Глава 25

Гермиона проснулась от тонкого аромата, струившегося в комнату – сладковатого, с нотками ванили и подрумяненной муки, смешанного с терпким запахом свежесваренного кофе. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь полупрозрачные занавеси, золотистыми бликами танцевали на деревянном полу. Она потянулась, ощущая непривычную мягкость постели и тёплую тяжесть пухового одеяла, под которым провела ночь.

Дверь приоткрылась беззвучно, и в проёме возникла Кассиопея. В утреннем свете её серебристые волосы казались окантованными солнечным сиянием, а тёмно-синее домашнее платье подчёркивало аристократическую бледность кожи.

– Я подумала, что ты уже проснулась, – произнесла она, и в голосе звучала непривычная лёгкость. – Блинчики с мёдом и лесными ягодами, свежий творог, кофе с кардамоном. Её губы слегка дрогнули в подобии улыбки. – Хотя, возможно, гриффиндорский аппетит требует чего-то более существенного?

Гермиона смущённо поправила растрёпанные волосы, вдруг осознавая, как нелепо должно выглядеть её привычное ночное месиво из кудрей в этой безупречной спальне с высокими потолками и старинной мебелью.

– Нет, это... звучит прекрасно, – пробормотала она, с трудом собирая мысли. Воспоминания о вчерашнем зеркале, о слезах, о том, как Кассиопея читала ей, пока она не уснула – всё это всплывало обрывками, словно страницы из книги, перелистанные слишком быстро.

Кассиопея переступила порог, её движения были грациозны и бесшумны, как у кошки, знающей каждый угол своего владения. Она протянула руку, и в пальцах её оказался халат – тёплый, мягкий, пахнущий розмарином.

– Переоденься, домовики пока постирают твою форму, – сказала она, и в голосе внезапно прозвучали нотки той Кассиопеи, которую знал весь Хогвартс – повелительные, не терпящие возражений. – Еда не будет ждать вечно.

Но когда Гермиона взяла халат, их пальцы ненадолго соприкоснулись, и она уловила в прикосновении нежность и заботу.

Переодевшись, Гермиона чувствовала под босыми ногами прохладу полированного дерева. Из-за дверей кухни доносилось потрескивание масла на сковороде, лёгкий звон посуды – звуки, такие домашние, что невольно вызвали у девушки улыбку.

Кассиопея открыла дверь перед ней, и Гермиона замерла на пороге.

Стол был накрыт с почти гриффиндорским изобилием: стопка золотистых блинчиков, ваза с ягодами, горшок мёда, творог с изюмом, кофейник, от которого поднимался ароматный пар. Всё это казалось таким простым, таким человечным в окружении мрачноватых портретов предков и старинных книжных шкафов.

– Садись, – Кассиопея провела рукой по спинке стула. – Ты же знаешь, что холодные блинчики – преступление против кулинарии?

Гермиона неловко улыбнулась, опускаясь на указанное место. Она вдруг осознала, как сильно проголодалась – не только физически, но и этой жаждой нормальности, простых вещей, которых так не хватало в последнее время.

Кассиопея налила кофе в фарфоровую чашку, звук льющейся жидкости казался невероятно громким в утренней тишине.

– Сахар? – спросила она, и в этот момент, казалось, почти невозможным, что это та самая Кассиопея Блэк, чьё имя шептали в коридорах Хогвартса с смесью страха и восхищения.

Гермиона кивнула, не в силах найти слова.

Солнечный свет, льющийся через окно, аромат еды, тихий утренний ритуал – всё это казалось сном.

Но когда она откусила кусочек блина, почувствовав на языке сладость мёда и кислинку ягод, Гермиона поняла: это было реальнее, чем любое зеркало, чем любой кошмар.

Девушка медленно размешала серебряной ложечкой сахар в кофе, наблюдая, как сладкие кристаллы растворяются в тёмной глубине напитка. Её движения были механическими, словно каждое из них требовало невероятных усилий. Взгляд, обычно такой живой и любознательный, сейчас казался потухшим, устремлённым куда-то внутрь себя.

Кассиопея, сидевшая напротив, отложила свою фарфоровую чашку. Звук, казавшийся невероятно громким в утренней тишине, заставил Гермиону вздрогнуть.

– Ты кричала во сне, – произнесла Кассиопея, её голос звучал очень мягко, но в нём не было и тени жалости. Скорее – констатация факта, как врач, сообщающий диагноз.

Гермиона опустила глаза. Её пальцы сжались вокруг чашки, ища в её тепле хоть какую-то опору.

– Кошмары, – прошептала она. – Они... возвращаются.

Кассиопея провела пальцем по краю своей чашки, её длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки.

– Беллатрикс? – спросила она, и в этом вопросе не было осуждения, только холодное понимание.

Гермиона кивнула, не в силах произнести вслух, какие именно образы преследовали её ночью. Казалось, сам воздух вокруг сгустился, став тяжелее, наполнившись невысказанными воспоминаниями.

Кассиопея вздохнула, и этот звук был похож на шелест страниц закрывающейся книги.

– Да уж, – сказала она наконец, глядя куда-то поверх головы Гермионы, будто видела что-то в далёком прошлом. – Белла может быть ещё тем кошмаром.

В её голосе звучала странная смесь – горькой иронии и чего-то, похожего на сожаление.

Она вдруг подняла глаза, и её взгляд стал острым, пронизывающим, словно рентген, способный увидеть каждую трещину в душе Гермионы.

– Но кошмары, – продолжила Кассиопея, медленно обводя пальцем край стола, – имеют одну слабость.

Гермиона подняла глаза, вопросительно.

– Они боятся света, – завершила Кассиопея, и глаза её вспыхнули твёрдой решимостью.

Она внезапно протянула руку, накрыв своей ладонью сжатую в кулак кисть Гермионы.

– Ешь, – сказала она, и в этом слове было больше заботы, чем во всех возможных утешениях. – Кошмары не стоят того, чтобы пропускать завтрак.

Гермиона медленно опустила чашку на стол, фарфор звонко стукнул о деревянную поверхность. В её глазах читалась твёрдая решимость, смешанная с остатками тревоги.

– Ты права, – произнесла она тихо. – Мы должны рассказать Беллатрикс. Всё.

Кассиопея подняла бровь, изучая Гермиону пристальным взглядом. Утренний свет играл в её серебристых волосах, создавая нимб вокруг строгого лица.

– Обман только усугубит ситуацию, – продолжила Гермиона, сжимая руки на коленях. –Я не хочу её огорчать. Её голос дрогнул на последних словах.

Кассиопея откинулась на спинку стула, пальцы сложились в изящную пирамиду перед губами. – Тогда будь готова, что она может не просто разозлиться. Она...

– Она устроит ад, – закончила за неё Гермиона, горько улыбнувшись. – Я знаю. Но она заслуживает правды. После всего...

Тень пробежала по лицу Кассиопеи. Солнечные лучи очерчивали её профиль резкими линиями. – Ты удивительно храбра, Гермиона Грейнджер, –произнесла она наконец. – Или безрассудна. Иногда эти понятия разделяет очень тонкая грань.

Гермиона откинулась на спинку стула, её халат мягко колыхнулся. – Не храбрость это, а необходимость. Если кто-то действительно охотится за мной... – Она сглотнула. – Беллатрикс имеет право знать.

Кассиопея подняла взгляд, и в её глазах Гермиона увидела нечто неожиданное – уважение. – Тогда будь готова, – сказала она мягко.

Тишина кухни, наполненная лишь мягким перезвоном серебряных ложек о фарфор, внезапно взорвалась резким скрипом двери. Гермиона вздрогнула, обернувшись к источнику шума, и застыла с чашкой кофе, зажатой в внезапно онемевших пальцах.

Беллатрикс стояла на пороге, её чёрные кудри растрепаны, грудь вздымалась от быстрого бега по коридорам. Обычно безупречный макияж был слегка смазанным, а в расширенных зрачках читалось что-то между яростью и паникой.

– Касси, ты не видела... – её голос, обычно подобный отравленному мёду, сорвался на полуслове, когда взгляд упал на Гермиону.

Время словно остановилось.

Гермиона в халате Кассиопеи.

С каштановыми волосами, растрёпанными после сна.

С кружкой кофе в руках.

В утреннем свете, завтракающая так естественно, словно это было обычным делом.

Лицо Беллатрикс превратилось в непроницаемую ледяную маску.

Ни слова.

Ни крика.

Ни едкого замечания.

Только медленный, исполненный холодного достоинства разворот на каблуках.

Она ушла.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, прозвучавшим страшнее любого хлопка.

Гермиона осознала, что рот её приоткрыт.

Кассиопея вздохнула, поднеся свою чашку к губам.

– Что ж, – произнесла она после тяжёлой паузы, – могло быть и хуже.

Но то, как её пальцы сжали чашку, говорило об обратном.

Утренний свет внезапно показался слишком ярким, ягоды – приторно-сладкими, воздух – густым и давящим.

Гермиона поняла одну вещь совершенно ясно: она влипла. Когда Беллатрикс Блэк выбирает молчание вместо сарказма – вот тогда действительно стоит начинать бояться.

Внезапная волна тошноты подкатила к горлу девушки, горький привкус страха смешался со вкусом кофе на языке. Она сглотнула, ощущая, как холодный пот выступает на спине, а комната начинает медленно вращаться вокруг оси. Осознание ударило, как удар в солнечное сплетение.

Она сидела в халате, с растрепанными волосами, за завтраком у Кассиопеи. А Беллатрикс... Беллатрикс видела это своими глазами.

– Она уже рисует картины в своем воображении, – пронеслось в голове Гермионы. – И ни одна из них не близка к правде, но все они одинаково ужасны.

Пальцы девушки сжали край стола с такой силой, что суставы побелели. Перед глазами стоял образ Беллатрикс – её ледяной взгляд, молчаливый разворот, этот ужасающий, окончательный щелчок двери.

– Ты... ты не понимаешь, – голос Гермионы сорвался на хриплый шёпот, – она никогда не поверит...

Кассиопея, не меняя позы, провела прохладной ладонью по её горячему лбу, собрав капельки пота.

Девушка сделала жалкую попытку успокоиться, и взяла чашку в руки, но они задрожали так сильно, что чашка с кофе зазвенела о блюдце. Капли тёмной жидкости растеклись по белоснежной скатерти, как чернильные пятна на чистом пергаменте.

Кассиопея мгновенно оказалась рядом, её холодные пальцы обхватили запястья Гермионы, останавливая дрожь.

– Успокойся, – её голос звучал твёрдо. – Я всё объясню.

Гермиона резко подняла глаза, искажая губы в чём-то среднем между улыбкой и гримасой боли.

– И кому из двух "надёжных источников" она поверит? – её голос сорвался на хрип, смешав в себе иронию и отчаяние. – Мне? Может, тебе?

Она закатила глаза, сжав веки так сильно, что перед ними поплыли разноцветные пятна. – Боже, я в полной заднице.

Кассиопея внезапно рассмеялась – резко, почти грубо, как будто кто-то разорвал напряжённую ткань тишины.

– О, милая, – её пальцы коснулись подбородка Гермионы, заставив поднять голову. – Ты недооцениваешь, насколько Белла ненавидит, когда её считают дурочкой.

В её глазах вспыхнуло что-то опасное, какое-то древнее знание, передаваемое в их семье из поколения в поколение.

– Она будет в ярости. – Кассиопея наклонилась ближе, и её дыхание пахло мятой и чем-то металлическим. – Но я не думаю, что она заподозрит тебя в измене с её собственной сестрой.

Гермиона застыла, ошеломлённая этой перспективой, этой извращённой логикой, которая вдруг показалась ей единственным спасением.

Девушка не могла успокоиться, волны паники накатывали снова и снова, она металась по комнате, словно загнанная птица в клетке. Её босые ноги шлепали по холодному паркету, оставляя мокрые следы от вспотевших ступней. Каждая клеточка её тела требовала действия – бежать, объяснять, кричать, что-то делать, но разум беспомощно бился в паутине возможных последствий.

– Я должна поговорить с ней сейчас же! – вырвалось у Гермионы, когда она уже рванула к двери, забыв обо всём.

Кассиопея, стоявшая у окна с чашкой в руках, даже не повернулась.

– В халате? – лишь подняла бровь, и этого было достаточно.

Гермиона замерла, ощутив, как ткань халата Кассиопеи скользит по её обнажённым коленям. Она выглядела бы смешно – если бы ситуация не была столь чудовищной.

– Чёрт! – прошипела она, вцепившись в дверной косяк, словно он мог стать якорем в этом шторме.

Кассиопея наконец оторвалась от созерцания погоды за окном, её серебряные ресницы приподнялись, открывая взгляд, полный холодного расчёта.

– Вот твоя форма, – она махнула рукой, и со складочек на спинке кресла взмыла в воздух аккуратно отглаженная школьная мантия. – Чистая. Выстиранная. Без единого напоминания о вчерашнем.

Гермиона поймала одежду, ощутив под пальцами шершавость ткани, знакомую до боли. Как странно – в этом хаосе именно эта обыденность казалась самой нереальной.

Кассиопея приблизилась.

– Дыши, девочка, – сказала она, поправляя складку на плече Гермионы с неожиданной тщательностью. – Вы еще не поговорили, а ты уже дрожишь, как первокурсница перед экзаменом по Зельям.

Её пальцы задержались на воротнике, выравнивая его с педантичностью.

– Одевайся, и перестань кусать губу – ты её в кровь разодрала.

Гермиона машинально коснулась рта, ощутив солёный привкус на языке.

Комната вдруг показалась слишком тесной, слишком наполненной – ароматом кофе, запахом розмарина от простыней, этим странным, чужим, но таким обволакивающим присутствием Кассиопеи.

Гермиона натянула мантию одним резким движением, словно облачаясь в доспехи перед битвой. Последняя пуговица была застегнута с таким усилием, что едва не оторвалась. Она метнула взгляд на дверь, затем на Кассиопею, стоявшую у окна с видом древней статуи, наблюдающей за смертными.

– Спасибо за... за всё, – выдохнула Гермиона, запинаясь на полуслове. Этот завтрак, эта комната, эта странная забота – всё казалось теперь сном, который вот-вот развеется.

Кассиопея лишь кивнула, её пальцы продолжали неспешно обводить край чашки. Утренний свет играл на её серебряных кольцах, превращая их в холодные звёзды.

– Не благодари, – произнесла она, и в голосе звучала странная смесь аристократической скуки и чего-то ещё, более тёмного. – Просто помни – ты теперь часть игры, в которой ставки выше, чем ты можешь представить. Береги себя.

Гермиона сглотнула. Воздух между ними вдруг стал густым, как сироп.

– Я...

– Беги, – мягко прервала её Кассиопея.

Это прозвучало как приказ, как заклинание, как последняя милость.

Гермиона рванула к двери, её пальцы дрожали на медной ручке. Последнее, что она увидела перед тем, как выбежать в коридор – отражение Кассиопеи в окне.

Коридор встретил её резким светом факелов после полумрака покоев. Ноги сами понесли вперёд, подошвы туфель стучали по камням, как сумасшедший метроном. Каждый шаг отдавался в висках, ритмично, как отсчёт времени до взрыва.

Гриффиндорка прислонилась к холодной каменной стене, ощущая, как грудь болезненно вздымается под школьной мантией. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно она пробежала не коридор, а целый марафон. Пальцы вцепились в выступы древней кладки, ногти белели от напряжения, оставляя на сером камне едва заметные царапины.

Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке: как объяснить всё Беллатрикс? Что вообще сказать?

"Простите, профессор, я просто случайно заночевала у вашей сестры?"

Гермиона сжала веки, но под ними продолжали мелькать образы утра: безупречная кухня Кассиопеи, аромат свежих блинов, и тот страшный, застывший момент, когда дверь распахнулась.

Она резко открыла глаза. Где-то в замке сейчас ходит Беллатрикс Блэк. Ходит и думает. А когда Беллатрикс думала – это всегда заканчивалось плохо.

Гермиона провела ладонью по лицу, ощущая, как горячая кожа под пальцами контрастирует с ледяным ужасом внутри.

И почему, почему она вообще осталась у Кассиопеи?

Ответ был прост и сложен одновременно: усталость после зеркала, страх перед возвращением в спальню полную людей, задающих море вопросов, и эта странная, необъяснимая безопасность в присутствии Кассиопеи.

Глупость. Чистейшая глупость.

Где-то вдалеке раздались шаги. Гермиона резко выпрямилась, спина автоматически прижалась к стене, как у загнанного зверя. Она вдруг осознала, что губы её движутся, шепча что-то – молитву, заклинание или просто бессмысленный набор слов. Тени в коридоре казались длиннее обычного. Воздух – гуще. Время – медленнее.

Девушка ощутила, как мир вокруг начал расплываться. Края зрения затянуло серой пеленой, звуки стали приглушенными, словно кто-то заткнул ей уши ватой. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Пальцы онемели, а в горле стоял ком, мешающий сделать полноценный вдох.

Блять. Не сейчас. Только не сейчас.

Она судорожно схватилась за стену, пытаясь удержаться на ногах. Камни под пальцами казались скользкими, неровными, будто коридор вдруг наклонился под немыслимым углом.

И, как всегда, словно по какому-то злому року, рядом оказалась Джинни.

– Гермиона? – её голос прозвучал где-то очень далеко, сквозь толщу воды. – Ты опять...

Рыжие волосы, веснушчатое лицо, выразительные карие глаза, полные тревоги. Все это мелькало перед Гермионой, как кадры из плохо снятого фильма.

Слишком часто. Слишком вовремя.

Гермиона попыталась заговорить, но язык будто прилип к нёбу. Эти "случайные" появления Джинни уже не казались простыми совпадениями. Слишком уж вовремя она оказывалась рядом. Только причина этих панических атак была далеко не она.

– Дыши, – Джинни взяла её руки в свои, тёплые ладони сжимая ледяные пальцы. – Вдох... выдох... помнишь? Как мы тренировались?

Но сейчас эти упражнения казались бесполезными. Гермиона качнулась вперед, лоб покрылся холодным потом. Она знала, что причина её паники – не Джинни.

Причина была в другом. В зеркале. В том, что оно показало. В том, кто его прислал. И в том, что увидела Беллатрикс.

– Я... не... – слова застревали в горле, превращаясь в бессвязные обрывки.

Джинни обняла её, прижав к себе. Запах яблочного шампуня, домашнего тепла, чего-то такого простого и нормального.

– Всё хорошо, – шептала она, гладя Гермиону по спине. – Всё хорошо, ты справишься.

Гермиона, всё ещё дрожащая, но уже способная дышать ровнее, опустилась на подоконник в укромном уголке коридора. Свет из узкого витражного окна падал на её бледное лицо, окрашивая кожу в голубоватые оттенки. Джинни стояла перед ней, скрестив руки на груди, брови почти срослись от напряжения.

– Что случилось? – спросила Джинни, стараясь говорить мягко, но в голосе всё равно проскальзывало напряжение.

Гермиона сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала сосредоточиться, удерживала в реальности. Она глубоко вдохнула и начала рассказывать. О зеркале. О том, что увидела. О том, как Кассиопея нашла её. О том, как она осталась в её покоях. И о том, как утром застала их Беллатрикс.

С каждым словом глаза Джинни становились шире. Её веснушчатое лицо постепенно теряло краски, пока не стало почти такого же мертвенно-бледного оттенка, что и у Гермионы.

– Ты... ты попала, – прошептала Джинни, когда история закончилась. Её голос дрожал, а пальцы бессознательно теребили край мантии. – Между двух сестёр Блэк... Боже, Гермиона...

Она резко повернулась и сделала несколько шагов по коридору, потом так же резко развернулась обратно. В её движениях читалась паника, которую она пыталась скрыть.

– Бля, Гермиона! – её шёпот был резким, как удар кинжала. – Ты же знаешь, что они все сумасшедшие! Все эти Блэки! Она резко развернулась, в глазах горел настоящий ужас. – Кассиопея, она же... она же почти такая же, как Беллатрикс, просто лучше скрывает!

– Ты понимаешь, что это значит? — Джинни схватила Гермиону за плечи. – Кассиопея не просто так тебя спасла. На тебя кто-то охотится, тебе нужно срочно в Министерство.

Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она хотела возразить, сказать, что всё не так страшно, что она всё контролирует. Но слова застряли в горле. Потому что Джинни была права.

– Что мне делать? – вместо этого спросила Гермиона, и её собственный голос показался ей жалким и потерянным.

Джинни закусила губу. В её глазах мелькали отблески мыслей, быстрых, как молнии.

– Во-первых, – она подняла палец, – тебе нужно держаться подальше от всего подозрительного, и желательно от них. Во-вторых...

Джинни замолчала, её взгляд стал остекленевшим. – Мерлин, я даже не знаю, что "во-вторых".

Она опустилась рядом на подоконник, и внезапно показалась очень юной, почти ребёнком, столкнувшимся с чем-то слишком взрослым и опасным.

– Может, рассказать Гарри? – неуверенно предложила Джинни.

Гермиона резко покачала головой.

– Нет. Ни Гарри, ни Рону. Никому. – Она сжала зубы. – Это... это моя проблема.

Джинни вздохнула и притянула её к себе в порывистом объятии.

– Всё будет хорошо, – прошептала она в её волосы. – Мы во всём разберёмся.

Гермиона глубоко вдохнула и высвободилась из объятий.

– Пойдём, – сказала она, вставая. – У нас скоро трансфигурация.