Глава 12

Гермиона проснулась от того, что в лицо ей бил мягкий, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь занавески. Она потянулась, и по всему телу разлилось ленивое, приятное тепло. Голова была ясной, мысли – чистыми. Она не могла вспомнить, когда последний раз чувствовала себя настолько отдохнувшей.

Инстинктивно она потянулась рукой на соседнюю подушку, туда, где всю ночь исходило то самое, живое, согревающее тепло. Подушка была пуста и уже остыла.

Она приподнялась на локте. В комнате никого не было. Тишина была густой и мирной, но не пустой, снизу доносились приглушенные звуки: мерный стук ножа по разделочной доске, звуки радио, доносящиеся с кухни.

Она встала, ее тело было легким, послушным. В ванной, умываясь прохладной водой, она поймала свое отражение в зеркале и на мгновение застыла. На нее смотрела девушка с ясными, отдохнувшими глазами. Не было и тени вчерашнего напряжения, паники или похмелья. Было лишь странное, глубокое спокойствие.

Она быстро переоделась в простые джинсы и мягкий свитер, чувствуя, как ткань приятно холодит кожу. Пахло чистотой и чем-то неуловимо домашним.

Спускаясь по лестнице, она уловила знакомый аромат — кофе, поджаренный хлеб и что-то еще, сладкое и сдобное. В гостиной было пусто. Она прошла на кухню и замерла в дверном проеме, наблюдая за картиной, которая показалась ей выхваченной из самого мирного и желанного сна.

За столом сидел ее отец, углубленный в утреннюю газету. Рядом с ним, наливая ему в чашку свежесваренный кофе из французского пресса, стояла Беллатрикс. Она была одета в простые темные брюки и легкий свитер, ее волосы были убраны в небрежный, но элегантный пучок. В движениях не было ни театральности, ни привычной резкости — только спокойная, уверенная точность.

— Спасибо, дорогая, — сказал Джон, не отрываясь от газеты, и его тон был настолько естественным, будто это повторялось каждое утро на протяжении многих лет.

Эмма возилась у плиты, помешивая что-то в сковороде. Она обернулась, и ее лицо озарилось теплой, сияющей улыбкой.

— А, вот и наша соня! Доброе утро, милая! Как спалось?

— Прекрасно, — ответила Гермиона, и это была чистая правда. Ее голос прозвучал тихо, но уверенно.

В этот момент Беллатрикс повернула голову. Их взгляды встретились. Никаких слов, никаких особых улыбок. Просто мгновение тихого, полного понимания контакта. В темных глазах Беллатрикс не было вчерашней бури. Было то же самое спокойствие, что и у Гермионы.

Почти невесомый кивок тому, что произошло прошлой ночью. Не тому, что было сказано, а тому молчаливому доверию, что установилось между ними в темноте.

— Кофе? — просто спросила Беллатрикс, ее пальцы уже лежали на ручке фарфоровой чашки.

— Да, пожалуйста, — кивнула Гермиона и подошла к столу, занимая свое место в этой утренней идиллии.

Она приняла из ее рук чашку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Кожа Беллатрикс была теплой от жара кофе. Никаких искр, никакого напряжения. Только простая, бытовая близость, которая ощущалась прочнее и реальнее любой страсти.

Гермиона сделала глоток. Кофе был идеальным — крепким, ароматным, без горечи. Она смотрела, как мама перекладывает на тарелку румяные гренки, как отец ворчит на какую-то статью в газете, как Беллатрикс доливает ему кофе, и чувствовала, как по телу разливается странное, щемящее чувство. Это не было ослепляющим счастьем. Это было глубже. Это было чувство дома. Того самого, по которому она так тосковала, стоя в больничной палате. И он оказался не в стенах, а в этом утреннем ритуале, в запахе кофе, в тихом присутствии женщины напротив.

Она понимала, что за стенами этого дома их все еще ждали нерешенные вопросы, работа, к которой она не была готова, и призрак того дома, купленного для ее «свободы». Но в этот момент, в лучах утреннего солнца, заливавших кухню, все это казалось таким далеким и неважным. Главное было здесь. И этот хрупкий мир пах кофе и свежей выпечкой.

Гермиона почувствовала, как по ее щекам разливается горячая волна. Она опустила взгляд в свою чашку, пытаясь скрыть внезапно вспыхнувшее смущение.

— Да, я... — она запнулась, сглотнув. — Кажется, я действительно крепко спала.

Ее мать, ставя на стол тарелку с гренками, весело подхватила:

— Ну конечно, дорогая! Свежий воздух, домашняя атмосфера... Это лучшее снотворное. А кстати, — Эмма повернулась ко всем, сияя идеей, — у меня предложение! Давайте сходим на фермерский рынок, купим свежих продуктов и устроим сегодня барбекю в саду! Погода чудесная, солнце, хоть мороз, и Джон так давно не доставал свой мангал.

Джон тут же оживился, отложив газету.

— Прекрасная мысль! Я как раз на днях чистил решетку. Беллатрикс, ты ведь не против? Ты у нас главный специалист по мясу на огне.

Но Гермиона почти не слышала их. Она все еще чувствовала на себе тот странный, пронизывающий взгляд Беллатрикс. Глубокое, интимное знание того, почему она спала так сладко.

Женщина, казалось, наслаждалась ее смущением. Уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Конечно, не против, — ее голос прозвучал ровно, но взгляд не отпускал Гермиону. — Ты даже не пошевелилась, когда я вставала. Обычно ты просыпаешься от малейшего шума. А сегодня... будто вырубленная.

— Отлично! — перебила Эмма, не уловив подтекста. — Значит, решено. После завтрака отправляемся за провизией. Гермиона, дорогая, ты ведь поможешь мне с выбором?

Гермионе потребовалось усилие, чтобы перевести дух и оторваться от этого пронизывающего взгляда.

— Конечно, мам, — выдохнула она, заставляя себя улыбнуться. — С удовольствием.

Но прежде, чем кто-либо успел что-то еще добавить, Беллатрикс неожиданно оживилась. Ее темные глаза, обычно такие отстраненные, вспыхнули неподдельным любопытством.

— Фермерский рынок? — переспросила она, и в ее голосе прозвучали нотки того самого азарта, с которым она когда-то, вероятно, изучала сложные заклинания. — Вы имеете в виду те самые маггловские... э-э... магазины под открытым небом, где все можно потрогать и понюхать? Где торгуют тем, что вырастили сами? Это же чертовски интересно!

Все застыли в легком ступоре, глядя на нее. Даже Гермиона на мгновение забыла о своем смущении. Вид Беллатрикс Блэк, воодушевленной перспективой похода на маггловский рынок, был настолько сюрреалистичным, что казался галлюцинацией.

Эмма первой оправилась от шока, и ее лицо расплылось в широкой, довольной улыбке.

— Ну конечно, Белла, именно так! — воскликнула она. — О, это просто замечательно! — Она хлопнула в ладоши, обращаясь к дочери. — Отлично, тогда сходите с Гермионой за продуктами, вдвоем, а мы с отцом тем временем все здесь подготовим. Разожжем мангал, накроем стол в саду. Как вам такая идея?

Последняя фраза прозвучала как приговор.

Гермиона почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Остаться наедине с Беллатрикс. Без защитного купола родительского дома, без их ничего не подозревающего посредничества. Отправиться туда, где они будут всего лишь две женщины, делающие покупки, но при этом несущие на себе весь груз невысказанного, что висело между ними.

Она рискнула взглянуть на Беллатрикс. Та уже смотрела на нее, и в ее взгляде не осталось и следа наигранного веселья. Была лишь та самая, знакомая теперь пронзительная ясность. И легкая, едва уловимая улыбка, игравшая на ее губах, казалось, говорила: «Ну что, справишься?»

— Я... — начала Гермиона, но голос ее подвел.

— Прекрасная идея, Эмма, — плавно парировала Беллатрикс, не отводя от Гермионы взгляда. Ее тон был вежливым, но в нем слышалась стальная уверенность. — Мы справимся. Правда, Миона?

Это уменьшительно-ласкательное имя, произнесенное ее низким, слегка хрипловатым голосом, обожгло Гермиону сильнее, чем утренний кофе. Оно звучало как притязание. Как напоминание о той близости, что была между ними и в прошлом, и прошлой ночью.

Гермиона заставила себя кивнуть, чувствуя, как по ее спине бегут мурашки. Страх смешивался с чем-то другим, с тем же щемящим любопытством, что гнало ее в библиотеку их общего дома, что заставляло вчитываться в старые записки. Что это будет — прогулка с женой? С незнакомкой, в которой она с каждым часом узнавала себя все больше?

— Да, — наконец выдохнула она, встречая взгляд Беллатрикс. — Конечно, справимся.

Принятый вызов повис в воздухе между ними, густой и сладкий, как запах предстоящего барбекю. И под столом ее пальцы невольно сжались, пытаясь унять дрожь не от страха, а от предвкушения этой странной, новой охоты, где призом было ее собственное, украденное прошлое.

Утро было по-настоящему ясным и теплым, что редкость для английской осени. Солнце золотистыми лучами пригревало спины, а воздух пах влажной землей, опавшими листьями и обещанием чего-то нового.

Они шли по тихой улочке, и Гермиона чувствовала каждый сантиметр разделявшего их пространства. Оно было наполнено не неловкостью, а густым, невысказанным напряжением. Беллатрикс двигалась легко и бесшумно, ее темный силуэт резко контрастировал с уютной простотой пригородного пейзажа. Она не пыталась заговорить, и эта молчаливая снисходительность была одновременно и облегчением, и пыткой.

Проходя мимо небольшого супермаркета на углу, Гермиона неожиданно для себя остановилась. Сердце учащенно забилось от внезапно нахлынувшего, острого воспоминания.

— Можно... мы заглянем сюда на минутку? — попросила она, и голос ее прозвучал чуть громче, чем нужно. — Мне нужны... ириски. «Карамельные мишки». Я... я их обожала в детстве.

Она произнесла это, чувствуя себя глупо. Казалось бы, какое значение имеют конфеты на фоне всего, что между ними происходило? Но для нее в этот момент это было важно. Это был крошечный, осязаемый кусочек ее настоящего, подлинного «я». Не той Гермионы, что носила шелковые сорочки и была жената на Беллатрикс Блэк, а той девочки с пушистыми волосами и рюкзаком, полным книг.

Она ждала насмешки, легкого ядовитого замечания. Но вместо этого Беллатрикс мягко улыбнулась. Это была не та хитрая, оценивающая улыбка, что она видела раньше. Она была теплой и нежной.

— Конечно, — просто сказала она. — Пошли за твоими мишками.

Они вошли в прохладный, залитый неоновым светом зал супермаркета. Гермиона, ведомая смутным детским воспоминанием, повела их между стеллажами, но чем дальше они углублялись в лабиринт кондитерского отдела, тем сильнее нарастала ее растерянность. Ряды ярких упаковок сливались в одно пестрое пятно. Воспоминание о точном месте на полке, таком ясном секунду назад, упорно ускользало, как вода сквозь пальцы.

— Не могу найти, — раздался ее собственный голос, и он прозвучал жалобно, почти по-детски. Она остановилась, беспомощно оглядывая забитые полки. — Они всегда были вот тут... Я точно помню...

Она чувствовала себя идиоткой. Не могла вспомнить пять лет своей жизни, но из-за каких-то конфет готова была расплакаться от досады.

Беллатрикс, шедшая на полшага впереди, обернулась. Ее темные глаза, обычно такие нечитаемые, сейчас светились чистым, беззлобным развлечением. Один ее взгляд, скользнувший с растерянного лица Гермионы куда-то ниже и обратно, заставил девушку понять, что ее внимание было не совсем сосредоточено на поисках.

— Тогда, может, — произнесла Беллатрикс, и ее низкий голос прозвучал нарочито медленно, с легкой, дразнящей хрипотцой, — ты будешь меньше пялиться на мою задницу и больше смотреть на полки?

Воздух вырвался из легких Гермионы одним сдавленным звуком. Густая, алая волна залила ее лицо, шею, уши. Она почувствовала, как горит вся, с головы до пят. Она и правда, сама того не осознавая, смотрела. Смотрела на то, как темная ткань брюк облегает бедра Беллатрикс, на ее плавную, уверенную походку. И та поймала ее на этом.

— Я... я не... — начала она запинаться, но Беллатрикс уже повернулась назад к полке.

— А вот и твои мишки, — объявила она с той же невозмутимостью, с какой, вероятно, объявляла о победе в дуэли. Ее длинные пальцы легко извлекли из-за банки с пастилой ту самую, красно-желтую пачку. Она протянула ее Гермионе. — Ровно там, где им и положено быть.

Гермиона машинально взяла пачку. Пластик хрустнул в ее дрожащих пальцах. Она не могла оторвать взгляд от Беллатрикс, от этой ее хитрой, торжествующей ухмылки, от осознания того, что ее снова раскусили с полуслова, с полувзгляда.

— Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как жар медленно отступает, оставляя после себя странную, щемящую пустоту в груди.

— Не за что, — парировала Беллатрикс, уже разворачиваясь к кассе. — В конце концов, кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не заблудилась.

И она пошла вперед, оставив Гермиону догонять ее с пачкой конфет в руках и с гудящей головой, полной одной-единственной мысли: эта женщина будет сводить ее с ума. И, что самое ужасное, ей это начало нравиться.

— Теперь пошли за мясом, — сказала Беллатрикс, и на ее губах снова появилась та самая, хитрая, многообещающая ухмылка. Она развернулась и пошла по направлению к рыночным рядам, ее темный силуэт четко вырисовывался на фоне пестрой толпы.

Гермиона, все еще чувствуя жар на щеках, прикусила губу и последовала за ней. Между ними снова возникло это невыносимое напряжение, смесь смущения, злости на саму себя и того острого, щекочущего нервы любопытства, которое заставляло кровь бежать быстрее.

Фермерский рынок встретил их гомоном голосов, ароматами свежего хлеба, спелых сыров и вяленого мяса. Беллатрикс, к удивлению, Гермионы, мгновенно преобразилась. Ее осанка стала другой, не гордой и отстраненной, а уверенной и деловой. Она подошла к прилавку мясника, где на льду лежали стейки и ребра, и ее взгляд стал острым, оценивающим.

— Доброе утро, — произнесла она, и ее голос, обычно такой резкий, звучал ровно и вежливо. — Покажите мне, пожалуйста, тот отруб. Да, вот этот.

Она внимательно осмотрела мясо, попросила перевернуть, понюхала его с видом истинного знатока. Гермиона стояла рядом, завороженно наблюдая за этим превращением.

— Цена? — спросила Беллатрикс, подняв взгляд на мясника.

Тот назвал сумму. Беллатрикс мягко покачала головой, и на ее лице появилось выражение легкого сожаления.

— За такие прожилки? — произнесла она, и в ее тоне не было вызова, лишь констатация факта. — Я готова предложить вам на два фунта меньше. И, полагаю, мы оба останемся в выигрыше.

Начался торг. Беллатрикс не повышала голос, не давила. Она говорила спокойно, аргументированно, ссылаясь на качество, на время суток, на то, что она — постоянный покупатель. Ее мастерство было отточенным. Мясник, сначала настроенный скептически, вскоре сдался, развел руками и улыбнулся.

— Ладно, ладно, миссис Блэк, для вас — по вашей цене. Всегда имеешь дело только с вами — вы знаете в мясе толк.

— Благодарю вас, — кивнула Беллатрикс, и в ее глазах блеснула искорка удовлетворения. Она расплатилась, взяла аккуратно завернутый сверток и, повернувшись к ошеломленной Гермионе, двинулась в сторону выхода.

Они шли обратно по улочке, ведущей к дому ее родителей. Воздух между ними снова наполнился молчанием, но на этот раз оно было задумчивым.

— Не думала, что ты умеешь так хорошо торговаться, — наконец проговорила Гермиона, ловя себя на том, что смотрит на профиль Беллатрикс. Обычная, бытовая ситуация, покупка мяса — вдруг показалась ей окном в еще одну, неизвестную грань этой женщины.

Беллатрикс повернула к ней голову. Солнце золотило острые скулы, подчеркивало насмешливый изгиб губ.

— Я много чего умею делать хорошо, — ответила она, и ее голос прозвучал низко и многозначительно. В этих словах не было хвастовства. Была простая, неоспоримая уверенность и вызов.

Она не уточняла, что именно. Она просто бросила эту фразу в пространство между ними, как бросила бы перчатку. И продолжила идти, оставив Гермиону наедине с гудящей головой и воображением, которое тут же принялось рисовать самые смелые и тревожащие картины всего, что Беллатрикс, по ее собственным словам, умела делать «хорошо».

Гермиона шла следом, сжимая в руке пакет с продуктами, и понимала, что каждое мгновение, проведенное с этой женщиной, было похоже на разминирование сложнейшего устройства. Каждое слово, каждый взгляд таил в себе скрытый смысл, двойное дно. И самое ужасное было в том, что ей все больше и больше хотелось это устройство не обезвредить, а запустить. Просто чтобы посмотреть, что же произойдет.

Дойдя до дома, они застали картину подготовки. Джон с важным видом раздувал угли в мангале, а из открытой двери на террасу доносился аппетитный запах маринада. Гермиона остановилась на пороге, наблюдая.

Беллатрикс была в своей стихии. Она перемещалась между кухней и садом с сосредоточенностью полководца, готовящего решающее сражение. Ее движения были быстрыми и точными: вот она втирала в мясо смесь трав и специй, ее пальцы, обычно такие изящные и холодные, сейчас были испачканы маслом и паприкой, но от этого кажутся лишь более живыми и реальными. Вот она вышла проверить угли, прищурившись против вечернего солнца, низко висевшего над садом.

Воздух был по-настоящему морозным и осенним. От каждого выдоха поднималась легкая дымка. Гермиона заметила, как порывы ветра окрасили бледные щеки Беллатрикс нежным румянцем. Контраст был поразительным: обычно безупречная, фарфоровая кожа теперь горела живым, холодным огнем. Она казалась одновременно уязвимой и невероятно сильной, стоя там, у мангала, в тонком свитере, с развевающимися на ветру темными прядями волос.

Не в силах больше просто наблюдать, Гермиона вышла в сад. Морозный воздух обжег ей легкие.

— Ты не замерзла? — спросила она, подходя ближе. Ее голос прозвучал тише, чем она планировала.

Беллатрикс повернула к ней голову. Глаза ее блестели от холода и сосредоточенности.

— Еще нет, — ответила она, и из ее рта тоже вырвалось маленькое облачко пара. Уголки ее губ дрогнули. — Но признаться, идея согреться не кажется мне лишенной смысла.

В этот момент из дома вышел Джон, потирая руки. Он посмотрел на них, на замерзающую дочь и ее красивую, отважно противостоящую холоду жену, и широко ухмыльнулся.

— Знаете, что, девочки? — воскликнул он. — Мне кажется, нашему барбекю не хватает одного важного ингредиента! Что вы скажете насчет бокала вина? А то и чего покрепче! — Он подмигнул. — Чтобы не замерзнуть!

Эмма, выглянувшая в этот момент из двери, только покачала головой с улыбкой, но не стала возражать.

Все согласились. Вскоре они устроились в уютной гостиной, где уже потрескивал огонь в камине. Джон разлил по бокалам выдержанный виски, его золотистый цвет переливался в свете пламени. Гермиона взяла свой бокал, чувствуя, как тепло стекла согревает ладони.

Она сидела напротив Беллатрикс, которая пристроилась в глубоком кресле, поджав под себя ноги. Румянец на ее щеках медленно сходил, сменяясь обычной мраморной бледностью, но глаза все еще горели — то ли от виски, то ли от огня в камине, то ли от чего-то еще. Она ловила взгляд Гермионы через край своего бокала, и в ее взгляде читалась та самая многозначительная уверенность, что звучала в ее голосе на рынке.

Гермиона сделала глоток. Напиток обжег горло, разливаясь по телу долгожданным теплом. Но оно не могло сравниться с тем внутренним жаром, что разгорался в ней при одном только взгляде на эту женщину. За окном сгущались сумерки, в камине трещали поленья, а в комнате витал запах дыма, специй и дорогого виски — запах мира, покоя и чего-то безвозвратно изменившегося.