Часть Четвёртая

. . .

Он мог бы опять запереться дома на несколько дней. Он и хотел опять запереться дома на несколько дней. Но неожиданный для него порыв, неясный даже ему самому, заставил его продолжить ходить в музыкальную школу. Мальчик так же не бросал и приходить в холл в надежде, что девушка всё-таки встретится с ним, чтобы его послушать. Но она ни разу так и не появилась. Все те дни, которые мальчик провёл один, у него было достаточно времени подумать над тем, что произошло между ним и девушкой, подумать над тем, что девушка ему говорила.

Он мог бы понять все её слова неправильно, бросить музыку и закрыться в себе. И конечно же, он хотел так сделать. Но следовал всё тому же порыву, игнорируя поверхностные мимолётные желания, осознавая, что это никуда его не приведёт. И постепенно начинал понимать тот свой прежде неясный порыв. Мальчик чувствовал, что не хочет сдаваться перед лицом этих трудностей.

Мысли о концерте всё так же волновали мальчика, заставляя отвратительный страх провала охватывать его снова. Всё становилось ещё хуже, когда он вспоминал, что девушки на концерте не будет. Репетиции же ясно показывали, что чуда не случится - мальчик решительно не мог осилить Бетховена в нужном ключе. Но отказываться от концерта никто уже не хотел. Учителя понимали, что слишком поздно отменять его. Мальчик же чувствовал, что обязательно должен выйти на этом концерте, не смотря ни на что. Пусть ему и было страшно, но сердце его горело желанием выступить, каким бы это его выступление в конечном счёте ни оказалось.

Незаметно для всех вечер, в который мальчик должен был играть, настал. Каждый перед выходом мальчика на сцену к инструменту верил во что-то своё. Учителя – в чудо. Мальчик – в себя. Быть может, и девушка тогда, сидя у себя дома, верила в мальчика и в то, что его игра будет, как и всегда, прекрасной.

Когда наконец мальчик вышел, он оглядел зал. Взгляд его был тяжёлым - никак не мог юный пианист перестать волноваться, никак не мог он не думать о том, что сейчас в зале он один, ведь девушки здесь, среди всех этих людей, нет. Он привычно искал её глазами, зная, что не найдёт. Так он стоял довольно долго. Дольше, чем следовало бы стоять на сцене музыканту перед началом своего выступления.

– Садись за инструмент! - послышался шёпот из-за кулис. Учитель музыки вывел мальчика из транса - тот вздрогнул и обернулся. Коротко кивнув, мальчик сел на банкетку и медленным движением поднял клавиатурный клап. И вновь замер. В зале постепенно стал нарастать шум среди публики.

– Чего ты ждёшь? Играй! - указывал всё тот же голос из-за кулис. Мальчик поднял голову и посмотрел на своего учителя. Вдруг юный пианист нахмурил брови, а во взгляде его стала читаться странная, необычная решимость. Сделав выдох, мальчик принялся играть.

– Что ты делаешь?! Кого ты исполняешь?! - разъярённо говорил учитель из-за кулис, стараясь докричаться до своего ученика, услышав как неспешный Бетховен вдруг перешёл в Сати.

Но мальчик не слушал его. Он лишь ещё решительнее наигрывал свою композицию. У него была мысль о том, что публика, может, уже разошлась, услышав его исполнение. Но ему было плевать на это. У него была мысль, что это последний концерт, который он даёт, ведь за такой трюк его вообще могут исключить из музыкальной школы. Но он отбрасывал мысли об этом, ведь обернуть время вспять было уже невозможно. Тем более мальчик не жалел о принятом решении. Он вспоминал слова девушки о том, что он должен играть свою музыку, должен играть то, что ему нравится, ведь всю эту кашу с музыкальной школой затеяли как раз ради этого. А в голове проскальзывали мысли, что его подруга, возможно, уже навсегда отвернулась от него, и те слова, что она выкрикивала на пороге дома, выкрикивала она совершенно серьёзно. Но он не хотел в это верить. И не верил. Но также думал, что даже если это окажется правдой - то, что она больше ни видеть его не хочет, ни слушать его музыку, - то пусть. Пусть так оно и будет, ведь сейчас это не важно. Он всё равно исполнит свою композицию, даст выход своей душе. Он всё равно благодарит её за все те наставления и советы, что она давала ему.

Он мог бы всё бросить. Отказаться играть концерт совсем. Перечеркнуть всё то, что произошло в его жизни за последнее время. Но не для того он прошёл весь этот путь, чтобы отказаться от всего в самом конце. Он имел право сделать это раньше, он не имел право сделать это сейчас. Сейчас пришло время на своём последнем концерте поставить точку.

И вот уже мальчик доигрывал последние ноты. Последнюю клавишу в композиции он держал очень долго. Наконец мальчик выдохнул и закрыл клап. Тут он резко встал и повернулся к залу. Внутри у него бушевала буря. Девушка подарила ему решимость. Подарила ему силы поступать так, как в самом деле того хочет его душа. И сейчас он проявил эту самую решимость, показав себя в своей игре. Сердце бешено колотилось, отдавая в висках. Вдруг сквозь звон в ушах мальчика пробились аплодисменты из зала. И эти аплодисменты были для него музыкой. Гимном его победы. Мальчик не видел, сколько людей ему аплодировали - он стоял смирно и смотрел на свет сценических прожекторов - но может, ему хлопали всего лишь несколько особенно терпеливых слушателей, оставшихся и не ушедших до конца концерта, а может, ему хлопал и весь зал, во что мальчик вряд ли бы поверил. Он ведь не видел, сколько там было человек, он не знал, да и знать, на самом-то деле, и не хотел. Так же он и не хотел поворачиваться к своим учителям, которые явно были недовольны такой дерзкой выходкой. Ох, но всё-таки, как же он тогда сиял – как же сиял тогда мальчик, который больше не играл на пианино.

Утро следующего дня выдалось ясным и солнечным. Невысокая старая изгородь с облезшей голубой краской заиграла под лучами солнца по-новому, словно бы облезлые голубые куски были отражением неба. Солнечный свет и ветер, покачивавший деревце во дворе, создавали игру теней на стене невысокого домика не то с чердаком вместо второго этажа, не то без чердака вовсе. А в большом окне можно было увидеть кухню с бежевыми столешницами и полками. Там же, в окне, виднелись висевшие на стене небольшие серые часы с боем, а за накрытым красной скатертью длинным деревянным столом сидела девушка с распущенными светлыми волосами, отблескивающими золотом. Её пышные локоны, завиваясь, лежали на её плечиках. А белая одежда лишь ещё больше подчёркивала золотой отблеск её волос, нежный бледно-белый цвет её рук, записывающих что-то в тетради, и ясные голубые глаза, иногда глядевшие с тоской в большое окно. Стук в дверь будто бы вывел девушку из транса, она медленно встала из-за стола и направилась в коридор. Плавными движениями отворив защёлку и повернув потемневшую от времени ручку, девушка слегка надавила на дверь и открыла её. И когда девушка посмотрела перед собой, брови её поползли вверх. Мальчик, стоявший на пороге, сказал ей:

– Давай отправимся в путешествие?