20 глава

Эстер удалось проспать всю ночь. Она смогла. Я помог ей. Честно говоря, я сам уснул только под утро, потому что.. я понятия не имею почему. Я просто смотрел на Эстер всё это время. Вы даже представить себе не можете, насколько хрупко и уязвимо она тогда выглядела. Она и сейчас так выглядит, вообще-то. Сейчас около десяти утра, но она всё еще спит. И, что немаловажно, её лицо не выражает ничего плохого. Ей не снится очередной кошмар. Кажется, она даже улыбается. Ну или я просто не выспался и мне всё мерещится. И хоть убейте, я не знаю за каким чертом я проснулся час назад.

И я бы остался и продолжил смотреть на Эстер, только вот я не хочу, чтобы она резко проснулась и уловила меня за этим делом. А еще я хочу справить нужду. Да, это, пожалуй, основная причина моего поднятия с кровати. Мы спали в обнимку, потому что я считаю, что так она чувствует мою поддержку. Да, я так считаю, и буду верить в то, что так и есть. А еще её кожа такая нежная... так, стоп. Нет. Не важно. Главное — это то, что сейчас мне тяжело встать с кровати, не разбудив её. Но, тем не менее, мне удается. Пусть это и занимает пять минут моего драгоценного времени.

Аккуратно покидаю комнату, идя на носочках, потому что, черт, это, возможно, первый раз, когда Эстер спит всю ночь, и ей при этом не снятся кошмары. И мне нужно не напортачить, как я обычно это делаю. Поэтому я также аккуратно закрываю за собой дверь и иду в ванную по прежнему на носочках. И да, я знаю, что теперь уже Эстер не услышит меня, но ведь всякое бывает. Лучше лишний раз перестраховаться.

После принятия душа, я решаю приготовить завтрак. Знаю, это далеко не лучшее решение в моей жизни, но.. в конце концов, я же должен хоть что-то сделать, верно? Что-то, но не яичницу. Нет, спасибо, такой опыт у меня уже был, и ничем хорошим он, конечно же, не закончился. Но что есть проще яичницы? Понятия не имею. Так что я просто шарю по полкам в поисках хлопьев. Я уж точно смогу насыпать хлопья в тарелку и залить их молоком. Надеюсь. Так, я не такой уж плохой повар, ясно? Бывает и хуже.

К счастью, я нахожу эти несчастные хлопья. Замечательно, голодным я не останусь. Надеюсь, Эстер любит хлопья. Ну или пусть тогда готовит сама, как бы нахально это не звучало. Я не рожден для готовки, но у меня всё равно есть продукты в холодильнике. Так что, если Эстер не захочет хлопья, то все продукты, что у меня есть — в её распоряжении.

Но не успеваю я позавтракать, как слышу приближающиеся шаги. Вот черт. Я чуть не давлюсь хлопьями.

— Я разбудил тебя?

Да, это первое, что я говорю, когда вижу Эстер, выходящую из-за угла. Не «привет», не «доброе утро» и не «как спалось». Но что поделать, если я такой кретин. Смириться и жить дальше, пожалуй.

— Нет, нет. Я.. сколько времени?

— Половина одиннадцатого.

Она хмурится и застывает в дверях. Вскидываю бровь.

— У тебя есть какие-то дела?

Боже правый, она думает, что отнимает у меня время? Она просто не знает, как долго я обычно сплю в выходные. Мой рекорд — два часа дня, а это вам не в девять утра вскочить. Хотя сегодня я вскочил именно в это время, но это ведь не так важно, если задуматься.

— Да брось. Какие у меня дела по воскресеньям? Ты будешь хлопья?

Резко переводить тему — это явно не мое. Но у меня всё же получается, и Эстер кивает и садится напротив меня. Я насыпаю ей хлопья в тарелку и заливаю всё это молоком. Мы едим молча какое-то время, но я всё же спрашиваю.

— Можно задать вопрос?

Эстер не выглядит смущенной. Наоборот, она как будто знала, что я буду что-то спрашивать.

— Да.

— Тебя кто-то обеспечивает?

Мне действительно интересно, потому что я на сто процентов уверен, что она нигде не работает. Но у нее есть деньги на продукты, пусть и не на большое количество, но есть.

Первоначально девушка хмурится и вздыхает. Она больше не выглядит расслабленной, но я слишком любопытный, чтобы сказать ей, что ей необязательно отвечать на этот вопрос. Так что я просто жую хлопья и жду ответа.

— Да, я удочерена, и мои приемные родители каждый месяц присылают мне деньги.

Ладно, тут я несильно удивился. Потому что, конечно же, я догадывался об этом. Эстер несовершеннолетняя, и по идее она сейчас должна жить в детдоме. Вполне логично рассуждать, что её удрчерили, иначе она бы сейчас тут не была.

— Почему ты не живешь с ними?

— Они живут в Лондоне. В дом, в котором я живу, они приезжают раз в несколько месяцев. Меня удочерили только потому что так надо было им для совершения какого-то договора, или что-то в этом роде. Я не думаю, что нужна им как дочь, просто это некая договоренность.

А вот это, признаюсь, немного удивило меня. Потому что люди, которые, по идее, должны быть её родителями, которые должны были спасти её от детского дома, оберегать и любить, живут за чертовы тысячи километров от нее и просто высылают ей деньги раз в месяц. Просто потому что это какой-то договор.

— Мне жаль.

— Всё в порядке. Думаю, лучше, чтобы они просто высылали мне деньги, чем жили со мной.

Она пожимает плечами и выдавливает из себя улыбку.

— А разве кто-то не должен ездить к вам и проверять, хорошо ли к тебе относятся?

И даже если я уже достал Эстер своими вопросами, я должен был спросить. Я где-то слышал, что определенные люди из детдома должны проверять, как живут их дети у приемных родителей.

— Этих людей куда более волнуют деньги, нежели то, как мы живем. Думаю, им просто заплатили, чтобы они не приезжали.

И я знаю, что мне следовало бы уже перестать задавать вопросы, но.. пробку уже прорвало, механизм запущен, и меня уже не остановить.

— Ты долго жила в детдоме?

Эстер выглядит поникшей, вероятно, детдом для нее — не самая приятная тема.

— Два года.

— Там было плохо?

— По сравнению с жизнью рядом с родителями - там было ужасно.

И я задаю ключевой вопрос. И я, наверное, не должен был его задавать, потому что ответ вполне очевиден, но.. вы давно уже поняли, что я не умею держать язык за зубами.

— Ты очень скучаешь по ним?

Эстер громко сглатывает. Она явно не думала, что я спрошу это. А если она и догадывалась об этом, то не была готова. Каждый вопрос о её родителях заставляет её податься в воспоминания, почувствовать то, что тогда чувствовала она, а это больно. Ей больно сейчас. Это видно, в первую очередь, по её глазам и по её тяжелому дыханию. Я не должен был спрашивать это, всё слишком очевидно, но уже поздно.

— Ты можешь не отвечать, я...

— Я готова отдать свою жизнь, чтобы вернуть их.

Её ответ буквально выбивает меня из колеи. Потому что в нем столько боли и отчаяния, сколько я никогда не видел и не слышал. Сердце сжимается от того, каким голосом она это произнесла. И даже если прошло четыре года, да что там, даже если пройдет пятьдесят лет, она будет чувствовать всю ту же душераздирающую боль, что чувствует сейчас. И от этой мысли мое сердце сжимается еще сильнее.

И всё что я могу сделать, это обнять её. Это единственный способ поддержать её. Я снова чувствую себя бесполезным. И мне надоело. Мне осточертело чувствовать себя бесполезным. Так что я попытаюсь почувствовать себя полезным. По-настоящему полезным.

Мы проходим в гостиную. И у Эстер, и у меня напрочь отбило аппетит. А еще меня беспокоит тот факт, что Эстер сейчас как бы не со мной. Я имею ввиду, она сейчас далеко в своих мыслях, и это немного пугает меня. Потому что нельзя делать еще больнее себе, находясь в воспоминаниях. А Эстер именно это и делает. Делает себе в десяток раз больнее. Я обязан это как-то прекратить, потому что я от части в этом виноват.

— Расскажи о своих родителях.

Это фраза будто бы волшебная. Эстер смотрит мне в глаза, и в них я вижу какой-то пока непонятный мне огонек. Или мне просто мерещится. Но Эстер принимается рассказывать. Клянусь, я ни разу не видел, чтобы кто-то так увлеченно рассказывал о своих родителях. Будто бы это восьмое чудо света.

Она рассказывает мне о том, как они однажды пошли в кино, и о том, как их выгнали из зала, потому что они громко смеялись над комедией. Да, взрослых людей выгнали из зала кинотеатра. Также я узнал, что у Эстер был попугай, и его звали Майк, и что её папа случайно открыл клетку, и тот улетел. Да, Эстер назвала странным имя моего Пончика, в то время, как она назвала своего попугая Майком.

Также я узнал, что Эстер жила в Манчестере, и что они переехали из-за работы её мамы. И что она до сих пор злится на родителей за это, потому что если бы они остались в Манчестере, то были бы сейчас живы. И я не могу винить Эстер за её злобу, ведь она не заслужила всего этого. Никто из нас не заслужил того, чтобы родители погибали. Никто.

А в конце Эстер рассказала, что она чувствовала, когда её родители погибли. О том, что первые два месяца она ничего не ела, и о том, что её отправляли на принудительное лечение в больницу. Понимаете, её заставляли есть и пить. А когда она не делала этого, её кормили насильно. Насильно она ходила к психологу. Ей говорили о том, что с этим можно жить, что жизнь на этом не заканчивается, в общем всё то, что говорят всех будто бы Эстер без них не знала этого.

Но она не рассказала мне про сам детдом. Она просто несколько раз упомянула о том, что это было ужасно. И я не стал спрашивать. Всё, что я делал — это как можно крепче обнимал Эстер и шептал, чтобы она успокоилась. Я видел, она сдерживалась, чтобы не заплакать. Признаться честно, я тоже сдерживался. И не надо думать, что я нытик, или что-то в этом роде. Это действительно очень тяжело слушать. Вы не представляете себе, как это тяжело.

И я понял, что должен сделать так, чтобы она забыла о своих родителях. Я имею ввиду, забыла всё плохое. Чтобы помнила только хорошее. Чтобы о них были только хорошие воспоминания. Я не хочу, чтобы она больше грустила. И я постараюсь недопустить этого. Она не должна больше плакать.

Я должен спасти её от всего этого.