Глава 20

Холодный вечерний воздух Хогсмида пробирался под одежду, заставляя Гермиону слегка ёжиться. Она только что показала Кассиопее последнюю лавку на главной улице, когда та вдруг остановилась и повернулась к ней.

— Твои руки... — Кассиопея мягко взяла ладони Гермионы в свои, и та почувствовала, как от этого прикосновения по спине пробежали мурашки. — Они ледяные.

Девушка попыталась отвести взгляд, но не смогла — тёмные глаза Кассиопеи притягивали, как магнитом.

— Это ничего... Я привыкла, у меня всегда мёрзнут руки, — пробормотала она, но Кассиопея уже сняла с себя тёплые кожаные перчатки и бережно надела их на дрожащие пальцы Гермионы.

— Не надо привыкать к дискомфорту, — прошептала она, и её пальцы на мгновение задержались на запястьях Гермионы, словно проверяя пульс.

Гермиона почувствовала, как сердце бешено заколотилось в груди. Перчатки сохраняли тепло Кассиопеи, её тонкий аромат обволакивал, как невидимый шарф.

— Спасибо, — выдохнула Гермиона, и в этом простом слове было столько невысказанного, что Кассиопея слегка приподняла бровь.

Вечерние огни Хогсмида отражались в её глазах, когда она наклонилась чуть ближе.

— Спасибо, ты показала мне весь Хогсмид... А теперь позволь мне показать тебе одно место, — её голос звучал как обещание чего-то волшебного.

И прежде чем Гермиона успела ответить, Кассиопея уже вела её за собой по узкой улочке, куда не доносился шум главной площади, а их тени сливались воедино на заснеженной мостовой.

Кассиопея остановилась перед небольшим, но невероятно уютным рестораном. Вывеска гласила «La Nuit Étoilée», а сквозь запотевшие окна виднелся мягкий свет свечей и силуэты немногих посетителей.

— Здесь ужинают только те, кто ценит тишину, — сказала Кассиопея, придерживая дверь.

Гермиона замерла на пороге, поражённая. Внутри было тепло, уютно, и совершенно непохоже на всё, что она видела раньше. Внутри пахло жареным каштанами, корицей и чем-то неуловимо дорогим. Стены были украшены старинными картами звёздного неба, а на каждом столе горели хрустальные лампы, отбрасывающие тёплые блики на скатерти.

— Как... — Гермиона обернулась к Кассиопее, — Я никогда даже не замечала это место.

Кассиопея улыбнулась, и в её глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти горделивое.

— Его специально не афишируют. Здесь бывают только те, кто знает.

Она шагнула ближе, её пальцы скользнули к застёжке мантии Гермионы.

— Позволь.

Гермиона затаила дыхание. Кассиопея стояла так близко, что можно было разглядеть золотистые искорки в её тёмных глазах, почувствовать лёгкий шёлк её дыхания на своей коже. Мантия мягко соскользнула с её плеч.

Официант, узнав Кассиопею, почтительно склонился и провёл их к уединённому столику у камина.

— Присаживайся, — Кассиопея провела рукой по спинке стула у небольшого столика.

Гермиона опустилась на сиденье, слегка ошеломлённая. Она не привыкла, чтобы кто-то так... заботился.

Кассиопея села напротив, её движения были плавными, уверенными. Она взяла меню, но даже не взглянула в него.

— Здесь потрясающе готовят утку с вишнёвым соусом. Или, если хочешь что-то полегче — то тебе понравится паста с трюфелями.

Гермиона кивнула, всё ещё озираясь по сторонам.

— Я доверюсь твоему выбору.

Кассиопея что-то тихо сказала официанту, и тот исчез так же бесшумно, как появился.

Затем она наклонилась чуть ближе.

— Гермиона, хочешь выпить вина? — спросила она, и в её голосе было что-то глубокое, тёплое, как сам вечер за окном.

Гермиона почувствовала лёгкое головокружение — от тепла камина, от этого взгляда, от того, как звучало её имя на устах Кассиопеи.

— Да, — ответила она, чуть тише, чем планировала.

Кассиопея подняла руку, и через мгновение перед ними появилась бутылка тёмно-рубинового вина. Она сама налила бокал Гермионе, затем себе.

— За новые открытия, — произнесла она, слегка приподняв бокал.

Гермиона коснулась своего, услышав лёгкий звон хрусталя.

— За новые открытия, — повторила она.

Вино оказалось насыщенным, с лёгкой терпкостью и послевкусием чего-то тёплого — специй, может быть. Оно согревало изнутри, растекаясь по телу мягким пламенем.

Кассиопея наблюдала за ней, и в её взгляде было что-то изучающее.

— Тебе нравится?

Гермиона опустила бокал, чувствуя, как её щёки слегка розовеют.

— Очень.

Тёплый свет хрустальных светильников мягко окутывал их столик, отбрасывая золотистые блики на белоснежную скатерть и наполненные рубиновым вином бокалы. Гермиона, откинувшись на спинку стула, не могла сдержать смех — лёгкий, искренний, вырывавшийся вопреки всем её попыткам сохранить хоть каплю сдержанности.

— И что же ты сделала? — она прикрыла рот ладонью, глаза сияли любопытством.

Кассиопея отпила вина, её губы искривились в озорной ухмылке.

— Что сделала бы любая уважающая себя Блэк — взорвала половину оранжереи.

Гермиона фыркнула, едва не поперхнувшись.

— Ты несерьёзно!

— Абсолютно, — Кассиопея откинула со лба прядь тёмных волос, её глаза блестели от азарта. — Но, боги, это того стоило. Лицо Снейпа...

Они обе рассмеялись, и в этот момент Гермиона вдруг осознала, насколько лёгкой она себя чувствует. Как будто тяжёлый плащ формальностей, наконец, упал с её плеч, оставив лишь тепло и эту странную, сладкую свободу.

Кассиопея наклонилась чуть ближе, подперев подбородок рукой.

— А ты? — её голос звучал мягко и ласково. — Расскажи, как золотая девочка Гриффиндора нарушала правила?

Гермиона покраснела, крутя ножку бокала пальцами.

— Ну... — она опустила глаза, но улыбка выдавала её. — Было пару случаев...

— О-о-о, — Кассиопея протянула звук, её брови поползли вверх. — Теперь ты обязана рассказать.

И Гермиона рассказала. Сначала осторожно, подбирая слова, но потом — смелее, ярче, под заразительный смех Кассиопеи. Она говорила о своих первых попытках варить зелья без разрешения, о том, как однажды заперла Пэнси Паркинсон в туалете, о ночных вылазках в библиотеку и даже о Роне.

— Он действительно съел все твои шоколадные лягушки? — Кассиопея прикрыла рот рукой, но смех всё равно прорывался сквозь пальцы.

— Всех! — Гермиона развела руками, изображая трагедию.

Кассиопея откинула голову назад, её смех звонким эхом разнёсся по тихому залу.

— Бедняжка, — она долила Гермионе вина, их пальцы случайно соприкоснулись, и Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. — Но, думаю, ты ему отомстила?

— О, ещё как, — Гермиона приподняла бокал, лукаво прищурившись. — Мармелад в его бутербродах случайно превращался в жабьи лапки на целую неделю.

Тёплый свет хрустальных светильников смягчал черты лица Кассиопеи, когда она отставила бокал и наклонилась чуть ближе.

— Подожди, — её голос прозвучал мягко, но с ноткой искреннего любопытства, — Если ты провела с ним столько времени, почему вы не вместе?

Гермиона замерла, её пальцы непроизвольно сжали край скатерти. Вино оставило лёгкое тепло в груди, но этот вопрос заставил её на мгновение очнуться.

— Потому что... — она опустила глаза, собираясь с мыслями, — Потому что я ничего к нему не чувствую. Не так, как должно.

Кассиопея слегка приподняла бровь, но не перебивала.

— Мы дружим с детства. Он... как брат, — Гермиона вздохнула, подбирая слова. — Но когда я пыталась представить нечто большее... Она пожала плечами, внезапно осознавая, как странно говорить об этом именно с Кассиопеей. — Просто не было того... огня. Того, что должно быть.

Тишина повисла между ними, наполненная лишь потрескиванием дров в камине.

Кассиопея наблюдала за ней внимательно, её тёмные глаза казались ещё глубже при этом свете.

Женщина нежно взяла ладонь Гермионы в свои, её длинные пальцы мягко обвили холодные пальцы девушки.

— Ну что, согрелась? — спросила она, и в её низком голосе звучала тёплая нота заботы, смешанная с чем-то более глубоким, более личным.

Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается горячая волна румянца. Она быстро отдёрнула руку, словно обожжённая, хотя прикосновение Кассиопеи было нежным.

— Да, согрелась, спасибо, — пробормотала она, нервно оглядываясь по сторонам. Вечерний Хогсмид был почти пуст, но в любой момент из-за угла мог появиться кто-то из студентов или, что ещё хуже, преподавателей.

Кассиопея заметила её тревогу и рассмеялась — звонко, свободно, как будто Гермиона только что произнесла что-то невероятно забавное.

— Ох, Гермиона, — она покачала головой, глаза её светились искренним весельем. — Ты действительно думаешь, что я из тех, кто боится чужого мнения? Или слишком ортодоксальна?

Гермиона растерянно моргнула.

— Но... ты же преподаватель. А я твоя студентка. Если кто-то увидит...

Кассиопея перебила её, слегка наклонившись вперёд. Её белые волосы упали на плечи, обрамляя лицо, которое сейчас казалось таким живым, таким настоящим.

— В Хогвартсе — да, я твой преподаватель. Но сейчас, — она сделала паузу, подчёркивая свои слова, — сейчас выходные. И, насколько мне известно, ты уже совершеннолетняя. Разве не так?

Гермиона не нашлась что ответить. Она чувствовала, как её сердце бешено колотится, а в голове крутится тысяча мыслей.

Кассиопея смягчила голос, но в её глазах по-прежнему горела уверенность.

— Я не из тех, кто прячется, Гермиона. Если я что-то чувствую — я это показываю. Если я чего-то хочу — я это беру. Она слегка наклонила голову. — Но если я тебя смутила, скажи.

Гермиона замерла. В её груди бушевали противоречивые эмоции: страх, смущение, но и что-то ещё. Что-то тёплое, трепещущее, что заставляло её кожу гореть там, где секунду назад лежали пальцы Кассиопеи.

— Ты... не смутила меня, — наконец выдохнула она, и, к своему удивлению, поняла, что это правда.

Кассиопея улыбнулась — мягко и искренне.

— Хорошо, — она слегка кивнула, будто ставя точку в этом разговоре. — Тогда, может, продолжим нашу прогулку?

Тихие шаги по мощёной дороге к Хогвартсу смешивались с их смехом, а ночной воздух был наполнен сладким хмельным теплом. Гермиона слегка покачивалась, опьянённая не только вином, но и этим невероятным вечером, который казался ей теперь каким-то волшебным сном.

— Спасибо, — проговорила Кассиопея, её голос звучал низко и мягко в вечерней тишине. — За экскурсию. За компанию.

Её тёмные глаза светились в лунном свете, и Гермиона почувствовала, как её сердце бешено забилось.

— Спасибо за ужин, — улыбнулась Гермиона, но её губы дрожали.

И тут что-то в ней сорвалось.

Без предупреждения, без размышлений, она встала на цыпочки и прижала свои губы к губам Кассиопеи.

На мгновение мир остановился.

Кассиопея замерла, не ожидая этого, но затем, её руки обхватили Гермиону, притягивая ближе, а её губы ответили так страстно, что у Гермионы перехватило дыхание.

Она не думала, не анализировала. Она просто чувствовала жар губ Кассиопеи, её пальцы, вцепившиеся в её спину, её вкус, смешанный с вином.

Гермиона простонала в её губы, её руки запутались в белых волосах Кассиопеи, и она уже не понимала, где заканчивается она и начинается та, что сейчас держала её так крепко, словно боялась отпустить.

Но затем реальность накрыла её, как ушат ледяной воды.

Она резко отстранилась, её глаза широко раскрылись от ужаса.

— Я... я... — она не нашла слов.

Кассиопея смотрела на неё, её губы слегка приоткрылись, а в глазах читалось что-то неназванное.

Гермиона не стала ждать, пока та что-то скажет.

Она убежала.

Её ноги несли её по тропинке к замку, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Что она наделала?

Что она НАДЕЛАЛА?!

Гермиона ворвалась в гриффиндорскую спальню, дверь с грохотом захлопнулась за её спиной, отдаваясь глухим эхом в пустом помещении. Воздух вырывался из лёгких короткими, прерывистыми рывками — будто кто-то сжал её грудную клетку невидимыми тисками. Она вцепилась пальцами в край кровати, судорожно сжимая покрывало, пока белоснежная ткань не собралась в её ладонях в беспорядочные складки.

Перед глазами плясали тёмные пятна. Сердце колотилось так яростно, что казалось — вот-вот разорвёт рёбра. Каждый вдох обжигал горло, как ледяной ветер, но кислорода катастрофически не хватало.

Не сейчас, только не сейчас.

Она попыталась сосредоточиться на чём-то осязаемом — на прохладной поверхности деревянной спинки кровати под пальцами, на слабом запахе порошка от постельного белья, на далёком гуле голосов из гостиной. Но мысли неумолимо возвращались к тому моменту.

К ней.

К тому, как тёплые губы Кассиопеи отозвались на её неосторожный порыв. Как пальцы ведьмы впились в её талию, притягивая ближе. Как весь мир сузился до этого единственного, пьянящего соприкосновения...

Гермиона сдавленно застонала, прижимая ладони к лицу.

Что я наделала?

Её тело дрожало мелкой дрожью, будто после долгого пребывания на морозе. Она знала эти симптомы слишком хорошо — сжатые лёгкие, ватные ноги, неконтролируемый тремор. Паническая атака.

Но на этот раз было хуже.

Потому что на этот раз причина была не абстрактной тревогой, а совершенно конкретной — она поцеловала Кассиопею Блэк. И что ещё страшнее — ей это понравилось.

Гермиона судорожно сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле.

Она ответила... Мерлин, она ответила.

И тогда, как спасательный круг в бушующем море, раздался знакомый голос:

— Гермиона?

Джинни стояла в дверях, её рыжие волосы были растрёпаны, а глаза расширены от тревоги. Она мгновенно оценила ситуацию и бросилась к подруге, опускаясь перед ней на колени.

— Дыши. Просто дыши, — её руки твёрдо сжали ледяные пальцы Гермионы. — Вдох... и выдох. Да, вот так.

Гермиона послушно повторяла за ней, ощущая, как постепенно, очень медленно, железные тиски вокруг груди начинают ослабевать.

— Лучше? — Джинни осторожно вытерла платком её влажные щёки.

Гермиона кивнула, но её взгляд был по-прежнему диким, испуганным.

— Что случилось? — Джинни присела рядом, не отпуская её рук. — Она что-то сделала?

Гермиона закрыла глаза.

— Я... — её голос сорвался на шёпот. — Я её поцеловала.

Тишина.

Затем Джинни медленно, очень медленно подняла брови.

— Ты, — она сделала паузу, — поцеловала Кассиопею Блэк?

Это звучало как приговор.

— Она ответила, — прошептала Гермиона, и в её голосе читалось что-то между ужасом и благоговением.

Джинни замерла. Потом её губы дрогнули.

— Мерлинова борода, — она прошептала.

Слёзы катились по щекам Гермионы горячими ручьями, оставляя солёные дорожки на воспалённой коже. Девушка сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но физическая боль не могла заглушить душевную.

Беллатрикс.

Это имя жгло её изнутри, как проклятое пламя. Она ненавидела её за эту холодность, за эти колючие слова, за то, что та отвергла её так легко и всё равно продолжала тосковать по тем редким моментам, когда в тёмных глазах Беллатрикс вспыхивало что-то настоящее.

А теперь... Гермиона сдавленно застонала, прижимая ладони к лицу.

Кассиопея.

Её губы до сих пор помнили это прикосновение — тёплое, уверенное, отвечающее. И самое ужасное было то, что в тот момент, когда их губы соприкоснулись, она забыла обо всём. О боли. О предательстве. Даже о Беллатрикс.

— Это неправильно... — прошептала она, голос её дрожал.

Они были сёстрами. И даже если Кассиопея не была похожа на ту жестокую, холодную ведьму, что когда-то мучила её в подвалах Малфоев, это всё равно казалось предательством.

Но разве можно предать то, что уже отвергло тебя?

Гриффиндорка сжала веки, но перед глазами снова всплыл образ — тёмные глаза Кассиопеи, полные понимания. Её руки, которые держали девушку так бережно, словно она была чем-то хрупким, ценным.

— Хэй, — едва коснулась её взволнованная Джинни.

Гермиона всхлипнула, сжимая в руках подушку, и слова полились из неё, как прорвавшаяся плотина.

— Я не понимаю, что со мной происходит... — её голос дрожал, срываясь на шёпот. — Я думала, что чувствую что-то к Беллатрикс, но она... она оттолкнула меня. А теперь я целую её сестру, и мне это нравится, и это же ужасно, Джинни, это неправильно!

Джинни слушала молча, не перебивая, её рыжие брови были слегка сведены, но в глазах не было осуждения — только понимание. Когда Гермиона замолчала, выдохнув последние слова в подушку, Джинни осторожно присела рядом и обняла её за плечи.

— Гермиона, — она начала мягко, — Ты не сделала ничего ужасного. Ничего неправильного.

Гермиона подняла на неё заплаканные глаза.

— Но они же сёстры!

— Да, — Джинни кивнула. — Но ты не обязана хранить верность той, кто даже не ценит тебя. И если Кассиопея... если между вами что-то есть, это не предательство. Это просто жизнь.

Гермиона сжала губы, но уже не так отчаянно.

— Я запуталась...

— Конечно, запуталась, — Джинни улыбнулась, слегка толкнув её плечом. — Ты же не робот, чтобы не чувствовать. Но завтра ты можешь всё прояснить.

— Как?

— Просто поговори с ней. Спокойно. Скажи, что тебе нужно время, что ты не уверена... или, наоборот, скажи, что ты уверена. Но не убегай больше, ладно?

Гермиона глубоко вдохнула. Мысли всё ещё путались, но паника отступала, оставляя после себя лишь усталость и странное облегчение.

— Ты права, — она прошептала. — Я поговорю с ней.

Джинни одобрительно кивнула и встала, потянувшись.

— А теперь спи. Завтра будет новый день, и всё покажется не таким страшным.

Гермиона улыбнулась слабой, но искренней улыбкой.

— Спасибо...

— Не за что, — Джинни уже шла к своей кровати, но обернулась. — Но если вдруг завтра будет «разговор» поинтереснее, чем ты планировала... ты же расскажешь мне всё, да?

Гермиона фыркнула, швырнув в неё подушку, и Джинни ловко увернулась, смеясь.

Когда свет погас, Гермиона лежала в темноте, и прислушивалась к собственному дыханию.

Завтра.

Она поговорит с Кассиопеей.

И, возможно, всё действительно будет хорошо.