14 глава

Утро после бурной ночи в баре встретило обитателей Гриммо- 12 на кухне. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, казался неестественно ярким и назойливым. Воздух был густ от запаха кофе и всеобщего похмелья.

— Я никогда, СЛЫШИТЕ, НИКОГДА больше не буду пить, — Рон Уизли, бледный как полотно, с осторожностью прижал ладони к вискам, словно боялся, что его голова вот-вот расколется. Каждое слово давалось ему с трудом.

— Себе не ври, — флегматично ответил Гарри, отхлёбывая свой чёрный кофе. — Ты это говоришь после каждой вечеринки.

— А как же вчера Кира раздавала стиля этому прилипале? — Джинни, несмотря на лёгкую тяжесть в голове, с восторгом вспоминала детали. — Такой отпор дала! «Тупой, я НЕ люблю таких»! Это было легендарно!

— Да, — кивнула Гермиона, аккуратно помешивая сахар в своей чашке. — Она была очень... убедительна. Кстати, где она? Обычно она уже тут, требует завтрак.

— Спит ещё, наверное, — предположил Джордж, зевнув. — После такого количества шотов проспать можно до вечера.

— Как будто бы нужно её и Фреда уже будить, — заметил Гарри. — А то проспят весь день.

— Ну да, я схожу, — вызвалась Джинни, откладывая тост. — Разбужу нашу спящую красавицу.

Она направилась по коридору, лениво постукивая пальцами по стене. Подойдя к двери комнаты Киры, она без лишних церемоний распахнула её, уже набрав в грудь воздуха для громкого и весёлого: «АЛКА, ПОДЪЁМ!».

Но звук застрял у неё в горле. Рот открылся, но ничего, кроме тихого, бессмысленного выдоха, не последовало. Руки сами потянулись прикрыть лицо, как будто она увидела нечто настолько шокирующее, что мозг отказывался это обрабатывать.

Картина, открывшаяся её глазам, действительно была достойна кисти какого-нибудь мастера, пишущего в жанре «утро после апокалипсиса». На кровате, под мягкой тканью пледа, уютно расположились две фигуры. Кира лежала на груди у Фреда, её лицо было укрыто в его шее, а растрёпанные тёмные волосы раскидались по его плечу. Рука Фреда, сильная и с чёткими прожилками, покоилась на её талии, властно и в то же время бережно прижимая её к себе. Самое шокирующее было в том, что Фред был полуголый — его торс, покрытый веснушками и парой старых шрамов, был обнажён, а всё одеяло, словно королевская мантия, было завёрнуто вокруг Киры.

Джинни стояла на пороге, застывшая, как столб. Её мозг лихорадочно пытался сопоставить факты: вчера — слезы и ненависть, сегодня — они спят в обнимку, причём Фред в роли живой грелки. Она медленно, как в замедленной съёмке, отступила назад, вышла в коридор и прикрыла дверь, не сводя с неё широко раскрытых глаз. Затем, словно заведённая, она развернулась и помчалась обратно на кухню со скоростью, достойной мчащегося пущенпого.

Она влетела на кухню, запыхавшаяся, с горящими щеками.—Что случилось? — первым спросил Джордж, увидев её потрясённое лицо.

Джинни, всё ещё не в силах говорить членораздельно, начала размахивать руками, словно пытаясь вымесить воздух.—ТАМ... БЛЯ... ВО... БЛЯ... ТО... БЛЯ... — это было всё, что она могла выжать из себя.

— Что такое? — уже более настойчиво спросил Драко, откладывая газету.

— Кира и Фред... — Джинни сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу. — Они... вдвоём... в одной кровати... ну, там... ну спят... короче! — выпалила она, разводя руками, как будто это объясняло всё.

Реакция Джорджа была мгновенной и громоподобной.

—ДА НУ НА-А-АХЕР! — он вскочил со стула, который с грохотом упал на пол. — ПИЗДИ-И-ИШЬ!

— Сходи и посмотри, если они ещё не проснулись! — выдохнула Джинни, плюхаясь обратно на стул и с силой хватаясь за свою чашку с чаем. Её разум лихорадочно работал. Да, безусловно, она была счастлива за подругу, если это означало, что та наконец-то обрела покой. Но как, чёрт возьми, это произошло? Просто ли они спали в одной кровати, или за этим стояло что-то большее? И вообще, какого хрена? Вчера — слёзы, сегодня — объятия. Это была какая-то биполярная магия.

Джордж, конечно же, не мог удержаться. Он должен был увидеть это своими глазами. Он крадучись, как настоящий шпион, направился обратно к комнате Киры. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову, он замер. Его взгляд скользнул по спящей паре, и его собственное лицо отразило то же самое ошеломлённое неверие, что было у Джинни пару минут назад. Вернувшись на кухню, он молча поднял упавший стул и опустился на него с видом человека, только что видевшего пришельцев. Конечно, он был рад за брата, от всей души. Но, блять, КАК? Как Фред, всего за одну ночь, сумел пробить ту броню, что Кира выстраивала месяцами? Он что, пытал её? Потому что по-другому его мозг отказывался это объяснять.

Пока на кухне бушевали страсти, в комнате Киры начиналось медленное пробуждение. Первой открыла глаза она. Веки были тяжёлыми, голова гудела сокрушительным похмельным аккордом. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться на знакомом потолке. Потом повернула голову и увидела... голую мужскую грудь прямо под своим щекой. Мгновенная паника. Она резко зажмурилась, надеясь, что это галлюцинация. «С кем это я?» — пронеслось в голове.

Но затем, словно проклятая волна, на неё начали накатывать обрывки воспоминаний. Тёмные улицы. Твёрдые руки, несущие её. Голос Фреда, тихий и спокойный. Его комната. Его пальцы, снимающие с неё пальто. Её собственные слёзы, горькие и бесконтрольные. И... поцелуй. Отчаянный, солёный, пьяный поцелуй. Её признание. «Люблю». Слово, которое она выдохнула, как своё последнее прибежище.

Желание немедленно вскочить и сбежать, как можно дальше, было почти физическим. Она уже начала осторожно приподниматься, пытаясь высвободиться из его объятий, как вдруг...

— Утро, — проговорил низкий, сонный голос прямо у неё над ухом. Голос, который она узнала бы из миллиона. Голос, от которого по её спине пробежали мурашки, смешанные из стыда, страха и чего-то ещё, тёплого и запретного.

Слова Фреда, прозвучавшие так просто и естественно, подействовали на Киру, как удар электрическим током. Она дёрнулась всем телом и буквально отлетела от него к самому краю кровати , словно его кожа внезапно стала раскалённой. Плед, всё это время укрывавший её, сполз на пол, но она даже не заметила этого. Вся её поза выражала готовность к бегству — напряжённые плечи, широко раскрытые глаза, в которых читался чистый, животный испуг.

— Э, ты чего? — Фред приподнял бровь, его голос был ещё хриплым от сна, но в нём уже появились нотки лёгкого беспокойства.

В ответ — лишь гробовая тишина и тот самый испуганный взгляд, будто перед ней был не человек, а призрак из самого кошмарного прошлого.

— Что ты так смотришь, будто смерть увидела? — он попытался шутить, но его улыбка не дотянула до глаз. — Не волнуйся, ничего такого не было. Мы просто спали. Только спали.

Её губы дрогнули, и наконец она выдавила из себя, почти шёпотом:

—Знаю я. Помню всё.

Фред медленно приподнялся на локтях. Одеяло окончательно сползло с него, обнажив торс, но сейчас его это совершенно не заботило. Его взгляд стал пристальным, пытающимся понять логику её паники.

— Тогда что такое? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Если ты всё помнишь, это же... хорошо? Значит, это было по-настоящему.

— В этом-то и проблема! — вырвалось у неё, и она резко отвернулась, уставившись в стену, лишь бы не встречаться с ним глазами. Её пальцы впились в край матраса. — Я наговорила вчера кучу глупостей. Тот бред, что ты услышал... это были просто пьяные россказни. Алкогольная чепуха. Забудь, как страшный сон. Ты ничего не слышал.

Она говорила быстро, сбивчиво, и каждое слово было попыткой построить стену обратно, кирпичик за кирпичиком.

Фред не спускал с неё взгляда. Он видел, как напряжена её спина, как дрожат её плечи. Он медленно сел, не сводя с неё глаз.

— Знаешь пословицу, — проговорил он тихо, но очень чётко, — «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»?

Кира сжалась ещё сильнее.

—Это не в моём случае! — парировала она, её голос прозвучал резко и немного истерично. — И вообще... удобно тебе ещё лежать в моей кровати? Может, уже хватит?

Он не стал спорить о пословице. Вместо этого на его лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Если честно, да, — согласился он, разводя руками. — Но знаешь, когда ты была под боком, а не сидела на самом краю, словно трусливый кролик, готовый в любой момент сорваться в бегство... было удобнее. И теплее.

— Я тебя сейчас побью, — прошипела она, но в её угрозе не было прежней силы, только отчаяние.

— Успокойся, — его голос стал мягким, но настойчивым. Он медленно, как бы давая ей время отпрянуть, начал приближаться к ней. — Я вчера всё прекрасно понял. Понял, какого ты обо мне мнения на самом деле. И чего... ты хочешь.

— Сиди там, где сидишь! — её голос дрогнул, когда расстояние между ними сократилось до полуметра. — Приблизишься ещё хоть на миллиметр...

Он остановился, и на его губах расплылась та самая, знакомая, лукавая улыбка, которая всегда сводила её с ума.

— То что? — протянул он и, не дав ей опомниться, плавно сократил оставшуюся дистанцию. Теперь между их лицами оставалось всего пара сантиметров. Он чувствовал её прерывистое дыхание на своих губах. — Чего молчим? А? — его шёпот был обжигающе тихим.

Кира замерла. Её разум кричал «беги!», но тело отказывалось подчиняться. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен по всей комнате. Она видела каждую веснушку на его лице, каждую чёрточку в его голубых глазах, которые смотрели на неё с такой смесью нежности и вызова.

— Ой, там уже надо вставать! — вдруг выпалила она, отскакивая от него, как ошпаренная. — Ребята ждут, наверное! Проспали всё!

И, не глядя на него, она сорвалась с кровати и буквально влетела в ванную комнату, захлопнув за собой дверь.

Оказавшись в безопасности, она прислонилась спиной к прохладной поверхности двери, пытаясь перевести дух. Затем её взгляд упал на зеркало. И она увидела своё отражение: растрёпанные волосы, размазанный вчерашний макияж, но самое главное — глаза. Они были огромными, ярко-зелёными и... светящимися изнутри. В них плескалось возбуждение, замешательство и какая-то дикая, неконтролируемая радость.

«Так, стоп, Блэк, ты чего?» — пронеслось у неё в голове с упрёком. Она с силой провела руками по лицу, пытаясь стереть это предательское выражение.

И тут же, как ледяной душ, на неё обрушилась волна стыда. Жгучего, всепоглощающего. Она начала корить себя, мысленно бичуя за каждое слово, сказанное вчера. «Зачем? Зачем ты это сделала? Зачем призналась?» — твердил внутренний голос. Да, это была правда. Глубокая, выстраданная, спрятанная так далеко, что она сама почти в неё перестала верить. Одна часть её души, израненная, но всё ещё надеющаяся, отчаянно хотела простить его, поверить, что он изменился. Но другая, более громкая и циничная, кричала о предательстве, о боли, о том, что он — грёбаный изменщик, и доверять ему нельзя.

— Почему всё так сложно? — прошептала она, схватившись за голову и закрывая глаза, словно пытаясь спрятаться от самой себя. Она стояла там, в центре ванной, разрываясь между страхом нового падения и ослепительной надеждой на то, что всё может быть иначе.

Тем временем Фред оставался лежать на ещё тёплой кровати, погружённый в свои мысли. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь тяжёлые портьеры, золотил его рыжие волосы и выхватывал из полумрака довольное выражение его лица. Уголки его губ непроизвольно подрагивали, выдавая сдерживаемую, почти мальчишескую улыбку — ту самую, широкую и беззаботную, искреннюю ухмылку, которая, казалось, навсегда покинула его за эти долгие месяцы разлуки и взаимных упрёков. Он чувствовал себя так, будто выиграл джекпот в самую авантюрную и рискованную лотерею своей жизни, где ставкой было его собственное сердце.

Вчерашний вечер, несмотря на всю его хаотичность, алкогольный туман и слёзы, подарил ему нечто бесценное — он услышал те самые заветные слова: «Люблю». И не просто услышал, а увидел эту правду в её глазах, почувствовал в её отчаянном поцелуе, в том, как она искала у него защиты. В искренности этого признания у него не осталось и тени сомнения. Да, сейчас Кира отнекивалась, пыталась отстроить привычные, почти что крепостные стены из колкостей, сарказма и показной отстранённости, но он-то знал. Он видел её настоящую, ту самую девушку, что годами пряталась за броней непробиваемой уверенности — уязвимую, ранимую, всё ещё любящую и до смерти напуганную новой болью.

Эта уверенность, тёплая и упругая, как крепкий эль, разливалась по его жилам, придавая ему небывалой решимости. Теперь можно было двигаться вперёд куда увереннее, не боясь оступиться на каждом шагу, не опасаясь, что любое неверное слово или жест навсегда захлопнут перед ним дверь. Его план был до смешного прост и до безобразия упрям: не отступать. Ни на йоту. Ну, пошлёт она его к чёрту один раз — ничего страшного, он прогуляется, подумает о её упрямстве, которое он так обожал, и вернётся с новыми силами и, возможно, с новой шуткой. Если потребуется доказывать свою любовь каждый божий день — он готов. Готов стоять под её окнами, забрасывать её записками, как в старые добрые времена, или изобрести зелье, которое раз и навсегда развеет её страхи. Готов на всё, что угодно. Он уже один раз совершил глупость — непростительную, жестокую и ребяческую — и чуть не потерял её навсегда. С него хватит. Теперь главная, сияющая как маяк задача — заставить её повторить эти слова трезвым, ясным голосом, глядя ему прямо в глаза при ярком свете дня. Одна только мысль об этом грела его изнутри сильнее, чем любое заклинание или утреннее солнце.

Его сладкие размышления прервал голос, прозвучавший из глубины комнаты. Блэк вышла из ванной, и хотя её тёмные волосы были влажными и собраны в небрежный пучок, а лицо сияло чистотой, без следа вчерашнего макияжа, в самой её позе, в гордой посадке головы снова угадывалась привычная, несгибаемая уверенность. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с выражением, в котором смешались раздражение и некая отстранённая любопытство.

— Ты так и будешь валяться в моей кровати ? Подъём, — сказала она, и в её ровном, холодноватом тоне не было и намёка на утреннюю мягкость или вчерашнюю уязвимость.

Фред лениво, с наслаждением потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы, и наслаждаясь самим моментом, и её присутствием, и тем тёплым местом на матрасе, где ещё хранилось очертание её тела.

— Мне тут невероятно удобно, — заявил он с нарочитой, подчёркнутой небрежностью, позволяя себе поваляться ещё секунду. — Знаешь, был бы мой выбор, я бы остался здесь навсегда. В качестве постоянного, но очень привлекательного декоративного элемента. Мог бы приносить эстетическое удовольствие.

— Наглеешь прямо на глазах, — парировала Кира, разглядывая его с притворным, преувеличенным безразличием, но он уловил лёгкий, почти невидимый огонёк в глубине её зелёных глаз.

Пока она была в ванной, за закрытой дверью, в её голове кипела настоящая, неистовая битва. Страх, старый и опытный воин, кричал об опасности, тыча пальцем в шрамы прошлого. Гордость, высокая и неприступная, требовала не сдаваться, не прощать так легко. А сердце... её израненное, но всё ещё живое сердце тихо, но настойчиво нашептывало, что один, единственный шанс всё же стоит дать. Не ему — себе. Себе на счастье. И решение, тяжёлое, как свинец, но и облегчающее, было принято. Это была не капитуляция, а стратегический, выверенный манёвр. Перемирие с условиями.

— Ну а что? — Фред широко, по-волчьи улыбнулся, сверкнув зубами. — Могу себе позволить. Чувствую, что имею полное моральное право.

— Не боишься, что твой двойник уже забил тревогу и записал тебя в пропавшие без вести? — съехидничала она, устраиваясь на краю строгого кожаного диванчика напротив, на почтительном, безопасном расстоянии. — Мало ли, сбежал цирк, и клоуна срочно требуются обратно.

— Эй, ну куда ты устроилась, в захолустье? — сделал он самое обиженное и несправедливо оскорблённое лицо, какое только мог изобразить. — Могла бы и ко мне, было бы и тебе уютнее, и вид куда приятнее.

— Не гунди, это раз, — отрезала она, указывая на него строгим, учительским пальцем. — А второе — ответь, наконец, на мой вопрос. Где твой вездесущий сиамский близнец?

Фред с нескрываемым интересом наблюдал за её метаморфозами. Это был захватывающий спектакль, где она пыталась играть старую, знакомую роль, но сценарий уже безнадёжно изменился.

— Пять минут назад ты вжималась в кровать, краснея до самых кончиков ушей и мочками, будто первокурсница, пойманная на запретном заклинании, — с лёгким смешком заметил он, — а сейчас уже вернулась та самая,  старая, едкая, ядовитая и невероятно сексуальная Блэк. Признайся, у тебя там, в ванной, портал в другое измерение? Или просто включаешь режим «стерва» на полную мощность? Быстро ты отходишь.

— Я не «старая»! — тут же вспыхнула она, как порох, её щёки снова залились румянцем, выдавая слабое место. — И не надо тут ерничать, я младше тебя на целых пять месяцев, не забывай, старичок.

— Ладно, ладно, виновен, признаю, — сдался он, театрально поднимая руки в шутливом жесте сдачи. Затем его выражение лица стало чуть более серьёзным, хотя глаза всё так же весело подмигивали. — Насчёт Джорджа... он уже заходил. Ну, следом за Джинни.

Кира замерла на месте, как вкопанная. Её брови, тонкие и изящные, поползли вверх к линии волос, выражая полное и абсолютное недоумение, смешанное с зарождающейся паникой.

— В смысле? — её голос дрогнул, став на октаву выше. — Как «заходил»? Когда?

Фред не мог скрыть довольной, почти кошачьей ухмылки. Ему нравилось это маленькое смятение, эта трещинка в её безупречном фасаде.

— Ну, — начал он, растягивая слова для драматизма, — это было в тот самый момент, когда ты так мирно и беззаботно посапывала, уткнувшись своим очаровательным носиком мне в грудь...

— Я тебя сейчас ударю чем-нибудь тяжёлым и тупым, вроде твоего черепа, — немедленно, без тени сомнения пообещала она, но предательская алая краска, залившая её щёки и шею, ясно выдавала смущение и осознание всего ужаса положения.

— Ладно, не буду, — сдался он, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции, но его улыбка — широкая, беззаботная и совершенно довольная — не думала сходить с его лица. Она, казалось, была вшита в самые уголки его губ. — Так вот, представляешь картину, — начал он, снова устраиваясь поудобнее, как рассказчик у костра. — Джинни, как я понимаю, с самыми благими намерениями ворвалась сюда, дабы поднять тебя на ноги. Но её взору открылась столь идиллическая картина — ты, безмятежно почивающая в объятиях её невероятно привлекательного брата, — что все благие намерения мгновенно испарились. Последовал короткий, оглушительный визг, и она умчалась прочь, оставив за собой лишь шлейф изумления.

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь её нарастающим ужасом.

—А потом, буквально через пару минут, на пороге, словно тень, возник Фордж. Взгляд, оценивающая пауза... Увидел ту же самую, трогательную до слёз сцену нашего единения. Постоял ровно столько, чтобы осознать весь масштаб, развернулся  и так же величаво и молча слинял в закат, оставив нас наслаждаться утренним покоем.

Кира несколько секунд молча переваривала эту информацию. Её лицо было каменной маской, за которой бушевала настоящая буря. Она мысленно проигрывала возможные последствия, насмешки, вопросы, косые взгляды за завтраком. Наконец, её легкие с силой вытолкнули воздух, и она выдохнула единственное слово, емкое, грубое и идеально описывающее ситуацию:

—Пиздец.

— Да уж, — с неподдельным удовольствием согласился Фред, и его хитрая, довольная ухмылка растянулась до ушей. — И знаешь, что самое замечательное во всей этой истории? Меня это ни капли, ни на йоту не смущает. Наоборот, — он откинулся на подушки, складывая руки за головой, — я считаю, это прекрасное начало дня. Пусть весь мир знает.

— Я ни на секунду не сомневалась в твоей... своеобразной морали, — она с театральным, преувеличенным вздохом закатила глаза к потолку, будто взывая к небесам о помощи.

— Позакатывай глаза, — поддразнил он её, его голос стал низким и чуть хрипловатым. — Мне нравится, как ты это делаешь. В уголках глаз складываются такие милые морщинки.

— Отвянь, — бросила она, но в её тоне уже не было прежней ледяной резкости, скорее усталое раздражение, смешанное с невольной потерей темпа.

Фред почувствовал, что момент настал. Игра в кошки-мышки зашла достаточно далеко. Он медленно сел на кровати, его движения стали более собранными. Его взгляд, только что полный веселья, стал серьёзнее, глубже, пристальным.

—Так что, Кира, — произнёс он, и её имя на его устах прозвучало как отдельная клятва. — Оставим шутки. Что мы теперь будем делать?

Она тут же натянула на себя маску непонимания, сделав большие, невинные глаза.

—Ну, как что? — её голос был нарочито легкомысленным. — Я пойду, наконец, оденусь во что-то презентабельное. Ты — аналогично. А потом мы пойдём на кухню, где, я уверена, нас уже заждались, чтобы вручить заслуженные порции похмельного супа и едких комментариев. Обычные утренние дела, ничего особенного.

— Не строй из себя дурочку, — покачал головой Фред, натягивая свою мятый футболку. Ткань скользнула по его торсу, скрывая веснушки и рельеф мышц. — У тебя это откровенно плохо получается. Ты одна из самых умных людей, которых я знаю, и в эту секунду ты пытаешься изобразить из себя нечто прямо противоположное. Не надо.

— А что ты хочешь услышать? — она прищурилась, и в её изумрудных глазах, как отблески на дне глубокого озера, заплясали знакомые, опасные и манящие огоньки. — Что я теперь, проснувшись, брошусь тебе на шею с истеричными криками «Всё прощаю, родной!» и мы тут же побежим в загс? Можешь не надеяться. Это не в моём стиле.

— Было бы неплохо, — мечтательно, с преувеличенной тоской вздохнул он, прикладывая руку к сердцу. — Очень романтично и эффективно.

— Замолкни, — отрезала она, но углы её губ дёрнулись.

— Ладно, — он подошёл ближе, но не делая резких, пугающих движений, и остановился в паре шагов от неё, сохраняя дистанцию, но сокращая эмоциональную пропасть. Его взгляд был тёплым, как летнее солнце, и настойчивым, как прилив. — Серьёзно, Кир. Что теперь? Между нами.

Кира отвела глаза, её пальцы с нервной силой впились в шёлковую обивку диванной подушки, скручивая её в тугой валик. Она смотрела куда-то в сторону окна, где солнечный свет боролся с пыльными шторами.

—Не знаю... — начала она, и её голос, обычно такой уверенный, дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу. — Но сходиться... прямо сейчас... это рано. Слишком рано. Это точно.

Фред не удержался от сарказма, этого своего защитного механизма.

—Ну да, конечно, — он фыркнул. — Понял. Давай сойдёмся потом, когда у нас уже будут седые виски, внуки будут бегать по дому, а мы будем вспоминать былую молодость. Или, может, сразу назовём первого ребёнка в честь нас? Фредкира? Или Киред? Блестящая, просто гениальная идея. Одобряю.

— Слушай, а это ведь и правда отличная идея! — с фальшивой, почти истеричной восторженностью поддержала она, хлопая в ладоши, но тут же получила от него настолько строгий, испепеляющий взгляд, что вся её наигранность мгновенно испарилась. — Ладно, молчу, — сдалась она, опуская руки.

Затем она сделала глубокий, шумный вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выдохнула, произнеся самое важное:

—Значит так... я думаю, что можно дать тебе... — она замолчала на секунду, собираясь с духом, и выпалила быстро, почти неразборчиво, — испытательный срок.

Она произнесла это, глядя куда-то в район его подбородка, не в силах поднять глаза выше. Именно к этому компромиссному, пугающему и в то же время освобождающему решению она пришла, стоя перед зеркалом в ванной, глядя на своё отражение и видя в нём не только боль прошлого, но и надежду на будущее. «Мы живём один раз», — безостановочно твердил ей на ухо какой-то внутренный бес. Да, страх никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, холодный и тяжёлый, как камень, сжимаясь в ледяной комок при одной только мысли о возможности повторения прошлого. Но другой голос, более тихий, настойчивый и до боли знакомый, шептал: «Тот, кто не рискует, тот не пьёт шампанское». А она очень любила шампанское.

Фред застыл на месте, словно его поразило заклинание Петрификус Тоталус. Его глаза, обычно такие живые и насмешливые, распахнулись от искреннего, неподдельного, почти детского изумления. Он, конечно, надеялся на какой-то прогресс после вчерашнего, какой-то сдвиг, но чтобы настолько... чтобы она сама, своей волей, предложила ему шанс...

—Ты... — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты серьёзно? — переспросил он, боясь, что ослышался, что его мозг выдумал эту фразу в приступе утреннего оптимизма.

— Я сейчас, не раздумывая, заберу свои слова назад, — тут же, как щит, выставила она свою обычную защиту, заметив его ошеломлённую реакцию. — Решила, что ты ещё не готов к такой ответственности.

Но было поздно. Словно солнце, вырвавшееся из-за туч, его лицо озарила такая яркая, сияющая, всепоглощающая улыбка, что, казалось, самые тёмные углы комнаты наполнились светом.

—Боже, — выдохнул он, и в этом слове была вся вселенная обожания, надежды и счастья. — Я тебя обожаю!

Он сделал порывистое, неосознанное движение в её сторону, его руки сами потянулись к ней, чтобы обнять, прижать, поднять и кружить. Но она, как будто ожидая этого, мгновенно выставила вперёд ладонь с выпрямленными пальцами, словно опытный регулировщик, останавливающий несущийся на всех парах поезд.

— Стоп-стоп-стоп! — чётко, почти по-военному скомандовала она. — Без рук! Дистанция!

— Но... — он попытался возразить, смотря на неё широко раскрытыми, умоляющими глазами, полными искреннего недоумения. Как можно хотеть обнять кого-то и не делать этого?

— Напоминаю, — её голос приобрёл начальственные, слегка высокомерные, но чертовски притягательные нотки, — ты официально находишься на испытательном сроке. Это влечёт за собой определённые... ограничения. И правила. Первое и главное — никаких самовольных физических контактов без моего явно выраженного разрешения.

Фред сдался, разведя руками в преувеличенном жесте покорности, но его улыбка, сияющая и счастливая, не думала исчезать.

—Жестока, — констатировал он, качая головой. — Но чертовски справедлива. — Затем его взгляд стал хитрющим, прозорливым. Он склонил голову набок. — И вообще, посмотрим, как долго ты сама продержишься в этом аскетичном режиме. Я-то... я терпеливый. Ждать умею. Я ведь уже ждал. А вот ты... — он поднял руку и указал на неё обвиняющим пальцем, — ты, моя дорогая, всегда была удивительно нетерпеливой. Помнишь, как ты...

— А ты пальцами в меня не тычь! — вспыхнула она, но в её глазах читалось скорее веселье, чем гнев. — Это нарушение субординации! И, кстати, кто вообще сказал, что мне что-то нельзя? Я здесь устанавливаю правила. И если я захочу их нарушить... то нарушу. А вот ты — нет.

— Сучка, — беззлобно, с бесконечным обожанием констатировал Фред, смотря на неё так, будто она только что подарила ему всё золото Гринготтс.

На её губах, алых и упрямых, расплылась та самая, победная, дерзкая, ослепительная улыбка, которую он помнил и любил больше всего на свете. Улыбка, которая обещала адреналин, вызов и абсолютное счастье.

— Есть момент, — с лёгким, почти невесомым кивком согласилась она, и в этом простом жесте было принято самое важное решение их жизни.