоянно пытается напомнить об их прошлом, умело. Нужно навести справки и выйти на них. Дополнительная информация о молодом месье де Робеспьере со стороны не помешает.

— А я тогда свяжусь с отцом, — кивнула Хезер, а Кристиан ахнул.

— То есть Даниэль мне остается?!

— Наслаждайся, братик.

Входная дверь отворилась, и троица обратила свой взор на Стефана, который определенно ждал от них как минимум полноценного доклада. Кристиан усмехнулся:

— Как думаете, дорогие дамы, в четвёртый раз он так же хорошо выдержит Обливейт, или уже скучно от него всё скрывать?

***

Коттедж «Ракушка»

30 апреля 1998-го

Женевьева точно была не в себе. По крайней мере такой вывод сделали Гарри, Рон и Гермиона, когда она очнулась и увидела, что вокруг неё не серые и даже не белые каменные стены поместья Малфоев, а коттедж Билла и Флёр.

Сначала была истерика, потом абсолютное игнорирование. Конечно, к игнорированию Женевьевы можно было привыкнуть очень легко, однако это игнорирование было другим, более болезненным и ядовитым. Она молчала, не реагировала ни на что, кроме касаний, но и их она шугалась, чуть ли не закатываясь под кровать.

— Оставим её здесь? — шепотом спросил Рон вчера, поглядывая на лестницу.

Гермиона глубоко вздохнула.

— Ей нужно прийти в себя. — Она поджала ноги ближе, крепче прижимая их к груди. Гермиона замолчала, стиснула челюсти. Шрам на предплечье неустанно зудел.

Гарри в очередной раз ударил себя лбом о косяк и зажмурился, замерев на месте. Рон сочувственно оглядел слившегося с косяком друга и вздохнул. Он знал, что Гарри винит себя во всем случившемся: и в войне, и в том, что взял друзей разбираться с крестражами, в том, что пришлось пережить Женевьеве, Гермионе, Рону...

Да, перед друзьями он был виноват более всего. Это он определил уже давно, и с каждым днем его уверенность в том, что он вечный магнит неудач, укрепляется всё сильнее. Вот что ему стоило ослушаться «приказа» Женевьевы раньше? Что стоило не соглашаться с ней тогда, когда она говорила о его глупости? Он винил себя. Ему было невдомек, что его влияние на ситуацию намного меньше, чем могло бы. Он понятия не имел, что судьба уже давно сплела все события, что она смеётся над его потугами. Смеётся и плачет. Плачет... от горя.

— Она сильная, — пробормотал Гарри, скорее пытаясь уверить себя в этом, а не констатируя факт, — найдёт выход. Или новую проблему, на которую сможет переключиться и функционировать хоть сколько-то лучше, — ехидно усмехнулся он, оторвался от косяка и скатился спиной по нему на холодный пол, засев в тёмном проёме.

— Она не должна «переключаться на проблемы», Гарри, — тихо, но твёрдо сказала Гермиона. Она разжала объятия вокруг своих коленей и выпрямилась, стараясь придать своему голосу уверенность, которой не чувствовала. — Ей нужен покой. Нормальная еда, сон, чтобы прийти в себя... а не новые причины для... — Она запнулась, не в силах подобрать слово, которое описало бы то состояние, в котором пребывала их подруга.

— Для чего? — Рон мрачно фыркнул, потирая переносицу. — Для того, чтобы снова замкнуться в себе? Она и так уже неделю не говорит ни с кем, кроме односложных ответов. Смотрит в стену, как привидение. Может, ей хоть какая-то цель и нужна? Чтобы вспомнить, кто она такая.

— Для того, чтобы не сломаться окончательно, — парировал Гарри, не открывая глаз. Голос его был глухим от усталости. — И да, возможно, новая проблема — это единственный клей, который может скрепить осколки обратно. Потому что иначе они просто рассыплются.

Рон хотел что-то возразить, но в этот момент на лестнице скрипнула ступенька. Все трое вздрогнули, руки инстинктивно потянулись к палочкам. В дверном проёме возникла Флёр. Она стояла, закутавшись в лёгкий шёлковый халат, её серебристые волосы в полумраке казались призрачным сиянием. На её прекрасном лице застыло выражение лёгкого удивления и беспокойства.

— Я услышала голоса, — тихо сказала она, её акцент становился заметнее от сна. — Всё хорошо? Женевьева...?

— Спит, — быстро ответила Гермиона, слишком быстро, выдавая нервозность. — Мы просто... не могли уснуть. Обсуждаем... дальнейшие планы.

Флёр внимательно посмотрела на каждого из них по очереди: на сгорбленного Гарри на полу, на мрачного Рона и на напряжённую Гермиону. Её взгляд был проницательным. Она, конечно, не купилась на столь очевидную ложь, но была слишком воспитана, чтобы указывать на это.

— Я понимаю, — просто сказала она. — Я пойду на кухню, выпью воды. Вам принести чего-нибудь?

— Нет, спасибо, Флёр, — вежливо, но твёрдо отказалась Гермиона. — Мы скоро сами попытаемся уснуть.

Флёр кивнула и также бесшумно скользнула в сторону кухни. Напряжение в гостиной немного спало, сменившись чувством неловкости.

— Планы, — с горькой усмешкой повторил Рон, как только Флёр вышла. — Какие ещё планы? Сидеть тут, пока Снейп рулит Хогвартсом, а Пожиратели охотятся на нас, как на кроликов? Пока она... — он мотнул головой в сторону верхнего этажа, — приходит в себя от того, что её пытали в гостиной у Малфоев? Отличный план.

— Мы не просто сидим, Рон! — вспыхнула Гермиона, её шёпот стал резким. — Мы думаем! Ищем выход! Или ты предлагаешь нам ворваться в Хогвартс с голыми руками, чтобы нас тоже бросили в тот подвал?

— Может, и предлагаю! — огрызнулся Рон. — По крайней мере, это лучше, чем сидеть сложа руки и смотреть, как все вокруг страдают из-за...

— Из-за меня, — безжизненно закончил фразу Гарри, поднимая на него взгляд. — Ты прав, Рон. Из-за меня. Из-за моей миссии, которую мне завещал Дамблдор. Из-за того, что я вовлёк в это всех вас. И Женевьеву тоже.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Рон покраснел и отвёл взгляд, сконфуженный. Гермиона выглядела так, словно её ударили.

— Гарри, нет... — начала она, но он перебил её, поднимаясь с пола.

— Нет, Гермиона. Это правда. И отрицать это — значит не уважать ни их страдания, ни свой собственный долг. — Он тяжело вздохнул. — Мы ищем крестражи. Это единственный способ победить Его. Всё остальное — второстепенно.

Гермиона глубоко вздохнула, стиснув зубы. Гнетущая тишина, последовавшая за словами Гарри, была хуже любой ссоры. Она беспомощно провела пальцами по шраму на предплечье, который отзывался назойливым зудом, будто вторя её мыслям.

— Сидеть и ждать — это не выход, — тихо, почти про себя, сказала она. — Мы должны что-то делать. Думать. Искать информацию. Любую зацепку.

— Какую ещё зацепку? — мрачно пробурчал Рон, развалившись на стуле. — Мы обыскали уже всё, что можно. Книги Билла, старые газеты... Мы в тупике, Гермиона.

— Нет такого понятия, как тупик, есть только недостаток усилий, — отрезала она, резко вставая. Её нервы были натянуты струной, и ей нужно было движение, какое-то действие, пусть и бессмысленное, лишь бы заглушить гнетущее чувство беспомощности. — Я не могу больше просто сидеть. Я посмотрю ещё раз в шкафах. Мало ли, мы что-то упустили.

— Там только хлам Флёр, — пожал плечами Рон, но Гермиона его уже не слушала.

Она подошла к низкому дубовому шкафу у камина и настойчиво стала перебирать его содержимое: старые журналы по модному колдовству, несколько потрёпанных нотных тетрадей, пару изящных, но пыльных безделушек. Её пальцы, двигавшиеся быстрыми, отрывистыми движениями, вдруг наткнулись на что-то плотное и квадратное, завёрнутое в потёртый бархат. Она вытащила массивный конверт с виниловой пластинкой внутри.

— «Альфард Блэк представляет: музыкальное сопровождение к «Падению Годрика». Композитор — Жизель Робер. Лимитированное издание, 1952 год», — прочла она вслух, проводя пальцем по изысканной тиснёной надписи. Имя зацепило взгляд. — Послушайте... Робер. Это же...

Она обернулась к друзьям, и её взгляд встретился с взглядом Гарри. Он выпрямился, его усталость будто мгновенно испарилась, сменившись напряжённым вниманием. Слишком напряжённым вниманием.

— Что? — спросил Рон, насторожившись. — Что за Робер?

— Покажи, — тихо, но властно и резко попросил Гарри, вставая с места и оказываясь прямо перед подругой.

Гермиона протянула ему конверт. Гарри взял его так, будто это была не пластинка, а артефакт невероятной мощности. Он молча изучал надписи, его лицо стало непроницаемым, но в глазах бушевала буря.

— Гарри? — настаивала Гермиона. — Это то самое имя, не так ли? О котором ты упоминал в прошлом году? Ты сказал, что ищешь информацию о какой-то Жизель Робер, но потом замял разговор. Кто она?

— Да, — коротко кивнул он, не отрывая глаз от конверта. — Это она.

— И кто это, в конце концов? — не выдержал Рон. — Какая-то певица?

— Она была не певицей, — глухо ответил Гарри, проводя большим пальцем по краю конверта. — Она... — он запнулся, — была композитором. Работала с Альфардом Блэком в его театре. Одна из самых известных фигур в магическом искусстве после войны.

— После какой войны? — уточнил Рон, нахмурившись. — Первой магической? С Гриндевальдом?

— Именно, — кивнул Гарри. Его голос приобрёл странный, лекторский оттенок, будто он цитировал заученный текст, чтобы не говорить о чём-то другом. — Её исчезновение в пятьдесят третьем стало огромным скандалом. Но его... замолчали. Власти не хотели лишнего шума. Послевоенное время было... сложным. Многие чиновники в Министерстве тогда либо симпатизировали Гриндевальду, либо просто старались делать вид, что ничего не происходило, замазывать любые неприятные истории. Расследование вели втихую, и в итоге всё списали на её... сложный характер. Сказали, что она могла просто уехать, бросив всё.

— Но ты так не думаешь, — уверенно заключила Гермиона, внимательно наблюдая за ним. — Ты что-то знаешь. Ты искал её в хрониках. Почему? Что связывает её с... с нашим временем? С Томом Реддлом?

При упоминании этого имени Гарри вздрогнул, будто его ударили током. Его пальцы сжали пластинку так, что костяшки побелели.

— Это неважно. — Он отвёл взгляд, пытаясь отложить конверт в сторону, но Гермиона не позволила.

— Гарри, мы не дети! Если это как-то связано с Тёмным Лордом, мы должны знать! Всё, что угодно, любая мелочь может быть ключом!

— Она была с ним связана, да? — догадался Рон, его глаза расширились. — Эта Робер? Но как? Она же была знаменитостью, а он... он же в то время только начинал, верно? Работал в Боргине и Бёрксе, скупал всякий хлам...

Гарри зажмурился, будто от боли. Он явно боролся сам с собой, разрываясь между долгом молчания и желанием поделиться страшной ношей.

— Я видел её, — выдохнул он наконец, не открывая глаз. — Одно воспоминание... Оно было странное. Смутное. Дамблдор... он случайно показал его. Не должен был. И не хотел.

— Что ты видел? — прошептала Гермиона, затаив дыхание.

— Их. Вместе. — Гарри сглотнул, его лицо исказила гримаса отвращения. — Он выглядел... почти по-человечески. Она... — Гарри замолчал, размышляя что говорить. — Она что-то играла на пианино. А он слушал.

— Значит, слухи правдивы, — прошептала Гермиона, её ум уже обрабатывал информацию, выстраивая логические цепочки. — В биографическом труде о Блэке упоминалась её краткая биография, что она жила с молодым человеком со «специфическим кругом общения» и туманными карьерными перспективами. Это был он. Реддл.

— Но почему об этом никто не знает? — не унимался Рон. — Я считаю, если они жили вместе, это же должны были знать все!

— Потому что он позаботился об этом! — внезапно взорвался Гарри. Его сдержанность лопнула. Он отшвырнул пластинку на диван и принялся нервно вышагивать по комнате. — Он всё контролировал! Всех! Её исчезновение расследовали его люди, Рон! Его будущие Пожиратели! Они искали её, но не для того, чтобы найти, а для того, чтобы убедиться, что никаких следов не осталось! Чтобы замять всё, чтобы никто и никогда не связал великого Тёмного Лорда с какой-то... музыкантшей!

Он остановился, тяжело дыша, его глаза горели яростью и болью. Он со всей силы стиснул челюсти и зажмурился.

— Дамблдор считал... — голос Гарри сорвался, стал низким и хриплым, — он считал, что Жизель Робер была его первой, последней и единственной человечной частью. Что это была единственная ниточка, связывавшая его с чем-то настоящим. И он сам её уничтожил. Потому что человечность — это слабость. А он не мог позволить себе слабостей.

Он выпалил это с такой яростной, почти физической ненавистью, что Рон и Гермиона на мгновение онемели. Под аккомпанемент их изумлённого молчания Гарри снова зашагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь вернуть себе самообладание.

В этот момент в дверном проёме снова возникла Флёр.

— Mon Dieu (4), — тихо воскликнула она, её взгляд упал на пластинку, лежащую на диване. — Откуда это у вас? Осторожнее, пожалуйста, это же...

Она быстрыми шагами подошла к дивану и бережно, с благоговением подняла конверт.

— Это пластинка Жизель Робер. Лимитированное издание. Их было всего двести экземпляров, — её голос дрогнул от волнения. — Мой отец купил её для меня на одном из миланских аукционов. Его устраивал Даниэль Блэк по случаю десятилетия со дня смерти его отца, Альфарда. Это стоило... о, это стоило целое состояние. Я обожаю её музыку, особенно партию органа в «Падении Годрика».

Она прижала пластинку к груди, смотря на троицу с лёгким укором и огромным облегчением, что её сокровище не пострадало.

— Вы говорили о мадемуазель Робер? Это была невероятная женщина. Настоящий гений, хоть и с... сложным характером.

— Ты знаешь о ней? — не скрывая удивления, спросила Гермиона. Для неё Флёр всегда была в первую очередь красавицей, а не эрудитом.

— Mais bien sûr! (5) — Флёр слегка приподняла подбородок, и в её осанке появилась привычная грация. — Когда отец купил для меня эту пластинку, я захотела узнать всё о женщине, которая создала такую музыку. Это же часть истории искусства. И её история... très dramatique (6).

Она аккуратно положила пластинку на стол и обвела взглядом слушателей.

— Она была из Австрии, знаете ли. Зальцбург. Её родители — ярые приверженцы Гриндевальда. Очень влиятельная, но очень... тайная и тёмная семья. В семнадцать-восемнадцать лет Жизель сбежала от них. Считается, что она не разделяла их взглядов. Прибыла в Британию и... Как вы скажете?.. Примкнула к Сопротивлению? К тем, кто боролся с Гриндевальдом.

— К Дамблдору? — не удержался Гарри.

— Exactement.(7) Он был одним из лидеров. Она была одной из самых молодых участников. Хотя... кажется, Реган Прюэтт был ещё младше, — Флёр слегка пожала плечами, произнося это имя как нечто само собой разумеющееся.

— Погоди-ка, — перебил Рон, его уши покраснели. — Прюэтт? Это же... мой дед?

— Vraiment? (8)— Флёр взглянула на него с новым интересом. — Возможно. Я не вдавалась в детали его биографии.

Гермиона, не дав Рону опомниться, тут же задала новый вопрос, жадно ловя каждое слово:

— А что насчёт её характера? Ты сказала, он был сложным.

— Oh, oui (9), — лёгкая улыбка тронула губы Флёр. — Судя по воспоминаниям современников, она была высокомерна. Très arrogante (10). Умнейший человек, но с острым, нетактичным языком. Очень закрытая, неприступная. Ходила всегда в идеальных брючных костюмах, с безупречной причёской, и от неё пахло дорогими духами. Но те, кто работал с ней бок о бок, говорили, что за этой холодностью скрывалась... не доброта, нет. Скорее, честность. Прямолинейность. И преданность искусству. Она просто не терпела глупости и посредственность.

Флёр сделала паузу, наслаждаясь вниманием аудитории.

— Без неё не было бы и Альфарда Блэка. Вернее, он был бы просто талантливым драматургом, а не легендой. Его ранние успехи — это её музыка. Она была его музой и его дирижёром. И не только его. Говорят, именно её протекция и работа в самом модном театре Лондона помогли отмыть репутацию Аневрину Розье.

При этом имени в комнате повисла гробовая тишина. Гарри побледнел, Рон замер с открытым ртом, а Гермиона ахнула, прижав руку к губам.

— Розье? — выдохнул Гарри. — Тот самый Аневрин Розье? Пожиратель?

— Mais non! (11)— Флёр покачала головой, слегка раздражённая, что перебивают её рассказ. — В те времена он ещё не был «Пожирателем». После войны он был... как бы сказать... pariah. Изгоем. Его семья была в самом близком кругу Гриндевальда, ходили слухи, что он и сам был там, самым младшим. Но он был блестящим интеллигентом, историком, филологом. Изучал магию языка. И он дружил с Жизель Робер ещё со времён Хогвартса. Именно она ввела его в круг Альфарда Блэка. Благодаря этому, его стали принимать в приличном обществе. С ним держали связи даже в Европе. До тех пор, конечно, пока он снова не... выбрал свою сторону.

Она вздохнула, с сожалением глядя на пластинку.

— Она была не только композитором и пианисткой. Иногда писала стихи. Говорят, очень мрачные и красивые. Альфард хранил её тетрадь с рукописями после исчезновения, но его сын, Даниэль... он всё распродал с аукционов. Том её стихов теперь где-то в частной коллекции. Их никогда не публиковали, лишь отдельные строчки иногда использовались в пьесах отца, а потом и сына.

Гермиона, всё ещё переваривая шквал информации, смотрела на Флёр с новым, смешанным чувством уважения и лёгкой досады.

— Флёр, это... это невероятно детально, — начала она, нахмурившись. — Откуда ты знаешь всё это? Такие тонкости её биографии, слухи... это же не написано в официальных источниках.

Флёр медленно выгнула идеальную бровь. В её взгляде мелькнуло то самое превосходство, которое так раздражало Гермиону на четвёртом курсе.

— Ma chère (12) , я изучала историю искусств и современную историю Европы в Шармбатоне, — произнесла она, и её голос зазвучал чуть свысока. — Включая последствия войны с Гриндевальдом и его влияние на магическую культуру. Хотя, кажется, вам, британцам, такое не понять. В вашей стране почему-то всё, что не касается гоблинов и вашего Тёмного Лорда, не изучается. Вы предпочитаете забыть всё, что было до него.

Гермиона вспыхнула, готовая парировать, но Гарри, всё ещё бледный, опередил её. Ему было не до академических споров.

— Флёр, — его голос был напряжённым, но вежливым, — а ты... ты не встречала в этих исследованиях имён? Может, молодого человека, с которым она жила? Его имя не упоминалось?

Флёр на мгновение задумалась, затем покачала головой.

— Non. И это одна из самых больших загадок. Его личность была тщательно скрыта. В мемуарах и светских сплетнях его называют просто «спутник мадемуазель Робер» или «тот мальчик со Змеиного факультета». Говорили, что он был очень умен и, по слухам, невероятно красив. Харизматичен. Актрисы театра вспоминали, как он приходил за ней, и все женщины в гримёрках замирали у окон.

Она слегка усмехнулась.

— Vous savez (13), когда они только появились вместе, все были в шоке. Не понимали, что такой яркий, перспективный молодой человек — а все тогда считали, что он именно такой — нашёл в этой... ну, знаете. Жизель была ледяной глыбой. Отталкивающе холодной, жёсткой, даже жестокой в своих оценках. Но потом, — Флёр сделала многозначительную паузу, — те же сплетницы с тоской отмечали, что, пожалуй, они друг друга стоили. И что рядом с ним Жизель становилась... как бы это сказать... мягче. Более покладистой. Что для неё было совершенно неестественно.

— А чем он занимался? — не отступал Гарри, впиваясь в неё взглядом. — Где работал?

— Ah, ça... (14) — Флёр развела руками. — Никто не знал точно. Ходили слухи, что он где-то скромно трудится, но это были только слухи. Все предполагали, что главным «добытчиком» в их паре была Жизель. Её гонорары, её слава. И знаете, это очень задевало многих мужчин из высшего общества — осознавать, что её избранник, возможно, не связан с большими деньгами. Одни шептались, что он магглорожденный выскочка, другие — что бывший «Армеец», перебежчик из армии Гриндевальда, скрывающийся под чужим именем. Но ничего доказано не было. Его личность так и осталась загадкой.

Она зевнула, изящно прикрыв рот рукой, внезапно напомнив всем, что на дворе глубокая ночь.

— Единственное, что все знали точно — он был мужчиной Жизель Робер. И этого было достаточно. Это открывало ему двери в самые закрытые салоны. После войны Змеиный факультет был не в почёте, многие старые семьи Слизерина были опозорены. А он, благодаря её связям, мог вращаться среди новой элиты: Прюэттов, Маккиннонов, Блэков, Лонгботтомов... всех тех, кто так или иначе вышел на арену после победы над Гриндевальдом.

Флёр повернулась к выходу.

— Bon (15) , мне пора. Я устала. Если хотите послушать её музыку... — она мотнула головой в сторону шкафа, — там где-то должен быть проигрыватель. Билл его где-то откопал. Но, пожалуйста, аккуратнее. Это история.

Она вышла, оставив троицу в полной тишине, а пластинку на краю дивана. Гарри мрачно смотрел на проигрыватель, который Гермиона уже достала из шкафа и теперь возилась с ним, пытаясь подключить.

— Гермиона, не надо, — его голос прозвучал резко, почти по-звериному. Он всё ещё чувствовал на себе призрачный взгляд из того самого воспоминания.

— Почему? — она не отвлекалась от работы, её пальцы дрожали от нетерпения. — Это может быть важно. Мы можем что-то понять, почувствовать...

— Понять что? — Гарри с силой ткнул пальцем в сторону потолка, где спала Женевьева. — Какой-то призрак из прошлого, который играл на пианино, пока Том Реддл строил планы по захвату мира? Это не поможет найти крестражи! Это не поможет победить Его! Это просто...

— Всё, что связано с Ним, важно! — парировала Гермиона, её щёки заливал румянец. — Дамблдор всегда говорил...

— Дамблдор мёртв! — взорвался Гарри, и в его крике была вся накопившаяся боль, вина и ярость. — И он не оставил нам инструкции, как расшифровывать музыкальные вкусы Тёмного лорда! Мы должны искать чашу, диадему, что угодно, кроме этого!

Но Гермиона уже поставила иглу на пластинку. Раздалось шипение, несколько щелчков, и затем комната наполнилась звуком.

Это была не спокойная мелодия. Это было сродни нашествию. Мощные низкие аккорды органа, похожие на погребальный звон, заполнили всё пространство, давя на уши и на грудную клетку. Музыка была мрачной, величественной и бесконечно одинокой, в ней не было ни надежды, ни света, а только холодная, отточенная до совершенства скорбь.

Рон взял вкладыш от конверта.

— «L'Absence» (16), — коряво прочёл он шёпотом название первой композиции и вздохнул. — Звучит так, будто у кого-то сердце разрывают на куски... и он сам это сердце вытаскивает.

Гарри не ответил. Он лишь закрыл глаза и с силой принялся тереть переносицу, будто пытаясь стереть кадры, которые эта музыка вызывала в его голове. Он сидел, сгорбившись, погружённый в себя, в свой собственный ад воспоминаний.

Прошло несколько минут, пока тяжёлые аккорды продолжали своё триумфальное шествие по комнате. Гарри так и не проронил ни слова, полностью отгородившись от них.

— Как? — тихо, почти шёпотом, спросила Гермиона, ломая тишину между нотами. Она смотрела не на Рона, а в пространство перед собой. — Как, по её мнению, умнейшая женщина того времени, участница Сопротивления, не увидела в нём... этого? Всю эту гниль, это безумие? Как они вообще сошлись? Что у них могло быть общего?

Рон, всегда чувствовавший себя не в своей тарелке в таких высоких материях, неуверенно пожал плечами.

— Ну, не знаю... Может, он прикидывался? Цветочки ей дарил, на свидания водил... Может, он для неё был другим. Таким, знаешь, нежным. А всю свою... э-э-э... тёмную сторону прятал. Или, — он хмыкнул, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, — может, она думала, что сможет его перевоспитать? Как в тех сказках, где прекрасная девушка любовью смягчает сердце чудовища?

И вдруг Гарри издал странный, сдавленный звук. Сначала это было похоже на удушливый кашель, потом на сдержанное хихиканье. А затем он рассмеялся. Это был не весёлый, а горький, истеричный, почти безумный хохот, который заставил Рона и Гермиону вздрогнуть и отпрянуть от него.

— Гарри? — испуганно позвала Гермиона.

Он трясся от смеха, закрыв лицо руками, и его смех был страшнее, чем любая истерика. Так длилось несколько секунд, а потом смех так же внезапно оборвался. Гарри с силой провёл ладонями по лицу, смахивая несуществующие слёзы, и глубоко, с дрожью выдохнул.

— Ничего, — буркнул он хрипло, отмахнувшись от их взглядов. — Всё нормально.

Он уставился на крутящуюся чёрную пластинку, на иглу, и в его глазах стояла такая бездонная пустота, что ни у Рона, ни у Гермионы не повернулся язык спросить что-либо ещё.

Тишина смешалась с последними, затухающими аккордами органа. Они вибрировали в воздухе, оставляя после себя ощущение пустоты. Гарри сидел, не двигаясь, его взгляд был устремлён в никуда, в какую-то точку на стене позади проигрывателя, и Рон и Гермиона не решались нарушить это молчание, подавленные и его реакцией, и мрачной мощью музыки.

Шипение иглы, скользящей по канавке, возвестило о начале новой композиции. Звучание резко изменилось: суровый орган умолк, и его сменила печальная, но пронзительно красивая мелодия; зазвучали виолончели, их низкие, бархатные голоса переплетались с нежным, словно дождь по стеклу, фортепиано. Это была музыка другого рода. Более светлая, спокойная.

И в этот момент, под аккомпанемент этой новой, тоскующей мелодии, Гарри заговорил. Его голос был тихим, ровным и до странности пустым, будто все эмоции выгорели в нём дотла.

— Сорок пятый.

Рон и Гермиона перевели на него взгляд, не понимая.

— Что? — переспросил Рон, нахмурившись.

Гарри медленно повернул голову. Его глаза были ясными.

— То воспоминание, — пояснил он всё тем же бесцветным тоном. — Которое мне случайно показал Дамблдор. Оно было датировано летом 1945 года.

Гермиона замерла, её ум уже начал лихорадочно складывать факты. Сорок пятый. Конец войны с Гриндевальдом. Победа Дамблдора. Триумф. И в это же самое время где-то в Лондоне...

— И ещё. — Он на миг прикрыл глаза. — Я вам соврал. О том, что было в воспоминании.

Рон и Гермиона перевели на него взгляд, застыв в ожидании.

— Пианино там не было, — Гарри поднял взгляд на окно, за которым начало рассветать, окрашивая небо в грязно-серые тона. — Зато там были те, кого мы вряд ли могли представить рядом с Реддлом. В тот самый момент. Лето сорок пятого.

— Кто? — выдохнула Гермиона, её сердце бешено заколотилось. — Гарри, кто?

Он помолчал, глядя на первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь тучи.

— Реган Прюэтт. Элизабет Маккиннон.

Рон резко выпрямился. Все его черты внезапно обострились, стало видно, как напряглась его челюсть. Он выглядел не просто удивлённым — он выглядел так, будто услышал что-то глубоко личное и запретное.

— Мой дед? — пробормотал он. — И... тётя Бэтти?

— Маккиннон? — переспросила Гермиона. — Они же все погибли? Из них никто не выжил.

— Элизабет выжила, — тихо, не глядя на неё, сказал Рон. Его взгляд был прикован к Гарри. — Она в Ордене. Числится, по крайней мере.

Гермиона и Гарри уставились на него с идентичным выражением полного непонимания на лицах.

— Что? — не поверила своим ушам Гермиона. — Как? Я никогда о ней не слышала! Никто никогда не упоминал...

— Потому что её смерть инсценировали, — Рон пожал плечами, но в его движениях не было привычной неуклюжести, лишь странная, несвойственная ему собранность. — В семьдесят девятом. После того как убили её братьев и всю семью. Дамблдор и авроры старой закалки организовали. После этого она ушла в глубокое подполье. Работает тихо. Очень тихо.

Он замолчал, обдумывая что-то.

— Я с ней виделся. Случайно. В девяносто четвёртом, перед Турниром. Мама пыталась... опять помириться с дедом Реганом. Повезла меня с Джорджем и Фредом в их поместье и его не оказалось дома. Зато там была она. Элизабет Маккиннон.

Рон поморщился, вспоминая.

— Железная леди. Намного хуже, чем леди Августа. Холодная как лёд, взгляд буравит насквозь. Чувствовалось, что она из авроров, причём самых крутых. И у неё была... специфическая неприязнь. Конкретно, кстати, к Августе Лонгботтом. Я не понял почему. Но она постоянно поминала её и... честно? Я никогда столь выразительных нецензурных и цензурных оскорблений не слышал! А мама, когда её увидела, чуть в обморок не грохнулась. Искренне думала, что тётушки Бэтти больше нет. Они обнялись, плакали... а потом тётя Бэтти снова стала строгой и велела маме никогда и никому не говорить, что видела её.

Гермиона, всё ещё переваривая шок, качнула головой.

— Погоди... Твоя мама... хотела помириться с твоим дедом? Почему они поссорились?

Рон снова пожал плечами, на этот раз более привычным жестом.

— Ну, со слов мамы... Он очень обиделся, когда она вышла замуж за отца. Ну, знаешь, Уизли — не та фамилия, на которую он рассчитывал для своей дочери. А после того как Пожиратели убили её братьев, Гидеона и Фабиана... он совсем отстранился. От семьи, от Британии в целом. Он всегда был... циничным. Строгим. Настоящий аристократ старой закалки. Его волновала только выгода, репутация семьи. — Рон нахмурился. — Странно, кстати... что он был Когтевранцем, а не Слизеринцем. И терпеть не мог Пожирателей, если верить маминым словам.

Тяжёлая пауза повисла в воздухе, нарушаемая лишь неожиданно весёлыми нотами скрипки — началась новая мелодия. Гарри, казалось, немного оттаял после своего шокирующего признания. Он повернулся к Рону, и в его глазах загорелся слабый, но живой огонёк любопытства, вытесняя пустоту.

— Рон, — начал он осторожно, — а не было ли у твоего деда... Регана... ещё родственников? Ну, кроме твоей мамы. У него же был старший брат, верно?

Рон, всё ещё погружённый в мысли о деде и таинственной тёте Бэтти, вздрогнул и посмотрел на Гарри с лёгким недоумением.

— Игнатиус? Ну, был, — пожал он плечами с таким видом, будто речь шла о давно забытом и малозначительном родственнике. — Что о нём знать? Реган с ним не общается. Они, по-моему, ещё в сороковых как-то разругались, сразу после выпуска из Хогвартса. Игнатиус тогда по послевоенной Европе мотался, а потом, кажись, к началу шестидесятых и вовсе свалил в Америку. С тех пор о нём ни слуху ни духу. Если, конечно, его там не прикончили. Мама о нём никогда не вспоминает.

— Рон! — возмутилась Гермиона, её брови поползли к волосам. — Это же твоя семья! Твой двоюродный дед! Как ты можешь так говорить — «свалил», «прикончили»? Ты совсем не интересуешься историей своей собственной семьи?

— А что в ней интересного? — огрызнулся Рон, на которого внезапный напор Гермионы подействовал как красная тряпка на быка. — Один дед — по отцу — министерский бухгалтер, которому только дай что бумажки поперекладывать, другой — по матери — аристократ-затворник, который мою маму чуть ли не предал афемене...

— Анафеме, — исправил его Гарри, но остался неуслышанным.

— ...А его брат — какой-то бродяга, которого никто не видел и не слышал полвека! Какая там история? Одна сплошная скука и ссоры!

— Это не скука, это твоё наследие! — настаивала Гермиона, разгорячившись. — Ты должен это знать! Это важно!

— Важно для кого? Для тебя? Можешь сама поехать и порасспрашивать их, если так интересно!

Пока они препирались, Гарри тихо усмехнулся и почесал затылок, глядя в пол.

— Ну, Кристиан Прюэтт... — пробормотал он себе под нос так тихо, что под звуки музыки его слова было не разобрать. — Всё затёр, змей...

Но его шёпот потонул в нарастающем споре.

— Одно дело — не интересоваться, и совсем другое — проявлять полное и тотальное неуважение! — горячилась Гермиона, её пышные волосы, казалось, заряжались статическим электричеством от возмущения. — Это же твоя кровь, твоя история!

— Моя история — это то, что я ем, сплю и вот уже который месяц ношу одни и те же носки, потому что мы бежим от Пожирателей! — парировал Рон, размахивая руками так, что чуть не задел вазу на столе. — Какое мне дело до какого-то старого козла, который свалил в Алабаму...

— Америка не ограничивается Алабамой, Рон! — взвизгнула Гермиона.

— Да какая разница! Может, он в Алабаме, а может, на Луне! Маме от этого не легче, и мне — тоже!

— А если он знал что-то важное? Что-то, что могло бы помочь нам сейчас?

— Что он мог знать? Лучшие рецепты жареной индейки для Дня Благодарения? Очень нам пригодится в борьбе с Тем-Кого-Чёрт-Возьми-Нельзя-Называть!

В этот момент Рон, занесший руку для очередного экспрессивного жеста, вдруг указал пальцем не в сторону Гермионы, а в сторону Гарри, который сидел, затаившись, и пытался стать невидимкой.

— И вообще, это всё из-за него! — внезапно заявил Рон с таким видом, будто только что совершил гениальное умозаключение.

Гарри, который уже мысленно выбирал, в какой угол коттеджа лучше закопаться, от неожиданности подпрыгнул на месте. Он уставился на Рона с чистым, неподдельным изумлением, широко раскрыв глаза за очками.

— Я? — прошептал он, тыча пальцем в свою грудную клетку с таким выражением лица, будто его только что обвинили в краже Луны.

— Ну да, ты! — уверенно кивнул Рон, полностью переключив на него всё своё негодование. — Если бы не твоя миссия и не твои крестражи, мы бы сейчас сидели в Хогвартсе, и я бы до скончания веков не вспоминал про этого... Игнатия!

— Игнатиуса, — автоматически поправила Гермиона, но тут же снова набросилась на Рона: — И не переводи вину! Это совершенно не связано!

В самый разгар их препирательств проигрыватель, до этого исправно воспроизводивший весёлую мелодию, вдруг издал протяжный, скрипучий звук. Игла застряла на одной ноте, которая превратилась в противный, монотонный вой, и затем аппарат с треском умолк, выпустив в воздух лёгкий запах гари.

Но никто даже не взглянул в его сторону. Потому что в этот же самый момент наверху, на лестнице, отчётливо послышался скрип. Тихий, медленный, едва уловимый.

Все трое замолкли разом, как по команде. Рон застыл с открытым ртом, Гермиона замерла с вытянутым пальцем, а Гарри так и остался сидеть с широко раскрытыми от несправедливого обвинения глазами. В коттедже воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

Женевьева проснулась.

Наверху послышались приглушённые звуки: сдавленный вздох, шарканье босых ног по полу, тихий стук — словно кто-то прислонился лбом к косяку двери. Потом раздался короткий, обрывающийся звук, похожий на попытку сдержать рыдание, и тихий шёпот, слишком тихий, чтобы разобрать слова. Казалось, там, наверху, шла настоящая борьба — борьба с паникой, с памятью, с самой собой. Ребята затаили дыхание, сердце каждого колотилось где-то в горле.

Затем послышался мягкий щелчок захлопнувшейся двери. И снова тишина. Женевьева не спустилась. Она отступила обратно в свою комнату. Трое друзей синхронно выдохнули, напряжение немного спало, сменившись тяжёлым, гнетущим чувством вины и беспомощности.

Гермиона, пытаясь вернуть хоть какую-то видимость нормальности, снова повернулась к Рону, но на этот раз её тон был не гневным, а скорее настойчиво-любопытствующим.

— Ладно, но с чего ты взял, что Игнатиуса не одобряли? Ты же сам сказал — ты о нём ничего не знаешь. Может, он был героем?

Рон, всё ещё красный от ссоры и слегка потирающий ухо после воображаемой оплеухи, фыркнул.

— Мама в детстве пару раз обмолвилась. Говорила, что её отец, Реган, бубнил, что «Игнатиус сделал неправильный выбор» и «опозорил семью». Что это значит — я не в курсе. Может, он сливки с пудинга сначала ел. Для Регана Прюэтта это могло быть страшным преступлением.

— Рон, это серьёзно! — вздохнула Гермиона.

— А я что, не серьёзно? — он развёл руками с наигранным непониманием. — Может, он гномьи носки носил. Или, не дай Мерлин, поддержал «Тоттенхэм»! После такого с любым братом поссоришься.

Он хитро подмигнул Гарри, пытаясь найти в нём поддержку своей дурацкой шуткой. Гарри лишь безнадёжно потёр лицо ладонью.

— Может, он просто стал Пожирателем, и всё встало на свои места, — с мрачной, чёрной усмешкой бросил Рон, довольный своим «остроумием».

На этот раз Гермиона не сдержалась. Она не то чтобы ударила его, но сделала резкое, раздражённое движение рукой, и её ладонь со всего размаху шлёпнула Рона по плечу.

— Ай! Ой! То есть что? Теперь нельзя шутить? — взвизгнул он, потирая ушибленное место.

— Нет, нельзя! — зашипела Гермиона. — Особенно про такое! Ты вообще понимаешь...

— Понимаю, понимаю! — перебил её Рон, уже полностью вернувшись в привычный режим препирательства. — Твоя любимая тема: «Рон, будь серьёзнее»! Может, он просто сбежал с любимой женщиной, а она оказалась магглом! Или, ещё хуже, — он драматично понизил голос, — фанатом «Монтагю Пайтон»!

— Это «Монти Пайтон»! — автоматически поправила его Гермиона, всё больше закипая. — И это не смешно!

— Мне смешно!

— Потому что у тебя чувство юмора как у тролля!

— А у тебя его вообще нет!

Гарри смотрел на них, и его первоначальное изумление постепенно сменялось привычной усталой покорностью. Он медленно поднял руки в защитном жесте, словно пытаясь остановить двух сцепившихся гиппогрифов.

— Ладно, ладно, виноват я, — пробормотал он так тихо, что его снова не было слышно. — Во всём всегда виноват я. Игнатиус сбежал в Америку, Женевьева сходит с ума наверху, а Тёмный Лорд наступает на пятки — это всё потому, что я не проявил должного уважения к семейной истории Рона. Логично.

Но его сарказм утонул в очередном витке спора о том, что смешно, а что — нет.

***

Гарри с гулким стуком уткнулся в кухонный стол. Он медленно повернул голову в сторону стены, где расположились часы.

«11:54», — мысленно констатировал он и вздохнул.

Гермиона отправилась спать, Рон, кажется, был на террасе, Билл и Флёр занимались своими делами, — Поттер не вдавался в подробности, — а вот Гарри чувствовал себя настолько отвратительно, что он даже двинуться с места не мог. Но и спать не хотелось.

Женевьева с час назад неплохо потрепала ему нервы. Она всё же вышла из комнаты — бледная, исхудавшая, мерцая возмущенными тусклыми глазами. Даже в таком состоянии Женевьева нашла силы поругаться с Гарри, что, конечно, его не удивило, но оставляло неприятный осадок.

— Упрямая! — заявил тогда он. — Я не пущу тебя никуда в таком состоянии!

— Да что ты? — прошипела Женевьева, оперевшись трясущимися от слабости и злости руками о спинку дивана. Тогда они стояли в гостиной. — Значит, вы будете рисковать жизнями, пока я буду сидеть здесь и переживать за то, что вы в любой момент можете взять и умереть? Такой у тебя план, да?

— Мой план — не допустить, чтобы ты умерла первой! — парировал Гарри, его голос сорвался на крик, эхом отозвавшийся в тихой гостиной. Он сделал шаг вперёд, сжимая кулаки, а Женевьева невольно отшатнулась, несмотря на достаточно большое расстояние между ними и, кажется, разозлилась на себя от этого. — Ты еле стоишь на ногах, Ева! Ты неделю молчала и смотрела в стену! Какой, к чёрту, Гринготтс?! Ты даже «Алохомору» прошептать не сможешь!

— А тебе обязательно нужно, чтобы я что-то шептала? Или ты уже забыл, кто вытащил тебя из того переулка, пока нас окружали грёбаные егеря? Кто отшибает заклятья быстрее, чем ты успеваешь моргнуть? Моё состояние — это не твоя забота, Поттер.

— В данный момент — ещё как моя! — он не отступал, его зелёные глаза за стёклами очков пылали. — Я отвечаю за всех! И я не позволю тебе пойти и броситься под Аваду только потому, что тебе скучно сидеть на месте!

— Скучно? — она фыркнула, и это прозвучало ужасно — сухой, безжизненный звук. — Ты называешь это скукой? Сидеть и ждать, когда тебе принесут куски твоего лучшего друга? Ждать, что в дверь постучат и скажут: «Ой, а мы вашего Рона видели, он такой симпатичный кусок мяса, размозжённый по стене Трэверсом»? — последнее слово она выплюнула с таким ядом, что её магия, неконтролируемая в её нестабильном состоянии, слегка толкнула Поттера назад.

Гарри побледнел, будто его ударили. Он отшатнулся, но ярость была сильнее.

— Это низко, — прошипел он. — И это не повод для безрассудства!

— Это единственный повод, который у меня есть! — она выпрямилась, оттолкнувшись от дивана, и её фигура, худая и хрупкая, внезапно показалась ему огромной, заполнившей всю комнату. — Я не буду здесь сидеть и вязать носки, пока вы делаете работу! Я не Гермиона, чтобы прятаться за книжками, и не Рон, чтобы вилять хвостом и соглашаться с любой твоей чушью!

За спиной Гарри кто-то резко вдохнул — Рон, стоявший на лестнице, услышал последнюю фразу. Но Гарри уже не видел никого, кроме её бледного искажённого гневом лица.

— Ах вот как? — Голос Поттера стал тише и опаснее. — Значит, мы просто развлекаемся? Ходим на глупые подвиги? Это для тебя «чушь»? Моя миссия, крестражи... всё это просто чушь собачья?!

— Для меня чушь — твоё мальчишеское упрямство! — она тоже почти не шевелила губами, слова лились шепотом, но от них стыла кровь. — Ты думаешь, что только ты один можешь всё контролировать? Нести свой крест? Ну так неси его! Но не вздумай говорить мне, что мне делать! Я не одна из твоих вещей, Поттер! Я не трофей с турнира, который можно поставить на полку и любоваться!

— Я никогда так не думал!

— Ага, конечно! — её губы искривились в гримасе, похожей на улыбку. — Ты просто хочешь, чтобы всё было по-твоему. Как всегда. Гермиона права: ты помешан на контроле. Ты просто не можешь смириться, что кто-то действует без твоего благословения!

Они стояли друг напротив друга по разные концы дивана, оба дрожа от ярости и бессилия. Воздух между ними трещал от ненависти, и в этом электрическом поле было не разобрать, где заканчивается злость и начинается страх — страх потерять друг друга.

— Я пытаюсь тебя защитить, дура ты упрямая! — выкрикнул Гарри, и в его голосе вдруг прорвалась вся накопившаяся усталость и боль.

— А я не просила тебя быть моим щитом! — крикнула она в ответ. — Я просила хоть иногда прислушиваться! Но ты либо тащишь всех за собой в ад, либо запираешь в золотой клетке! Решай уже, Гарри, кто ты на самом деле — мученик или тюремщик?

Она резко развернулась и, не глядя на него, побрела обратно на лестницу, держась за стену. Её плечи напряжённо вздрагивали. Гарри остался стоять посреди гостиной, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушая, как наверху захлопнулась дверь.

Рон медленно спустился вниз, глядя на Гарри с немым вопросом.

— Ничего, — хрипло бросил Гарри, отворачиваясь. — Всё нормально.

Но ничего не было нормальным. Если честно, Гарри даже своё существование неожиданно начал считать ненормальным, а слова Дурслей о его самой что ни на есть ненормальности вдруг въелись ему в голову, став чем-то совершенно правильным.

Когда Рон нехотя покинул гостиную, оставив Гарри одного, Поттер раздражённо метнул взгляд на проигрыватель. С него уже сняли пластинку, и ребята успели починить его заклинаниями. Это оказалось неожиданно просто, что мгновенно их успокоило. Не хватало ещё получить нагоняя от жены Билла за причинение вреда их имуществу. Потом он минут пять стоял на месте, пялясь на стоящую на месте иглу, и вскоре, наконец, ушел в кухню, где и сидел до сих пор.

Его мучали разные мысли, буквально не давали покоя измождённому воспалённому мозгу, но Гарри не был способен их отогнать. Тревога давно стала его спутником жизни — это факт. Но сейчас, особенно после ссоры с Женевьевой Робеспьер, стало ещё хуже. Гарри простонал, уткнувшись носом в тёплое дерево кухонного стола и размяк от бессилия.

«Эта девушка точно сведёт с ума всех», — подумал он и тут же мысленно проклял себя за слишком долгое бездействие, за то, что позволил довести Женевьеву до столь отвратительного состояния.

В тот день, когда Женевьева сунула ему её заколку и активировала портал без его ведома, он действительно переместился к месту, где должен был быть их новый лагерь. Но оказавшись на земле, Гарри не задумываясь аппарировал обратно в Эдинбург, нарушив её «приказ» не возвращаться за ней. К его сожалению и отчаянию, там не было никого. Никого, кроме чёртового Кристиана Прюэтта, водившего Поттера за нос почти три дня! Казалось, он специально делал всё, лишь бы Поттер не нащупал следы егерей и ту самую пожирательскую червоточину, где они все обитают — сраный Малфой-мэнор с его белокурыми павлинами.

Этот Кристиан Прюэтт точно был сумасшедшим. Сумасшедшим гением, если быть точнее. Несмотря на свою неприязнь за то, что этот полоумный чувак из Америки дурил Гарри на протяжении нескольких дней тем, что какая-то Фортуна сейчас для Волдеморта важнее, чем смерть Поттера, — причем о Фортуне он говорил не как об удаче, а как о существующем человеке, что звучало очень бредово для Гарри, — он и правда оказался великолепно владеющим магией колдуном. Он был намного круче самых популярных Пожирателей вроде той троицы Лестрейнджей или двойки Кэрроу, почему-то Гарри был отчётливо в этом уверен.

— Ты, парень, не гни палку, — цокнул языком Кристиан, глядя на кончик палочки Гарри с видом опытного воспитателя, уставшего от шалостей непослушного щенка. Это произошло тогда, когда Гарри окончательно заверил себя в том, что Прюэтт может быть Пожирателем Смерти. — Я ведь и без этой вашей волшебной штучки могу аккуратно сложить твои косточки в таком порядке, что медикам будет над чем поломать голову. Так что, будь добр, убери эту веточку от моей драгоценной гортани.

Гарри не дрогнул, но его взгляд стал ещё жёстче.

— Отвечай на вопрос, Прюэтт. Или твоя прекрасная шея познакомится с моей «веткой» поближе. Где Малфой-мэнор? Или твой хозяин велел тебя помолчать?

Кристиан громко вздохнул, закатив глаза с таким театральным отчаянием, словно ему пришлось объяснять квидич младенцу.

— О, Боже правый, опять про «хозяина». Сколько можно? Я уже устал повторять: в данный исторический момент твоя персона для Его Темнейшества — что-то между назойливой мушкой и вчерашней газетой. Неприятно, но не смертельно. У него там, — он сделал многозначительный жест рукой, словно указывая на целый мир за пределами их вонючего переулка, — разворачивается настоящий цирк с Фортуной. И, поверь, это зрелище куда занимательнее, чем охота на тебя. Там такие финты ушами проворачивают! М-м-м! Неделю назад Шотландия лишилась горы.

— Какая Фортуна? — язвительно бросил Гарри, нажимая палочкой чуть сильнее. — Пассия твоя? Говори понятнее, а то я сейчас решу, что ты просто сумасшедший, и поступлю соответственно.

— Ах, если бы всё было так просто, — почти с нежностью протянул Кристиан. — Нет, малыш, это не пассия. Это... скажем так, весьма влиятельная особа, чьё внимание сейчас целиком и полностью поглощено нашим лысым другом. И слава Мерлину за это! Потому что пока он занят попытками угадать, в какой руке она держит кинжал, у нас с тобой есть шанс не угодить в пасть к этому бегемоту.

Он помолчал, изучающе глядя на Гарри, и его тон сменился на чуть более серьёзный, хотя снисходительная усмешка не покидала его лица.

— И, если уж на то пошло, у него есть весьма... харизматичная помощница. Одна белокурая нимфочка, которая мастерски создаёт видимость бурной деятельности, пока на самом деле водит его за нос... или то, что от него осталось. Ты бы её видел, — Кристиан присвистнул, — настоящий художник по части дезинформации и тактического саботажа. Так что расслабься, твоя голова пока что не в топе списка покупок.

Гарри фыркнул, но в его позе появилось лёгкое замешательство. Он ничего не понимал про какую-то Фортуну и нимфочку, но уверенность Кристиана была пугающе убедительной.

— А почему я должен тебе верить? Ты три дня водил меня кругами, пока они пытали мою подругу! Я даже не знаю, жива она или нет!

— Потому что, дорогой мальчик мой, — Кристиан наклонился вперёд, рискуя проткнуть себе горло, и понизил голос до конспиративного шёпота, полного ядовитого сарказма, — если бы я действительно работал на Него, ты бы уже трепыхался у его ног без штанов и с идиотской улыбкой на лице, а не стоял бы здесь, в самом грязном переулке Эдинбурга, и не слушал мои душеспасительные беседы. Я пытаюсь — ценой невероятного напряжения сил и терпения — вести себя по-отечески. Представь, что я твой внезапно объявившийся крестный, который пытается уберечь тебя от твоей же геройской, но чертовски глупой гибели. Так что сделай одолжение, перестань быть таким... гриффиндорским идиотом и начни хоть немного думать.

Гарри замер. Ярость в нём боролась с холодным, пронзительным страхом, который сеяли слова этого человека. Он ненавидел его, ненавидел его тон, его загадки, его уверенность. Но...

— Эта «Фортуна»... и та нимфочка... они что, на нашей стороне? — выдохнул он, наконец, чуть опуская палочку.

Кристиан расцвёл улыбкой, полной облегчения и нового приступа сарказма.

— Ну наконец-то! В его голове что-то зашевелилось! Нет, малыш, они не на «стороне». У них свои игры. Просто твоё выживание, пока что, входит в их планы. И моё задание — проследить, чтобы ты не вздумал в эти планы вмешиваться своей благородной дурью. Так что — продолжим нашу увлекательную прогулку? Или ты всё-таки предпочтёшь геройски сдохнуть здесь и сейчас? Выбор за тобой. Но, пожалуйста, решай быстрее, а то у меня там свидание с одной милой бутылочкой виски и лещом от возлюбленной сестры, и я не хочу опаздывать.

Именно после этого Гарри, ровно в тот же день, всё же вернулся к месту, где должен был быть лагерь... и получил за своё отсутствие сполна. Не успел Гарри и слова в своё оправдание сказать, как на него накинулось два разъярённых гриффиндорца. Там же они и разругались, угодив в лапы Пожирателям за упоминание имени Его Темнейшества.

Поместье Малфоев ввело Гарри в настоящий раздрай. Не сказать, что до этого у него был порядок с головой и пониманием происходящего, но после «посещения» пожирательской червоточины Гарри умудрился потерять нить того, что вообще происходит и по какому поводу, как говорится, праздник. А всё это произошло из-за встречи с так называемым Первым Кругом — самыми влиятельными и преданными членами пожирательского кружка. Почему они «преданными» считались среди публики Ордена, было ясно: эти люди находились с Волдемортом уже продолжительное время и были, вроде как, с самого-самого начала его политической деятельности. Однако вера Гарри в то, что они преданы Волдеморту за время, проведённое в поместье, слегонца подтаяла.

Точный список членов Первого Круга, конечно, никто не знает, но уж о том, что заветная троица из Брендиса Лестрейнджа, Фиакра Эйвери и Аневрина Розье точно являются ими ясно было всегда и всем. И вот кого-кого, так их подозревать в нелояльности к Волдеморту было... как минимум странным. Когда Гарри впервые задумался о такой возможности, в его голове возник диссонанс: ну разве такое возможно? Конечно, Брендиса Лестрейнджа Гарри подозревал в этом меньше всего. Это получалось у него само собой. Фиакр Эйвери показался ему слегка нейтральным, словно, если ему предоставят выбор поинтереснее его безносого друга, то он выбрал бы то, что принесёт ему больше выгоды — прямо как настоящий слизеринец. Но, кажется, ему угодить очень сложно. А вот Розье...

Тот взгляд, который Гарри поймал в поместье Малфоев, когда они с Добби исчезали, не вязался ни с каким Пожирателем, которого он когда-либо видел. Это не была ярость Беллатрисы, не туповатое недоумение Гойла-старшего, не холодная злоба Снейпа. В глазах Аневрина Розье, в тот краткий миг, пока портал ещё не схватил их, Гарри увидел нечто совершенно иное: острую, живую любознательность. И... Одобрение? Нет, это звучало слишком громко. Скорее, молчаливое, почти профессиональное признание хорошо выполненного манёвра. Как будто Гарри и его друзья были не врагами, сбегающими с его глаз, а интересными шахматистами, сделавшими неожиданный и элегантный ход.

И этот диссонанс грыз Гарри теперь, в тишине кухни, куда сильнее, чем любое открытое противостояние.

Он попытался представить его, этого человека, о котором Флёр рассказывала с таким знанием дела. Не Пожирателя в маске, а того, кем он был раньше. Ученого. Историка. Того, кого отмыла от клейма семьи Гриндевальда сама Жизель Робер. Гарри вдруг с поразительной ясностью увидел его не в гостиной Малфоев, а в тихой библиотеке, заваленной старыми фолиантами. Увидел его вежливую, чуть ироничную улыбку, услышал спокойный, глубокий голос, рассуждающий о магии языка, а не о том, как лучше пытать магглорожденных.

И этот мысленный образ не хотел совмещаться с реальностью. Как такой человек мог служить Волдеморту? Не просто служить — быть его советником, одним из первых, самых доверенных? Это было всё равно что представить, будто сам Дамблдор вдруг переметнулся на сторону Тёмного Лорда. Логика отказывалась работать.

Может, это была маскировка? Исключительно глубокая и продуманная? Но тогда зачем тот взгляд? Зачем это почти незаметное, мгновенное снятие маски в самый неподходящий для этого момент? Нет, в этом был какой-то иной расчёт. Какая-то своя игра.

Гарри снова мысленно вернулся к тому, что говорил Кристиан Прюэтт про какую-то Фортуну, про белокурую нимфочку, которая водит Волдеморта за нос. И теперь, складывая пазл, он с удивлением ловил себя на мысли: а что, если Розье часть этого? Часть какого-то параллельного заговора внутри самого лагеря Пожирателей? Не против Волдеморта, нет — это казалось немыслимым. Но... где-то рядом. Использующая его силу и его безумие для каких-то своих, абсолютно непонятных Гарри целей.

Возможно, Розье видел в Волдеморте не бога, а инструмент. Орудие для достижения чего-то, что было важно лично ему. Для мести? Для восстановления какой-то своей исторической справедливости? Или... или для чего-то, что связано с пропавшей Жизель? Ведь именно Розье был её другом. Единственным, кого она ввела в высшее общество. Что, если её исчезновение — дело рук не только Волдеморта? Или дело рук Волдеморта, но Розье знает об этом и все эти годы вынашивал план мести, играя в преданного слугу?

Голова шла кругом. Это были опасные, почти еретические мысли. Они не помогали найти крестражи, они только запутывали и без того сложную картину. Но отогнать их Гарри не мог. Потому что если Аневрин Розье был не тем, кем казался, то это меняло всё. Это значило, что у врага есть трещины. Что в самом сердце его цитадели сидит кто-то, чьи интересы могут и не совпадать с интересами хозяина. И этот кто-то — умный, влиятельный и обладающий какой-то своей, тайной правдой.

Мысль о том, что Гарри это показалось, конечно, проскальзывала. Его мозг уже давно был воспалён бредовыми мыслями, поэтому и это можно было бы оправдать его больной фантазией. Но было кое-что посерьёзнее, чем мимолётно пойманный взгляд Аневрина Розье.

Жизель, мать её, Робер. Точная копия Женевьевы Робеспьер. Точная настолько, что у Жизель даже точно такой же шрам на ладони! Да, отличия между ними были: у Жизель были волосы короче и светлее, а глаза менее зелёные, больше напоминающие нечто между зелёным и жёлтым, кожа белее, напоминала фарфор, а одежда изысканная и элегантная. Но если бы не этот шрам, Гарри бы точно отнес Жизель Робер к какой-нибудь её родственнице и не сильно морочил себе голову. Ровно так он и делал. Пока Женевьева не вырвала себе кусок мяса из ладони крестражем-медальоном и на её ладони не появился этот шрам.

Шрам. Этот проклятый шрам на её ладони, оставленный медальоном, — точная копия того, что он видел у Жизель Робер в том самом, предоставленном Дамблдором на блюдечке воспоминании. Совпадение? Гарри всегда ненавидел совпадения. Они были удобны для глупцов, но он-то знал, что мир строится на причине и следствии, даже магический.

Он зажмурился, пытаясь вызвать в памяти тот мимолётный образ: комната, молодой Реддл, изящная блондинка в изысканных одеждах, которой, видимо, воспоминание и принадлежало, молодой Реган Прюэтт, его можно было бы назвать копией Рона, если бы не строгость и явная дороговизна костюма, более осознанный взгляд и трость в руке, которая, если честно, дисгармонировала с его юным внешним видом — юноше было на вид лет семнадцать, а у него трость в руке! — и она — Жизель. Холодная, отстранённая, с идеальной причёской и безупречным костюмом. И её рука, лежащая на крышке рояля... на левой ладони — две тонкие белые линии, шрам, форма которого врезалась ему в память. Тот самый шрам, что теперь был у Женевьевы.

А её музыка... Боже, да как он мог быть таким слепым! Женевьева до всего этого кошмара с крестражами не выпускала из рук ноты. Её пальцы сами собой выбивали сложные пассажи на любой ровной поверхности, а в общей гостиной Гриффиндора она могла часами играть на расстроенном пианино что-то мрачное и прекрасное, от чего замирало сердце. Она обожала театр, но не этот, не британский, высмеивая его за провинциальность, а тот, континентальный — немецкий, французский. Именно оттуда, из послевоенной Европы, откуда пришла и Жизель.

И самое главное — имя. Ив.

Это прозвучало в том воспоминании, он слышал это собственными ушами, но тогда не придал значения! Молодой, язвительный Реган Прюэтт, обращаясь к Жизель, когда Реддл покинул комнату, бросил с насмешкой: «Ну что, Ив, опять твой мальчик-гений строит из себя Наполеона?»

«Ив» — сокращение от Женевьевы на французский манер. Непривычное, потому что до этого приелось совсем другое сокращение, появление которого сама Женевьева считала глупостью материнского инфантилизма. И теперь французское, оно висело у него в ушах всё это время, неприкаянное и неопознанное, и только сейчас обрело чудовищный, оглушительный смысл.

Обрывки мыслей, как осколки зеркала, вдруг сложились в единую, пугающую картину: «Это не реинкарнация. Нет, это что-то другое. Что-то более прямое, более безумное. И если Жизель и Женевьева — один и тот же человек... то это значит, что Женевьева каким-то образом попадёт в прошлое. Не родится заново, а физически переместится. Из будущего — в сороковые годы. И останется там. Станет той самой Жизель Робер. Но как? Маховики времени не способны на такую нагрузку!» Его мозг, воспалённый усталостью и болью, отчаянно сопротивлялся, пытаясь найти логику в этом хаосе. Мысли понеслись вихрем, сшибая друг друга, выстраиваясь в чудовищную, невозможную картину, которую до конца понимал только он сам, а друзья, в моменты, когда он рассуждал подобным образом, совсем не могли прийти к тем же мыслям, что и он сам.

Он всегда считал, что Волдеморт хочет его смерти. Все ему это твердили. Это было аксиомой, фундаментом всего, что происходило последние семнадцать лет. Но ведь это никогда не было похоже на правду. Волдеморт, величайший тёмный маг века, мог убить его в младенчестве — но не смог. Мог убить на кладбище — но их палочки соединились, и он лишь забрал его кровь, а не жизнь. Он мог устроить на него настоящую охоту сразу после воскрешения, стереть в порошок — но вместо этого его Пожиратели лишь изображали активность, а сам он... занимался чем-то другим. Чем-то, что Кристиан Прюэтт назвал «цирком с Фортуной». Цирк. Не охота, не война. Цирк.

«И этот цирк был важнее, чем смерть Гарри Поттера?»

Вспышки ярости Тёмного Лорда, его неудачи, его странная, почти театральная неспособность его убить — все эти годы Гарри видел в этом свою собственную силу, силу материнской жертвы, волю судьбы. А что, если это была не его история? Что, если всё это время — с самого начала, с того момента, как Том Реддл услышал пророчество, — он был всего лишь... отвлекающим манёвром? Шумом? Неудобной, но второстепенной проблемой на фоне кого-то другого?

«Другого...» — осознал он, вновь и вновь вспоминая слова Кристиана об этой Фортуне. «Фортуна, Фортуна, Фортуна...»

Он зажмурился.

«Кто эта Фортуна?» — этот вопрос Гарри задавал уже давно и даже успел неплохо присесть на уши Кристиану, пытаясь выведать у него детали. Но ничего, кроме того, что это очень сильная женщина, недавно сбежавшая из недр Капитолия и повергшая магический Рим и Ватикан в Адское Пламя, он не узнал. То, что она точно бандитка-черномаг, Гарри определил сразу же после того, как Кристиан заявил о связи женщины с Волдемортом. Оно и понятно: кто ещё будет связываться с этим полузмеем дегенератом?

Кристиан говорил о ней с таким пиететом... со смесью страха и восхищения, с каким обычно говорят о силах природы — урагане или извергающемся вулкане. Его слова о ней звучали как безумная сказка, но Кристиан, при всей его театральности и сарказме, не казался лжецом.

Гарри поднял голову и уставился на стену перед собой, но видел не побелку и деревянные балки коттеджа Билла. Он видел то самое воспоминание: лето сорок пятого, комната, молодой Реддл, Реган Прюэтт, Элизабет Маккиннон... и она. Жизель. Ив. Её пронзительный, холодный взгляд, в котором уже тогда читалась трагедия. И её рука на рояле со шрамом-предзнаменованием.

И тогда его осенило. Это было не просто совпадение. Это было, чёрт возьми, предупреждение! Послание из прошлого, брошенное ему через толщу лет самим Дамблдором, который, конечно, всё знал или догадывался. Дамблдор, который показывал ему это воспоминание «случайно». Дамблдор, который всегда смотрел на Женевьеву с каким-то особым, печальным вниманием.

Всё было связано. Всё это было деталями одного пазла, одной чудовищной картины, которую ему предстояло собрать.

И самый главный вопрос, который жёг ему изнутри, был даже не «как?». Не «почему?».

А «когда?».

Когда это произойдёт? Когда она исчезнет из его жизни, чтобы войти в историю?

Он сглотнул комок в горле, внезапно ощутив леденящий, мерзкий, почти трупный холод одиночества. Он сидел в тихом, безопасном доме, окружённый друзьями, а чувствовал себя так, будто уже остался один на краю пропасти, в которую вот-вот должна была сорваться она. И он был бессилен это остановить.

Гарри с размаху дал себе пощёчину. На пару мгновений это его отрезвило, и его голову вновь посетила мысль что он просто параноик, однако тут же на него нахлынула оглушающая волна. Ему сразу же показалось, что воздуха на кухне мало, он вскочил, с грохотом роняя стул, и метнулся к окну, за которым давно уже было светло. По пути он ударился виском об угол стены и, схватившись за ушибленное место, он распахнул окна.

Прохладный воздух проник во влажные от пота волосы. И на некоторое время в голове Мальчика-Который-Выжил поселилась пустота. Он оглядывал безжизненным взглядом горизонт, изредка вспоминая моргать и дышать.

В конце концов он оторвался от подоконника и с удивлением покосился на поваленный на пол стул, словно это не он его с грохотом недавно уронил. Поставив его на место, он запустил руку в волосы и двинулся в гостиную, где его взгляд нехотя зацепился за треклятый бархатный конверт с пластинкой. В Британии мало кто слушает пластинки, даже если они магические. Это, скорее, континентальные веяния, которые на островах принимали нехотя, как что-то, чем забавлялась молодёжь. А тут пластинка ещё и пятидесятых годов!

Гарри не сдержался и подхватил конверт, вытащил диск и, чуть не поломав вновь проигрыватель, установил пластинку. Не глядя он ткнул иглой куда-то в середину и взмахнул палочкой — мелодия заиграла вместе с неожиданно приятным женским голосом. Видимо, это была уже примерно половина песни. Гарри, прищурившись, заглянул в конверт, вытаскивая из него карточку с трэк-листом, как это назвала бы Женевьева — а она поистине фанатка маггловской музыки, несмотря на своё аристократическое положение, которым она втихаря, — а Гарри был уверен в этом, — пользовалась.

Песен в листе было немного, и определить нужную не составило труда, когда девушка начала петь строчку «О, рыцарь, дорогой мой» — песня буквально так и называлась. А рядом с названием в скобках было приписано имя самой певицы и, видимо, актрисы того времени — Розалин Вольпе.

Песня казалась абсолютно незнакомой. Гарри расслабился, облокотившись на подлокотник дивана, и совершенно пустым взглядом уставился на проигрыватель, лишь вслушиваясь в голос Розалин, что был подобен русалке-сирене.

Но вдруг начались слишком знакомые строчки.

Так протяни же кубок золочёный. Ложь Пусть обжигает губы сладким ядом.

— Испью забвенья, но не извлечёшь той правды, что сверкает за оградой... — шокированно прошептал Гарри, словно знал текст именно этой части песни наизусть, пока Розалин Вольпе вытягивала ноты. Ведь именно эти строчки Женевьева сочинила на курсе пятом смеха ради, чтобы выпендриться перед Лавандой Браун. А потом Рон всё цитировал её, забавно играя роль какого-нибудь петуха, а Лаванда всё время пыталась доказать, что точно где-то это слышала.

И даже в хмеле гулом наземь ляжет рожь, И клинки твои у ног моих заржавых.Не скрыться мне от их неумолимого укора — Такой уж жребий выпал мне, сеньор, мой дорогой...

Но, может быть, Женевьева только притворилась, что сочинила всё сама?..

— Ah, «О, рыцарь, дорогой мой»... — неожиданно прошептала Флёр, оказавшаяся рядом. Гарри дёрнулся. — Très dramatique, не правда ли? Розалин Вольпе пела это с такой страстью... Говорят, сама Жизель лично репетировала с ней каждую фразу.

Она посмотрела на Гарри, который всё ещё не мог вымолвить ни слова.

— Ты выглядишь так, будто видел привидение, — заметила она, и в её тоне не было насмешки, лишь лёгкое любопытство.

Гарри ничего не сказал.

***

Великобритания, Гринготтс

1 мая, 1998 год

За длинным прилавком сидели на высоких табуретках гоблины, обслуживая ранних посетителей. Гермиона, Рон, Женевьева и Трэверс направились к старому гоблину, который был занят тем, что рассматривал толстую золотую монету, вставив в глаз увеличительное стекло. Гермиона притворилась, что объясняет Рону различные детали, и пропустила Трэверса вперёд.

Гоблин отбросил монету и сказал в пространство: «Лепрекон!» — после чего поздоровался с Трэверсом. Тот вручил ему крошечный золотой ключик. Гоблин осмотрел ключик и вернул его владельцу.

Гермиона шагнула к прилавку.

— Мадам Лестрейндж! — изумился гоблин. — Надо же! Чем могу служить?

— Я хочу посетить свой сейф, — сказала Гермиона.

Старый гоблин отшатнулся. Женевьева огляделась, стараясь выглядеть подобающе нужной легенде. Её глаза зацепились за мантией Трэверса, но мало того что он задержался у прилавка, прислушиваясь к их разговору, ещё и другие гоблины отвлеклись от работы и таращились на Гермиону. Самым краем своего поля зрения Женевьева заметила полы тёмно-синей мантии и чёрную трость, которые медленно, почти плывя, тоже двигались в их сторону.

— Чем вы можете подтвердить свою личность?

— Подтвердить?! У меня никогда раньше не требовали подтвердить личность!

— Достаточно будет предъявить волшебную палочку, сударыня, — сказал гоблин и протянул чуть дрожащую руку.

Ладони Женевьевы задрожали от хлынувших в её голову мыслей. Она неловко сунула их в карманы безразмерной мантии, надеясь, что никто ничего не заметил, а сама всматривалась в пустоту позади Гермионы в личине Беллатрисы, туда, где должен был находиться Гарри с Крюкохватом на спине.

Гоблин взял палочку Беллатрисы, внимательно осмотрел и произнёс:

— Ага, у вас новая волшебная палочка, мадам Лестрейндж!

— Что? — удивилась Гермиона. — Нет-нет, это моя...

— Новая палочка? — Трэверс подошёл ближе. Другие гоблины продолжали наблюдать. — Как же это? У какого мастера вы её заказывали? — он вдруг оказался совсем рядом с Гермионой, и Женевьева напряглась, наблюдая, как его мерзкие глазки пробегаются по палочке. — Ах да, вижу... Очень красивая. И хорошо работает? Я всегда замечал, что новую волшебную палочку требуется для начала объездить, а вы как считаете?

Гермиона совершенно растерялась от всех этих странностей, но, к счастью, промолчала.

— Ах, мадам Лестрейндж! — неожиданно окликнул приятный мелодичный мужской голос, заставив Гермиону дёрнуться и обернуться. Женевьева медленно, с опаской, повернулась в источник нового шума и стиснула челюсти, уставившись на женщину, сопровождающую мужчину лет сорока-пятидесяти в оливковой мантии.

Вот кого Женевьева не хотела видеть здесь, так это её.

— Дорогой Трэверс, — её голос был тихим, но прорезал гул зала, как лезвие. — Неужели ты докучаешь мадам Лестрейндж своими дурацкими расспросами о палочках, когда у неё, несомненно, есть куда более важные дела?

Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Гермионе, и Женевьеве показалось, что в его глубине мелькнуло что-то острое, словно она всё видит насквозь. Она была похожа на лесную нимфу, которую против воли облачили в траурные одежды и заставили забыть о дикой природе. Её светлые волосы были затянуты в идеально гладкий низкий хвост, не оставлявший ни единой выбившейся пряди. Это и тёмная, строгая мантия придавали её красоте опасный, почти хищный оттенок. Трэверс, застигнутый врасплох, заёрзал.

— Леди Робеспьер! Я просто... проявил любопытство...

— Излишнее любопытство — дурной тон, — парировала она, и её тонкие губы сложились в подобие улыбки, которая не достигла глаз.

Пока Женевьева, Рон и Гермиона в открытую (или почти) пялились на Дафну, и Женевьева мимолётно раздумывала о том, почему её назвали «Робеспьер», а не «Григорьева», Гарри под Мантией, скрипя зубами, оглядывал всю троицу, а не дуэт, как могло показаться изначально: Дафну, мужчину в оливковой мантии — тёмного мага Аневрина Розье, и, чёрт возьми, выглядящего слишком самоуверенно и спокойно Кристиана Прюэтта. Если Дафна сопровождала Розье, то Кристиан, видимо, сопровождал Дафну. И это всё Поттеру совершенно не нравилось.

Аневрин Розье сделал ещё один неспешный шаг вперёд. Его движение было обманчиво плавным, как у хищника, уверенного в своей силе до того, что ему нет нужды спешить. Его каре-зёленые глаза, холодные и оценивающие, уперлись в Гермиону.

— Беллатриса, — произнёс Розье. Его голос был тихим, бархатным, но он резал слух, как сталь по шёлку. — Кажется, в последний раз мы общались в несколько... менее публичной обстановке. По поводу одной опрометчивой инициативы, касающейся членов почтенных семей.

Гермиона замерла. Её ум лихорадочно работал. Она не знала контекста, но каждой клеткой чувствовала исходящую от этого неизвестного ей человека опасность.

— Если ты имеешь в виду тот досадный инцидент, — парировала она, стараясь вложить в голос надменное пренебрежение, — то он был исчерпан. Я действовала во благо Повелителя.

— Во благо? — Розье мягко усмехнулся. — Странное определение для самоуправства, которое едва не лишило нас ценного источника информации. Надеюсь, вы усвоили тот урок и теперь проявляете куда больше осмотрительности.

В этот момент тихий, мелодичный смех нарушил напряжённую паузу. Это смеялся Кристиан Прюэтт, удобно облокотившись на стойку и наблюдая за сценой, как за представлением в театре.

— Осмотрительность и Беллатриса, — произнёс он с притворным вздохом, играя краем своей чёрной трости. Он был в непривычном для себя амплуа тёмного мага-аристократа. Женевьева только сейчас его заметила и, когда вспомнила где она могла его видеть, замерла, вперившись взглядом в почти не изменившегося «клоуна», коим Женевьева окрестила его ещё в 1995 году. — Слово «непредсказуемость» и наша нежная подруга как-то больше сочетаются, не находите? Хотя кто я такой, чтобы судить? Мой Господин пока что ценит и то, и другое. Пока что.

Его слова висели в воздухе лёгкой, но отчётливой угрозой. Тогда вмешалась Дафна. Она не сделала ни шага, просто провела ледяным взглядом по Трэверсу, заставив его отпрянуть, а затем обратилась к Розье. Ее голос был тихим, но абсолютно ясным.

— Мистер Розье, дорогой друг, не кажется ли вам, что мы отвлекаем мадам Лестрейндж от её важных дел? — Она повернула голову к Гермионе, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, колющее. — Отец не любит, когда его распоряжения задерживаются из-за... ваших внутрисемейных недоразумений. Особенно тех, что уже были исчерпаны.

Она намеренно употребила то же слово — «исчерпаны» — что и Гермиона, но в её устах оно прозвучало как приговор. Она знала. Она знала, о чём они говорят, и давала понять, что эта тема закрыта только потому, что так решили они, а не потому, что Беллатриса была права.

Розье медленно кивнул, не сводя глаз с Гермионы.

— Ты, как всегда, права, моя дорогая. Разумеется. — Он снова посмотрел на «Беллатрису». — Ваше рвение, мадам, впечатляет. Просто помните о границах. Границах, установленных не мной, а моим милым повелительным другом. Надеюсь, в этот раз ваше посещение банка будет более продуктивным.

Гермиона, едва сдерживая дрожь, кивнула и резко повернулась к гоблину.

— Мой сейф. Немедленно. — Её голос сорвался на визгливую ноту, что было вполне в духе настоящей Беллатрисы, доведённой до предела.

Кристиан тихо хихикнул, проводя пальцами по рукоятке трости.

— Увлекательнейшее утро. Прямо как дома, в Луизиане. Только с привкусом трагедии вместо джаза.

Никто не удостоил его ответом. Дафна уже отошла, её тёмная мантия плыла за ней в сторону выхода — видимо, всё, что ей было нужно, она в банке получила. Розье ещё секунду постоял, его взгляд скользнул по бледному лицу Женевьевы, скрытым за трансфигурациями, а затем медленно, не спеша, он развернулся и пошёл прочь, следом за Дафной и Кристианом, что-то нашёптывающим той на ухо, оставив за собой ледяную тишину.

Старый гоблин за прилавком хлопнул в ладоши, и появился другой гоблин, помладше.

— Мне понадобятся Звякалки, — сказал старший гоблин.

Молодой умчался и через минуту прибежал обратно с кожаным мешком, в котором лязгало что-то металлическое. Он передал мешок старшему.

— Хорошо, хорошо! Следуйте за мной, мадам Лестрейндж!

Старый гоблин спрыгнул с табуретки, и его стало не видно за прилавком.

— Я провожу вас к вашему сейфу.

Он показался сбоку прилавка и бодро потрусил к ним, гремя мешком. Трэверс стоял неподвижно, разинув рот. Рон озадаченно смотрел на него, привлекая тем самым общее внимание.

— Погодите... Богрод!

Ещё один гоблин выскочил из-за прилавка.

— У нас инструкции, — проговорил он, кланяясь Гермионе. — Простите, мадам Лестрейндж, но нам даны особые указания насчёт сейфа Лестрейнджей.

Он что-то тревожно зашептал на ухо Богроду, но старый гоблин, связанный заклятием Империус, только отмахнулся.

— Я знаю об особых указаниях. Мадам Лестрейндж желает посетить свой сейф. Старинное семейство... Давние клиенты... Сюда, пожалуйста...

Не успел Гарри что-то осознать, как позади, возле соседних прилавков, раздался громкий визг.

— Это она! Схватить её!

Гермиона дёрнулась, тут же обернувшись, но вместо ожидаемого наставления десятков палочек на неё, она увидела, как десятки Пожирателей мчатся на одинокий дуэт, склонившийся над... трупом Трэверса. Трэверса, ещё недавно стоявшего около них живым! Когда? Когда успели?!

Гарри, в отличие от Гермионы, Рона и Женевьевы, для которых вид на дуэт уже был скрыт за спинами, ещё мог их видеть. Седой мужчина, высокий и прямой как штык, лет пятидесяти, с аккуратной бородкой с рыжими прожилками, глядевший на хаос вокруг с ледяной, непоколебимой серьёзностью, был облачён в безупречный тёмно-синий костюм, наполовину скрытый за традиционной британской мантией, того же глубокого дорогого цвета. Он увидел, как мужчина замахивается своей чёрной тростью почти как волшебной палочкой, и часть Пожирателей отлетает в противоположную от них сторону, в то время как женщина в мантии ослепительной белизны, сотканной словно из лунного света и тумана, с глубоким, нависающим треугольным капюшоном, отороченным мерцающей нитью, из-под которого выбивались лишь пряди волос цвета расплавленного золота, склонялась над лицом убитого Трэверса. Капюшон скрывал её лицо, но в его глубине чудилось что-то древнее, чем сама ночь, а на его спадающих складках, казалось, мерцали крошечные, едва уловимые символы — колесо, нить, рог изобилия. Женщина вдруг подняла руку в такой же белоснежной перчатке, тонкой как паутина, усеянной кольцами и браслетами с инкрустацией из камней, похожих на застывшие слезы или звёздную пыль, почему-то напоминающими Гарри Рим, хотя он в нём никогда не был, и видел только на картинках. Седо-рыжий мужчина мгновенно опустил трость, всем своим видом — сжатыми челюстями, напряжённой спиной — излучая готовность снова броситься в бой, но позволив Пожирателям окончательно скрыть их с глаз Гарри.

— Ах, судьба, — только успел услышать Гарри её голос, знакомый, лёгкий как шорох листьев, но прорезавший визг Пожирателей, схвативших её по обе руки, когда её оттянули от Трэверса. Из-под глубокого капюшона выпали длинные волосы, точь-в-точь чистое золото, рассыпавшись по белоснежной ткани. — Жестокое предначертание...

Старый гоблин Богрод, не обращая внимания на начавшийся позади хаос — крики Пожирателей, звон разбивающегося стекла и щелчки проклятий, — лишь раздражённо цокнул языком.

— Вечно эти волшебники со своими разборками мешают рабочему процессу, — пробурчал он себе под нос и решительно тронулся в путь, громко позванивая мешком с Звякалками. — Пожалуйте за мной, мадам Лестрейндж! И побыстрее! У меня обеденный перерыв скоро.

Гермиона, бледная как полотно, метнула взгляд на Рона и Женевьеву. Там, у входа, уже полыхало заклятиями всех цветов радуги. Седой незнакомец и женщина в белом, казалось, не сражались, а холодно и методично расчищали пространство вокруг себя, отбрасывая атакующих чёрных фигур волнами невидимой силы. Кристиан Прюэтт, стоявший чуть в стороне, с циничным интересом наблюдал за происходящим, помахивая тростью, словно дирижируя невидимым оркестром хаоса.

— Двигайтесь, — прошипела Женевьева, грубо подтолкнув Гермиону в спину, пытаясь вжиться в роль запуганной и услужливой иностранки. Её глаза были по-прежнему пусты, но в них затеплился холодный, ястребиный огонёк выживания.

Они ринулись вслед за гоблином, проходя через ряд арочных проходов, оставляя позади грохот битвы. Гарри, невидимый под Мантией, шёл прямо за ними, его дыхание было частым и прерывистым. Образ женщины в белом — «Фортуны» — жёг ему сетчатку. «Жестокое предначертание». Эти слова эхом отдавались в его черепе.

Богрод привёл их к одному из многочисленных проходов, где в ряд стояли низкие, похожие на гробницы, тележки на рельсах. Воздух здесь пах озоном, маслом и холодным камнем. Как только дверь за ними захлопнулась, отсекая звуки бойни, Гарри сбросил Мантию-невидимку. Его лицо было залито потом, волосы взъерошены.

— Дело плохо, они нас раскусили! — выдохнул он, его взгляд метнулся к заворожённо стоящему гоблину.

Крюкохват спрыгнул у него со спины. Богрод не проявил ни малейшего удивления от внезапного появления Гарри Поттера. Он просто стоял, уставившись в пустоту.

— Он под заклятием Империус, — поспешно объяснил Гарри Рону и Гермионе, которые смотрели на гоблина с нарастающим ужасом. — Не знаю только, достаточно ли прочно я его заколдовал...

В памяти Гарри промелькнуло другое воспоминание: кричащее, искажённое яростью лицо настоящей Беллатрисы Лестрейндж в Министерстве: «Ты должен по-настоящему хотеть, чтобы они подействовали, Поттер!»

Рон, бледный и растерянный, вытер ладонью лоб.

— Что будем делать? Удираем, пока ещё можно?

— Если ещё можно, — мрачно парировал Гарри, прислушиваясь. За дверью был лишь гул, но что он скрывал — неизвестно.

Гермиона оглянулась; никто не знал, что сейчас происходит за дверью, в главном зале.

— Раз уж мы здесь, идём дальше, — решил Гарри.

— Хорошо! — сказал Крюкохват. — Значит, так, нам нужен Богрод, чтобы управлять тележкой, — у меня уже нет на это полномочий. А волшебнику места не хватит.

Старый гоблин свистнул, и тут же из темноты, громыхая по рельсам, подкатила тележка. Все забрались в неё — Богрод впереди с Крюкохватом, Гарри, Рон, Женевьева и Гермиона втиснулись сзади. Гарри почудилось, что сквозь толстую дверь доносятся приглушённые крики.

Тележка дёрнулась и с треском рванула вперёд, мгновенно набирая безумную скорость. Ветер свистел в ушах, заставляя глаза слезиться. Рона резко прижало к спинке сиденья.

— Я готов поклясться, что рядом с той женщиной был мой дед, Гарри! — закричал он, перекрывая вой ветра и скрежет колёс. Его голос сорвался на визг. — Реган! С тростью! Это был он!

Гермиона, вцепившаяся в борт так, что её пальцы побелели, резко повернулась к нему. Её гримаса Беллатрисы исказилась от возмущения и неверия.

— Рон, не неси чепухи! Твой дед — затворник! Он бы не стал появляться в Гринготтсе с сестрой Евы! Ты мог перепутать из-за паники!

— Я не перепутал! — упёрся Рон, его уши покраснели даже сквозь чары. Вагонетка влетела в очередной вираж, и его плечо с силой ткнулось в плечо Женевьевы. Та даже не вздрогнула, уставившись в чёрную пропасть перед собой пустым, невидящим взглядом. — Я видел его всего несколько раз, но забыть это лицо невозможно! Он смотрел на всё это так, будто мух давил!

— Может, это просто похожий человек! — настаивала Гермиона, но в её голосе уже прокрадывались нотки сомнения и страха. Любая нестыковка, любой намёк на то, что их план известен, мог означать смерть.

— В Гринготтсе нет просто «похожих людей»! — парировал Рон. — Там только те, кто должен там быть! И он там был!

Внезапно вагонетку жутко тряхнуло на стыке рельсов. Женевьева качнулась вперед, и Гарри, сидевший напротив, инстинктивно рванулся, чтобы её поймать, но лишь грубо схватил её за запястье.

— Проснись! Держись крепче! — рявкнул он, его собственный голос был хриплым от напряжения, и в нём не было ни капли утешения, только ярость и приказ. Его пальцы впились в её руку так, что даже сквозь ткань мантии должно было быть больно.

Женевьева медленно, будто сквозь сон, перевела на него взгляд. Кажется, она даже не поняла, кто к ней прикоснулся и зачем. Её глаза были стеклянными, отчуждёнными. Но она резко дёрнула руку, отпрянула и вцепилась в борт вагонетки, её костяшки тоже побелели. Кажется, этот грубый контакт на секунду вернул её в реальность.

— Гарри, ты же видел? — обратился к нему Рон, ища поддержки. — Того мужчину! Высокого, с тростью! Ты же должен был его заметить!

— Я видел, — глухо прорычал он. Вагонетка с воем нырнула вниз, и его слова едва не утонули в грохоте. — И если это действительно твой дед... то это меняет всё. Это значит, что он не просто затворник. Это значит, что он... вовлечён.

— Вовлечён во что? — почти взвизгнула Гермиона. — В дела Пожирателей? Но он же всегда презирал Тёмного Лорда! Ты же говорил, что твоя мама...

— Мама могла ничего не знать! — перебил её Рон с неожиданной для него самого горечью. — Он же отрёкся от неё! От всех нас! Кто знает, чем он на самом деле занимался все эти годы!

Гарри закрыл глаза. В его голове всё крутились образы: Жизель Робер, Реган Прюэтт летом 45-го, Аневрин Розье, этот таинственный седой мужчина... и Волдеморт, который почему-то был занят не им, а кем-то другим. Цирком с Фортуной.

— Он был не с Пожирателями, — вдруг чётко и громко сказал Гарри, открыв глаза. В них горел неприятный, лихорадочный блеск. — Он был с ней. С той женщиной в белом. Они были против них.

Наступила секундная тишина, нарушаемая только воем ветра и лязгом металла.

— Что? — не поняла Гермиона. Кажется, она всё это время думала, что говорят о Кристиане, ведь он тоже был с тростью.

— Они убили Трэверса! — выдохнул Рон, до него тоже начало доходить. — И они отбивались от Пожирателей...

— Не просто отбивались, — перебил Гарри. — Они делали это так, будто это была... рутина. Как будто они так работают. У них своя война, Рон. Свои счёты. И твой дед... твой дед, выходит, совсем не тот бука, которым его все считали.

Вагонетка с оглушительным скрежетом затормозила перед очередным поворотом, отбросив всех вперёд. Гарри снова инстинктивно упёрся ногами в пол, чтобы не налететь на Женевьеву.

— Крепче, Ева! — крикнул он ей снова, уже почти машинально, не ожидая ответа.

Она лишь глубже вжалась в сиденье, закрыв глаза. Казалось, весь этот разговор о её возможном прошлом и о деде Рона происходил где-то очень далеко.

Гермиона молчала, переваривая шок. Её ум, всегда такой быстрый, сейчас с трудом справлялся с нагромождением невероятных фактов.

— Но... но тогда кто она? Та женщина? — наконец выдавила она. — И почему они здесь? Сейчас? В тот же момент, что и мы?

Гарри горько усмехнулся, глядя на мелькающие в темноте стены тоннеля.

— Спроси у Кристиана Прюэтта про его Фортуну, — бросил он в пространство. — Похоже, цирк только что приехал в город. И представление продолжится без нас.

— НЕТ! — неожиданно просипел Крюкохват, указывая вперёд. — ДЕРЖИТЕСЬ!

Но было уже поздно. Тележка на полной скорости пронеслась под водопадом. Ледяная вода, пахнущая озоном и чем-то металлическим, окатила их с головы до ног, выбив из лёгких воздух. На мгновение всё потемнело и замолкло, а когда они вынеслись с другой стороны, все трое были мокрыми, задыхающимися и совершенно оглушёнными. Вода текла с них ручьями.

Женевьева отряхнулась с видом крайнего, почти физиологического отвращения. Её мантия тяжело обвисла. Она посмотрела на воду, стекающую с её рукавов, и её лицо исказила гримаса, в которой было что-то до боли знакомое Гарри — то самое высокомерное неприятие дискомфорта и грязи, которое он видел у Жизель Робер в воспоминании.

— Прекрасный массаж! — огрызнулся Рон, выплёвывая воду и отряхивая рыжие волосы. — Спасибо, что предупредили!

Гарри услышал, как позади них тележка с грохотом разбилась о стену туннеля.

— Чары на смывание маскировки, — отплёвываясь, объяснила Гермиона, с ужасом глядя на свои руки, снова ставшие её собственными. Её мантия Беллатрисы, намокшая, вдруг стала ей огромна. Рон тоже снова был рыжим и безбородым. Они посмотрели друг на друга и кинулись ощупывать свои лица, осознав весь ужас их положения.

— «Гибель воров»! — прокряхтел Крюкохват, поднимаясь на ноги и оглядываясь на низвергающийся поток. — Он смывает любые чары и маскировку. В «Гринготтсе» ждали, что мы попробуем сюда проникнуть!

Богрод недоумённо мотал головой, озираясь: должно быть, вода смыла с него заклятие Империус. В его глазах появился испуг.

— Он нам нужен, — повторил Крюкохват. — Без гоблина не войти в охраняемый сейф. И Звякалки тоже необходимы!

— Империо! — произнёс Гарри без колебаний.

Его голос, низкий и полный твёрдой воли, гулко прозвучал среди каменных стен. Он снова почувствовал, как волна его намерения прокатилась от мозга по руке в волшебную палочку. Богрод снова покорился заклятию. Озадаченное выражение на лице старого гоблина сменилось вежливым равнодушием. Рон подобрал упавший мешок с загадочными инструментами.

— Рон, по-моему, кто-то идёт! — сказала Гермиона, и в её голосе снова зазвучала паника. Она протянула палочку Беллатрисы к водопаду и выкрикнула: — Протего!

Магический щит пронёсся по коридору, расплескав поток заколдованной воды и создав временный барьер.

— Здорово придумано! — восхитился Гарри, хватая за рукав неподвижно стоящую Женевьеву. — Крюкохват, вперёд! Быстро!

Все побежали за гоблином. Богрод, пыхтя, словно старый паровоз, заковылял впереди.

— А выбираться как? — выдохнул Рон, едва поспевая.

— Об этом будем волноваться, когда будем выбираться! — отрезал Гарри, прислушиваясь. Ему казалось, что из-за щита Гермионы доносится отдалённый, но неумолимый лязг. — Далеко ещё, Крюкохват?

— Недалеко, Гарри Поттер, недалеко... — бормотал гоблин, ускоряя шаг.

Гарри посмотрел на спину Женевьевы, на её мокрые, слипшиеся волосы, на сжатые в белых костяшках кулаки. На тот самый шрам на её ладони, который она инстинктивно тёрла большим пальцем, словно пытаясь стереть.

«Когда?» — снова, как проклятие, пронеслось в его голове. Но времени на раздумья не было. Надо было двигаться. Всего лишь украсть чашу Пенелопы Пуффендуй из самого охраняемого банка волшебного мира. Казалось, это было самой простой частью предстоящего дня.

Намного более простой, чем той частью, в которую входил побег из Гринготтса. Кто же знал, что всё так обернётся столь скоро?

Примечания:

(1) Шале́ (фр. chalet от лат. cala «охраняемое место») — тип дома (народная архитектура), характерный для горных районов Альп. Небольшая дача.

(2) Замена каноничному британскому «Мэрлин» на американский аналог. Придуман специально для этого фанфика. Прим.: Джонни Эпплсид (Джон Чепмен) — это американский народный герой-первопроходец, который в начале XIX века сажал яблони на новых землях, помогая поселенцам, и чей образ стал символом добра, природы и пионерского духа.

(3) Замена каноничному британскому «Мэрлин» на манер Северной Европы. Придуман специально для этого фанфика (и уже использован в моём другом — в «Омуте» на ф). Прим.: Аллфадир — всемогущий бог в франкской мифологии, «Отец всего». Его почитали в священной роще, где приносили человеческие жертвы. Аллфадиру соответствует германский бог Один, которого древнеримский историк Тацит назвал Меркурием.

(4) Боже мой (фр.)

(5) Ну конечно же! (фр.)

(6) очень драматично (фр.)

(7) Точно (фр.)

(8) Правда? (фр.)

(9) О, да (фр.)

(10) Очень высокомерна (фр.)

(11) Вовсе нет! (Фр.)

(12) Моя дорогая (фр.)

(13) Знаете ли (фр.)

(14) А, это... (Фр.) (увертка, обозначающая "вот это..."/"что касается этого...")

(15) Ладно (фр.)

(16) Отсутствие (фр.)