Глава 13

Гермиона сделала осторожный глоток виски, и крепкий напиток обжег её горло, заставив невольно поморщиться. Она старалась сделать это незаметно, но ничто не ускользало от пронзительного взгляда Беллатрикс.

Та сидела напротив, развалившись в кресле с кошачьей грацией, и наблюдала за ней через край своего бокала. Уголки ее губ поползли вверх, и она наклонилась чуть ближе, так, чтобы ее слова были слышны только Гермионе.

— Интересно, — прошептала она, и ее низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал как мурчание кошки, — когда ты одна выпила целую бутылку, ты очевидно не морщилась.

Воздух вырвался из легких Гермионы от неожиданности и вспыхнувшего стыда. Щеки ее снова залила знакомая предательская краска. Она потупила взгляд, уставившись на золотистую жидкость в своем бокале, словно надеясь найти на дне оправдание.

— Белла, я просто... — она сглотнула, пытаясь собраться с мыслями, и ее голос прозвучал тихо. — Я тогда была... в печали. Это другое.

Она произнесла это, и сама услышала, насколько слабым и детским прозвучало это оправдание. «В печали». Какое это имело значение? Она напилась в хлам, опозорилась, а теперь пыталась найти разницу между «выпить от горя» и «выпить для удовольствия».

Беллатрикс не стала спорить. Она просто продолжила смотреть на нее с той же веселой, безжалостной усмешкой, которая, казалось, говорила: «Я тебя насквозь вижу».

— Конечно, другое, — согласилась она, и в ее тоне не было ни капли веры. Она отпила из своего бокала, и ее лицо не дрогнуло. — Печаль, должно быть, придает напитку особый вкус. Более... сглаженный.

Ужин подошел к концу, оставив после себя лишь довольное молчание и пустые тарелки. Мясо, приготовленное Беллатрикс, было идеальным, с хрустящей корочкой снаружи и сочным, нежным внутри. Даже Джон, обычно скупой на похвалы, расстегнул верхнюю пуговицу брюк и с блаженным видом откинулся на спинку стула.

Гермиона, отпивая последний глоток виски, повернулась к Беллатрикс, сидевшей рядом. В свете мерцающих гирлянд, украшавших террасу, ее профиль казался особенно четким и загадочным.

— Ты очень хорошо умеешь жарить, — сказала Гермиона просто, констатируя факт, который был очевиден всем.

Беллатрикс медленно повернула к ней голову. В ее темных глазах отразился свет гирлянд, словно кто-то рассыпал там звездную пыль.

— Да, — согласилась она с той же невозмутимой уверенностью, с какой делала все в последнее время. — Ты никогда не жаловалась.

Она произнесла это как нечто само собой разумеющееся, и от этой простой фразы у Гермионы на мгновение перехватило дыхание. Еще одно напоминание. Еще одна ниточка, связывающая ее с тем призраком, которым она когда-то была.

Затем Беллатрикс отодвинула стул и встала. Но вместо того, чтобы пойти помогать Эмме, собиравшей посуду, она сделала шаг в сторону Гермионы. Наклонилась так близко, что Гермиона почувствовала легкое дуновение ее дыхания на своей коже, уловила тонкий аромат дыма, дорогого парфюма и чего-то неуловимого, что было сугубо ее.

— Тебе всегда нравилось, — прошептала Беллатрикс, и ее голос был тихим, интимным, предназначенным только для её ушей, — как я жарю мясо... и тебя.

Слова повисли в воздухе, густые, сладкие и обжигающие, как только что сделанный глоток виски. Они несли в себе такой заряд откровенной, ничем не прикрытой интимности, что у Гермионы из груди вырвался громкий, сдавленный выдох. Она почувствовала, как по ее лицу, шее, заливается волна жгучего стыда и чего-то бесконечно более опасного – острого, щемящего возбуждения. Она не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова, могла лишь сидеть, уставившись на Беллатрикс широко раскрытыми глазами, в которых читался и ужас, и немой вопрос.

Беллатрикс выпрямилась. На ее губах играла та самая, торжествующая, довольная собой ухмылка, которая, казалось, говорила: «Да, я это сказала. И ты все прекрасно поняла». Она бросила на Гермиону последний многозначительный взгляд, а затем плавно развернулась и пошла к Эмме, чтобы помочь ей убирать со стола.

Гермиона осталась сидеть одна, сжимая в пальцах пустой бокал. Слова Беллатрикс эхом отдавались в ее ушах, смешиваясь с мерным биением собственного сердца. «...и тебя». Простое союз «и» связало воедино бытовое и плотское, мастерство кулинара и искусство любовницы, в один неделимый клубок. И этот клубок, тяжелый и горячий, теперь лежал где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, напоминая, что прошлое – не просто набор разрозненных фактов. Это была плоть, кровь, вкус и жар. И, судя по всему, ее прошлое было на удивление жарким.

Гермиона сидела, словно парализованная, чувствуя, как по всему ее телу разливается двойной жар, от смущения и от выпитого виски. Казалось, каждый сантиметр кожи пылал, а лицо горело таким огнем, что, будь на улице не осенняя прохлада, а летний зной, от нее мог бы пойти пар. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно и громко, заглушая собой тихий смех отца и звон посуды.

Ее взгляд, помимо воли, прилип к Беллатрикс. Та двигалась по террасе с собранной грацией хищницы, выполняя простые действия, собирая тарелки, складывая салфетки, но каждое ее движение теперь казалось Гермионе исполненным скрытого, дразнящего смысла. И самое невыносимое было в том, что Беллатрикс, казалось, не просто знала о производимом эффекте, она наслаждалась им.

Она не смотрела на Гермиону прямо, но уголки ее губ были подернуты той самой, едва уловимой, но безошибочно читаемой улыбкой удовлетворения. Когда ее пальцы снимали со стола очередной бокал, когда она на мгновение останавливалась, чтобы что-то сказать Эмме, ее осанка, поворот головы, все кричало о спокойной, безраздельной уверенности в своей власти. Она бросила в пространство намек, столь откровенный, что он повис в воздухе гуще дыма от мангала, и теперь с невозмутимым видом наблюдала, как ее слова медленно тлеют в сознании Гермионы, разжигая тот самый смущающий пожар.

Гермиона чувствовала себя лабораторным кроликом, загипнотизированным взглядом удава. Она не могла отвести глаз, не могла заставить себя встать и уйти. Все ее существо было парализовано этой странной смесью интереса и острого, запретного возбуждения. Виски делало свое дело, притупляя острые углы страха и стыда, но зато обостряя ощущения, и пробегающие по коже мурашки.

Она видела, как при свете гирлянд блестят темные глаза Беллатрикс, поймавшие наконец ее взгляд через всю террасу. И в этом мгновенном, безмолвном контакте не было ни вопроса, ни неопределенности. Был лишь беззвучный, но совершенно отчетливый ответ: «Я знаю, что ты смотришь, и мне это нравится».

И тогда Гермиона с горечью осознала, что проиграла эту маленькую битву, даже не успев вступить в бой. Она сидела, пылая от смущения, с бешено колотящимся сердцем, а ее противница, уже праздновала победу, без единого слова доказывая, что знает все ее тайные слабости и умеет играть на них с убийственной точностью.

Вечер завершился теплыми, немного сонными объятиями. Гермиона прижалась к матери, чувствуя знакомый запах домашнего уюта и ласки, затем обняла отца, который потрепал ее по плечу.

— Спите хорошо, — прошептала она, и в голосе ее звучала неподдельная нежность, смешанная с легкой грустью, будто она прощалась с чем-то безвозвратно уходящим.

Они с Беллатрикс молча поднялись по лестнице. В спальне пахло ночной прохладой, впитавшейся в стены, и слабым, угасающим ароматом дыма от костра, зацепившимся за их одежду. Тишина между ними была густой, наэлектризованной, как воздух перед грозой. Гермиону переполнял вихрь чувств – остатки тепла от семейного вечера, щемящая тоска по чему-то утраченному, острый стыд от двусмысленных намеков Беллатрикс и пьянящее, опасное возбуждение, которое виски раздувало в настоящее пламя.

Алкоголь делал свое дело, притупляя осторожность и размывая границы приличий. Обычно стеснительная и закрытая, сейчас она чувствовала странную, дерзкую раскрепощенность. Остановившись посреди комнаты, она повернулась к Беллатрикс спиной, но этого жеста было достаточно — это был вызов.

Не говоря ни слова, не ища уединения за дверью ванной, она сняла свитер. Воздух коснулся обнаженной кожи, покрытой мурашками, но жар, шедший изнутри, был сильнее. Пальцы, чуть замедленные хмелем, расстегнули пуговицы на джинсах. Ткань мягко шуршала, сползая на пол. Она стояла в одном лишь тонком белье, чувствуя на своей спине тяжесть чужого взгляда, будто физическое прикосновение.

Каждое ее движение было нарочито медленным, исполненным немого вопроса. Она не смотрела на Беллатрикс, но всем существом ощущала ее внимание – пристальное и жгучее. Это была тихая, откровенная провокация. Попытка перехватить инициативу в этой немой войне, превратить собственное смущение в оружие. Она будто говорила: «Вот я. Та, которую ты, по твоим словам, так хорошо „жарила". Что ты будешь делать теперь?»

Она потянулась за своей ночной сорочкой, и в этом жесте была вся ее зарождающаяся, пьяная смелость и вся ее уязвимость. Комната замерла в ожидании. Воздух звенел от невысказанного напряжения, и единственным звуком было учащенное дыхание двух женщин, готовых переступить черту, которую они сами же и провели.

Беллатрикс подошла к ней сзади и убрала волосы с шеи, она едва коснулась губами её уха.

Гермиона замерла, сорочка так и осталась зажатой в ее неподвижных пальцах. Все ее тело напряглось, а кожа под прикосновением губ Беллатрикс вспыхнула, словно от ожога. Легкое, почти призрачное касание вызвало шквал мурашек, побежавших от основания шеи вниз по позвоночнику и растекающихся горячими волнами по всему телу. Воздух с громким стуком вырвался из ее легких.

Затем голос. Низкий, бархатный, обволакивающий, как самый дорогой виски, который они пили всего час назад. Он прозвучал прямо около уха, и каждое слово было отдельным, осознанным прикосновением, щекочущим нервные окончания.

— Чего ты добиваешься, Миона?

Этот вопрос не был ни злым, ни осуждающим. В нем не было привычной насмешки. Он был любопытным. Глубоким, изучающим, полным того же напряжения, что сжимало сейчас горло Гермионы. В нем сквозило понимание ее маленького спектакля, признание его силы и в то же время – вызов. Говоря: «ты начала эту игру. Готова ли ты дойти до конца?»

Гермиона не могла ответить. Слова застряли комом где-то между горящим горлом и онемевшим мозгом. Все ее дерзкое настроение, подпитанное алкоголем, мгновенно испарилось, оставив лишь оголенные нервы и томительное, сладкое ожидание. Она чувствовала тепло тела Беллатрикс так близко за своей спиной, слышала ее глубокое, лишь слегка участившееся дыхание.

Она добивалась именно этого. И сама же этого испугалась. Она хотела реакции, хотела доказательства своей власти, но теперь, когда власть оказалась в других, опытных и уверенных руках, она поняла, что была всего лишь непослушным щенком, дерзко тявкающим на тигрицу.

Ее собственная дрожь, предательская и неуправляемая, была ответом красноречивее любых слов. Она все еще стояла, не в силах пошевелиться, с зажмуренными глазами, один сплошной нерв, на котором играла Беллатрикс. И в оглушительной тишине комнаты этот безмолвный диалог был громче любого крика.

Резкое, почти грубое прикосновение ладоней к ее обнаженным бедрам заставило Гермиону вздрогнуть всем телом, как от удара током. Инстинктивно, не думая, она резко развернулась, вырываясь из этого жгучего захвата.

Они стояли лицом к лицу, в сантиметрах друг от друга. Грудь Гермионы тяжело вздымалась, выписывая в воздухе немой рассказ о панике и возбуждении. Ее глаза, широко раскрытые, метались по лицу Беллатрикс, ища в нем спасения или осуждения, она и сама не знала чего.

— Ничего! Я просто... я... — слова рвались наружу обрывистыми, бессвязными обрывками. Голос срывался, предательски дрожал.

Она хотела близости. Боже, как она хотела! Она жаждала увидеть в этих темных глазах огонь, ту самую ярость желания, что та так умело изображала намеками. Она провоцировала, отчаянно пытаясь доказать самой себе, что все это – не игра, что та страсть, о которой шептали фотографии и записки, все еще жива.

Но теперь, когда она получила ответ, не слова, а действие, твердое и неоспоримое, ее охватил животный, слепой ужас. Игра внезапно стала реальностью. Слишком реальной. Слишком большой. Она чувствовала себя ребенком, который, балуясь со спичками, нечаянно поджег дом и теперь в ужасе смотрел на разгорающееся пламя.

И Беллатрикс это видела. Видела её насквозь. Ее пронзительный взгляд, лишенный теперь и тени насмешки, был полон холодной, безжалостной ясности. Она видела этот разрыв между дерзким жестом и паническим отступлением, между желанием и страхом.

— Ты не готова, — произнесла она тихо. Ее голос был ровным и плоским, но в нем не было упрека. Это была констатация факта. Жестокая и безоговорочная, как удар хлыста. — Ты хочешь искры, но боишься огня. Ты просишь доказательств, но пугаешься их цены.

Она не двигалась, не пыталась снова прикоснуться. Она просто стояла и смотрела, заставляя Гермиону принять эту горькую правду.

Ты не готова. Эти три слова обрушились на Гермиону с большей силой, чем любое физическое воздействие. Они разбивали в прах ее хрупкую, пьяную уверенность, обнажая голую, неприкрытую правду: она металась между двумя личностями, двумя жизнями, и ни в одной из них не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы принять то, что сама же и вызывала.

Гермиона стояла, опустив голову, и тихие, беспомощные слезы позора и разочарования в самой себе катились по ее раскаленным щекам. Это было поражение. Полное и безоговорочное. И самое горькое было в том, что Беллатрикс, как всегда, оказалась права.

— Ты хочешь меня, но ты боишься и пока не готова, — прозвучал голос Беллатрикс, и в нем не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодная, отточенная сталь факта. — Тогда больше так не делай. У меня терпение не железное.

Последняя фраза прозвучала не как просьба, а как последнее предупреждение. Граница, проведенная с безжалостной четкостью.

— И ничего я тебя не хочу! — выдохнула Гермиона, отчаянно цепляясь за последние остатки гордости. Это была ложь, крикливая и неубедительная, но она вцепилась в нее, как тонущий в соломинку.

Беллатрикс не спорила. Она просто сделала шаг вперед. Медленный, неспешный, но неумолимый. Гермиона инстинктивно отпрянула, спина ее мягко уперлась в прохладную деревянную поверхность шкафа. Ловушка захлопнулась.

— Да? — всего одно слово, произнесенное с ледяной усмешкой. Беллатрикс приблизилась так, что Гермиона снова почувствовала тепло ее тела, и вдохнула ее запах — дым, виски и что-то неуловимо опасное. — А я готова поспорить, что ты уже мокрая. А я ведь даже ничего не сделала.

Воздух вырвался из легких Гермионы от этого прямого, беспощадного удара. Щеки пылали, а где-то в глубине, в самом низу живота, предательски ныло и пульсировало, подтверждая каждое сказанное слово. Она пыталась отвести взгляд, но не могла. Темные глаза Беллатрикс держали ее в плену, читая ее как открытую книгу.

— Так что можешь не врать мне, Гермиона, — тихо и ласково закончила она. — Но твой посыл мне ясен.

И прежде, чем Гермиона успела что-либо понять, Беллатрикс резко развернулась. Ее движения были отрывистыми, наполненными сдерживаемой энергией. Она прошла к комоду, быстрыми, точными движениями собрала в руку несколько своих вещей — ту самую черную шелковую сорочку, халат. Не оглядываясь, не говоря больше ни слова, она вышла из спальни. Дверь за ней не хлопнула, она закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Гермиона осталась стоять у шкафа, прижавшись к нему всей спиной, как будто это могло удержать ее от падения. Дрожь, начавшаяся изнутри, теперь сотрясала все ее тело. В ушах звенело от оглушительной тишины, нарушаемой лишь бешеным стуком собственного сердца. Она провела рукой по лицу, смахивая предательские слезы злости, не на Беллатрикс, а на саму себя. На свою трусость. На свою ложь, которую так легко раскусили.

Она добилась реакции. Получила ее с лихвой, жестокую, прямолинейную, безжалостно честную. И теперь осталась наедине с этой правдой, с этим неутоленным желанием и с гулкой пустотой комнаты, в которой пахло только ею одной.

Гермиона осталась стоять у шкафа, и по ее телу медленно расползалось тягучее, унизительное осознание собственной глупости. «Опять. Я снова все испортила».

Мысль билась в висках навязчивым, болезненным ритмом. Боже, как же она была на себя зла. Эта ярость, направленная внутрь, была горче любого упрека со стороны Беллатрикс. Она чувствовала себя идиоткой. Дерзким, неопытным щенком, который тявкнул на тигрицу и теперь поджимал хвост, поняв всю глубину своей ошибки.

Зачем? Ради чего она затеяла этот жалкий спектакль? Чтобы доказать что-то себе? Или ей, этой женщине, чья воля оказалась несгибаемой, а проницательность — пугающе точной? Это была авантюра, построенная на алкоголе и шаткой уверенности, что она может контролировать ситуацию. И она с треском провалилась, обнажив все ее страхи и незрелость.

С громким, усталым выдохом, в котором смешались стыд и бессилие, она поплелась к кровати. Ноги были ватными, тело – тяжелым, как после долгой болезни. Она залезла под одеяло, но его прохлада не могла погасить внутренний жар смущения.

И тогда началось томительное ожидание. Она прислушивалась к каждому шороху за дверью, к скрипу половиц в старом доме. Сердце замирало при любом намеке на шаги, а затем снова обрывалось в пустоту, когда звук затихал. Она ждала. Ждала, что дверь откроется, что Беллатрикс вернется. Может быть, чтобы сказать еще что-то. Или просто лечь рядом, проигнорировав ее глупую выходку, дав ей шанс сохранить лицо. Она ждала того самого ощущения безопасности, которое накануне вечером нашла в ее объятиях.

Но дверь оставалась закрытой.

Прошел час. Потом другой. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, медленно прополз по стене и растворился в темноте. В доме воцарилась полная, гнетущая тишина. Беллатрикс не пришла.

Осознание этого падало на нее тяжелыми, холодными гирями. Она не просто проиграла эту ночную битву. Она была оставлена на поле боя одна.

Истекая горьким разочарованием, Гермиона лежала в центре большой кровати, которая внезапно показалась ей огромной и пустынной. Слезы уже не текли, они просто медленно скатывались по вискам, впитываясь в подушку, не принося облегчения. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но комфорта не было ни в чем.

В конце концов, физическое и эмоциональное истощение взяло верх над нервным напряжением. Дыхание выровнялось, веки отяжелели. Сон, тяжелый и беспокойный, без сновидений, накрыл ее с головой, как черное, беззвездное одеяло. Она уснула, так и не дождавшись. И на этот раз в комнате не было ни тепла другого тела, ни запаха дорогих духов, только одинокая, горькая пустота и щемящее чувство собственной неправоты.