Глава 18. Свет сирен в конце тропы.

Шок от столкновения с реальностью был плотным, физическим, как удар плашмя о мокрый песок. Он отличался от чистой, простой боли после взрыва портала. Та была словно вспышкой, а эта – вязкой, как холодный кисель. Я вышла из леса, пошатываясь, и меня ослепило не солнце, которого в Ленинградской области в это время суток и в этом настроении не дождешься, а яростное сияние фар. Голубые, красные, белые огни пульсировали в такт воющим сиренам, устраивая на опушке бесплатную светомузыкальную дискотеку «Апокалипсис для чайников». Воздух, еще минуту назад пахнувший хвоей, древней магией и озоном послегрозья, был теперь переполнен выхлопными газами, терпкой вонью горелого пластика и той самой деловой суетой, от которой у меня обычно начиналась мигрень. — Добро пожаловать домой, Арина. Наслаждайся ароматом цивилизации, — пробормотала я под нос, чувствуя, как на губах оседает привкус гари. — Здесь убивают не драконы, а плохая экология и бюрократия. Даже не знаю, что хуже! Пожарная машина стояла, крякая тормозами, как огромный раздражённый жук. Пожарные в светоотражающих комбинезонах, похожие на астронавтов из детского сериала на «Николедион», суетливо таскали огнетушители и бухты шлангов. Их шлемы с забралами и правда напоминали космические скафандры, и мысль, что они готовятся штурмовать не звёзды, а мой лес под Бородатым, вызвала в горле истерический комок, который хотелось либо выплюнуть, либо протолкнуть внутрь, чтобы захлебнуться. Чуть поодаль притулилась карета скорой. Медики в синих ветровках уже вовсю орудовали тонометром и фонариками вокруг двух знакомых фигур, восседавших в открытых дверях, как цари на троне. Дядя Миша и его вечный спутник по рыбалке, старик Степан, размахивали руками, явно в красках описывая «страшный грохот и вспышку, бабахнуло как в Хиросиме и немножко Нагасаки!». Их лица были бледны, но глаза горели тем особым, праздничным ужасом, который бывает у людей, ставших нечаянными свидетелями ЧП и теперь раздувающих из этого целую сагу для правнуков. Их полуистеричный рассказ с равнодушием слушал человек, прислонившийся к капоту серой служебной «Волги». Старший капитан Калинин. Наш дядя Гена. Он не суетился, не задавал вопросов. Просто стоял, сунув руки в карманы потёртой кожаной куртки, и его опытный, намётанный взгляд медленно сканировал опушку, деревья, землю под ногами, будто читал невидимый протокол, написанный на языке сломанных веток и примятой травы. Именно этот взгляд нашёл меня первым. Наши глаза встретились через всю эту суету. В его взгляде не было удивления. Было тяжёлое, вымученное понимание, смешанное с таким знакомым, отцовским разочарованием, от которого внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Он медленно оттолкнулся от капота, и я почувствовала себя на десять лет младше и на две головы ниже. Меня не окружили, не засыпали вопросами. Дядя Гена просто подошёл, взял за локоть – крепко, но без лишнего фанатизма – и повёл к своей машине, лавируя между пожарными, как заправский таксист в час пик. — Всё, коллеги, я своего клиента нашёл, — бросил он через плечо в сторону замерших медиков, и его голос перекрыл вой сирены. — Никаких пострадавших, ложная тревога. Разбирайтесь с впечатлительными рыбаками, накапайте им валерьянки, что ли, и по домам. Он усадил меня на заднее пассажирское сиденье. Знакомый запах старой кожи салона, освежителя «Сосна» и лёгкой табачной затхлости, пропитавшей ткань сидений за двадцать лет службы. Он всегда возил меня так, когда забирал из школы, если у мамы не получалось, а папа задерживался на очередной срочной: «Ариш, желчный пузырь сам себя не удалит». Сейчас этот запах был одновременно утешением и немым укором. Мотор заурчал. Он развернулся и повёл машину по грунтовке, оставляя за спиной мельтешащие огни и беспокойный гул. Я машинально пригнулась, когда в отдалении, в тени деревьев, мелькнули затемнённые фары чёрного микроавтобуса, неподвижно стоявшего в стороне от всей этой суеты. Он был похож на большую, чёрную кошку, притаившуюся в кустах. — В «Зону 51» тут играете? — хрипло спросил дядя Гена, не отрывая взгляда от дороги. — Это лесничие. Или МЧС. Или ещё какая-то контора, чёрт их разберёт. Твой лес теперь у них на карандаше, поздравляю. Признавайся, что натворила? Я молчала, уставившись в рассеивающуюся темноту за окном. Что я могла сказать? «Не переживай, дядя Гена, я только что закрыла межмировой портал, лишив тринадцать гномов и отряд эльфов родины, и сделала это с помощью китайского смартфона и недоученного курса физики»? — Молчишь? Значит, гадость. И масштабная, — вздохнул он, переключая передачу с таким скрежетом, будто пытался переломить шестерёнкам хребет. — Я сначала подумал на наркотики. Лабораторию в лесу организовала. Потом подумал, может, сектанты. Но ты вроде не дурочка, в секты не веришь. Остаётся только одно – ты вляпалась во что-то ещё более идиотское. И мне, старику, за тебя краснеть. — Я ничего не нарушила, — выдавила я, глядя на мелькающие за окном сосны, похожие на чёрные кляксы на сером полотне наступающего утра. — Во всяком случае, ничего из Уголовного кодекса. Статью про повреждение межмировой ткани реальности там пока не прописали. —Ёрничай-ёрничай, — проворчал он. — Административку не считаешь? Нарушение общественного порядка? Панику среди населения? Лесничий уже весь чешется, у него там деревья обгоревшие и воронка на поляне. Говорит, будто метеорит упал. Или ещё какая дрянь. Того и гляди набегут модные конспирологи со своими НЛО. — Шаровая молния, — автоматически сказала я. — Я читала про явление, очень познавательная статья в «Науке и жизни» за девяносто какой-то год. Он фыркнул, но больше не давил. Привёз меня прямо к дому, к нашему покосившемуся забору, который видел лучшие дни. Всё так же молча вышел, открыл мне дверь, провёл на крыльцо, как будто я была не девушкой старше двадцати, а первоклашкой, потерявшейся на экскурсии. — Иди мойся. С ног до головы. Пахнешь, как после пожара на свалке старых покрышек на отхожем месте зоопарка, — скомандовал он, уже включая свет на кухне. — Я чайник поставлю. Чтобы мозги прочистились. Я послушно поплелась в ванную. Горячая вода и ароматное мыло смывали слои грязи, сажи, запах палёной шерсти и чего-то медного, в чём я теперь узнавала запах крови. Я стояла под душем и смотрела, как чёрные, серые, коричневые потоки стекают по телу, обнажая синяки всех цветов радуги, ссадины, царапины и один глубокий порез на предплечье, который я даже не заметила в пылу. Тело моё, родное, знакомое. Но в мышцах жила чуждая память: остаточное напряжение от хватки меча, от той прямой, стальной осанки, что заставляла держать спину, даже когда хотелось согнуться пополам. Я сжала кулак, и мне показалось, что я всё ещё чувствую баланс той проклятой рукояти. В углу душевой кабины валялся забытый кем-то камень: тёмный, с белыми прожилками, гладкий от воды. Я подняла его, провела пальцем по шершавой поверхности. «Бракованный сланец, — сказал бы Двалин своим хриплым басом. — Для фундамента не годится, для мощения слишком хрупкий. Выбрось». Я положила камень на полку, рядом с шампунем, и почувствовала себя полной идиоткой, разговаривающей с булыжником. Когда я вышла, переодетая в старые спортивные штаны с выцветшим логотипом какого-то вуза и растянутый свитер, на кухне уже пахло крепким чёрным чаем, гречневой кашей с маслом и особенной домашностью, которую нельзя купить в магазине. Дядя Гена сидел за столом, а перед ним стоял мой ноутбук, открытый на каком-то местном новостном портале. Он кивнул на стул напротив, не отрываясь от мерцающего экрана. — Ешь, — сказал он. — Потом поговорим. И не торопись, у меня смена закончилась, так что деваться тебе некуда. Я ела. Каша была безвкусной, но горячей, и она медленно, упрямо растапливала ледяной комок в желудке. Дядя Гена пил чай из старой кружки с отколотой ручкой, и его взгляд, тяжёлый и всевидящий, медленно скользил по кухне, как луч сканера. Останавливался на свежезалатанной (очень грубо, работа Дори) дырке в линолеуме. На сколах на краю стола, оставленных орочьим ятаганом. На едва заметном тёмном пятне на половице у порога, которое никакое моющее средство не брало до конца - въевшаяся, как проклятие, гоблинская кровь. — Обстановочку тут у тебя боевую развели, — констатировал он наконец, отодвигая чашку. Голос был ровным, профессиональным, без осуждения, но и без снисхождения. — Похоже, дрались не на жизнь, а насмерть. И не на кулаках. Порезы на мебели слишком чистые, глубокие. По стенке царапины от когтей – больших, не кошачьих. И этот запах…Звериный. — Я не… — начала я, но дядя Гена поднял руку, и слова застряли у меня в горле. — Ариша! Я свой ментовской стаж не в лотерею выиграл! Я видел последствия драк, несчастных случаев, даже двух медвежьих нападений. Это, — он сделал широкий жест, включающий в себя всю кухню, — не то. Здесь была не драка. Здесь была война в миниатюре! Так что хватит нести брехню! Рассказывай всё подробно и с самого начала. Я положила ложку. Она звякнула о тарелку, звук был невыносимо громким в тишине. Внутри всё сжалось, как пружина. Сказать правду? Он либо сдаст меня в психдиспансер с «острым фэнтезийным помешательством», либо сам поседеет от ужаса за пять минут. Соврать? Придумать историю про пьяных байкеров или сбежавших из цирка животных? Это было бы не только неправдоподобно, но и предательством тех упрямых, гордых, потерянных существ, чьи следы ещё не остыли в этом доме, чьи голоса ещё звучали у меня в голове. Я сделала глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и выбрала третий путь. Путь полуправды, приправленной болью, которая горела у меня внутри, как шрам от прикосновения холодного металла кулона. — Ко мне приехали гости, — начала я тихо, глядя не на него, а на свою чашку, где на дне темнели чаинки. — Необычные. Ты же их видел в участке. Циркачи и реконструкторы… Фанаты Толкина, если хочешь. Только не те, что на фестивалях тусуются. Очень закрытые. У них… — я искала слова, которые прозвучали бы правдоподобно, — у них беда. Личная, всеобщая. Они бежали от чего-то. От своих, от чужих, не важно. Я пустила их, потому что не могла не пустить. Они выглядели так, будто прошли через ад и вынесли оттуда только сажу на сапогах и пустоту в глазах. Я помолчала, дав ему дорисовать картину в своём воображении: бородатые мужчины в странной одежде, нервные, замкнутые толпятся у порога одинокой девушки и просят убежища. — Потом за ними пришли. Другие… такие же «реконструкторы». Только злые. Настоящие фанатики. Считали моих гостей предателями своей… секты, что ли. Произошла драка. Тут, в саду, потом в лесу. Всё зашло слишком далеко. Было оружие, не бутафорское. Мои гости отбились и ушли. А я осталась. Разгребать. — Мой голос дрогнул сам по себе, без моей воли. Это была не игра. Это та самая горечь, что точила меня изнутри, как ржавчина. — Я не заявляла, потому что… потому что боялась за них. Они и так изгои. У них никого нет. А эти их преследователи… их тоже теперь нет. Они исчезли. Я подняла на него глаза. В них, я знала, стояла вся моя усталость, весь накопившийся за эти дни ужас, вся боль от того прощания на поляне, когда мир разорвался надвое. Я не старалась выглядеть несчастной. Я ею и была. Дядя Гена долго смотрел на меня. Его лицо, прорезанное морщинами, как карта всех его служб, ночёвок в засадах и выпитых литров холодного кофе, было непроницаемо. Он видел ложь? Частичную правду? Он видел боль. И, кажется, поверил именно ей. Он тяжело вздохнул, звук вышел из него, будто выпуская пар из перегруженного котла. — Реконструкторы… — он произнёс слово с лёгким, привычным презрением старого опера. — С ума посходили все. Игры в войнушку взрослых мужиков. В костюмах, с железом… Глупость, граничащая с преступлением. — Он провёл большой, мозолистой рукой по лицу, от лба к слегка заросшему подбородку, будто стирая с него усталость. — Ладно, Аришка. Вижу, напугали тебя они знатно. И дом попортили. — Он кивнул на следы битвы, как эксперт на вещдоки. — Но запомни раз и навсегда: если злые дяди придут ещё раз – ты сразу в 02. Не геройствуй. Ты не Рэмбо, ты девчонка. Поняла? Я кивнула, чувствуя, как это «девчонка» режет где-то глубоко внутри. Я уже не была просто девчонкой. Но сказать об этом вслух было нельзя. — А насчёт того взрыва в лесу, — он прищурился, и в его глазах мелькнул холодный, аналитический блеск. — Это уже не ко мне. Лесничество, МЧС разберутся. Говорят, и правда, шаровая молния, статическое электричество, такие аномалии уже были в каком-то году, кажется. Наука, она, брат, иногда странная штука. — Он встал, застегнул куртку на все молнии, и этот звук был похож на щелчок замка. — Уберёшь тут всё, залатаешь дырки. Аккуратно. Забирай своих бродяг, если объявятся и чтоб я их больше не видел. И чтобы я вообще больше ничего про тебя не слышал. А то папе твоему по прилёте придётся объяснять, почему его единственная дочь, втянута в разборки каких-то полоумных карликов с холодным оружием. Он подошёл к двери, но на пороге обернулся, и его фигура на фоне тёмного коридора казалась вырезанной из картона. — И, Арина. Интернет. Там уже своя охота началась. Видео какие-то ходят, фото размытые. Твои «артисты» стали местными криптидами. Кто-то уже объявил награду за информацию. «За поимку неизвестных в исторических костюмах». Не болтай лишнего. Ни в сети, ни в жизни. Молчок – золото, помнишь? Я закрыла рот на невидимый замок и выбросила воображаемый ключик. Он ушёл, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Я осталась сидеть за столом, слушая, как затихает звук его отъезжающей машины, как гравий хрустит под колёсами. Пустота, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она давила на уши, на глаза, на грудную клетку. Но вместе с ней пришло и липкое облегчение. Первый рубеж пройден. Власти в лице дяди Гены пока что куплены слезами, полуправдой и его старой, усталой привязанностью к дочери своего младшего брата. Усталость, копившаяся днями, нехватка сна, адреналиновое похмелье – всё это накрыло меня с головой, как тяжёлое, мокрое одеяло. Я доползла до дивана в гостиной, рухнула на него, не раздеваясь, и провалилась в сон. Глубокий, беспробудный, без сновидений. Впервые за долгое время я не видела ни падения с высоты, ни серых глаз Торина в тумане, ни вспышки портала. Только тишину и густую, чёрную темноту, в которой не было ни прошлого, ни будущего. *** Следующие два дня прошли в каком-то сомнамбулическом ритме, будто я была не собой, а плохо запрограммированным роботом для уборки. Я убирала. Выносила осколки стекла и керамики, которые звенели, как проклятие, в мусорном ведре. Подметала песок и землю, забившуюся в каждый угол, под каждую плинтус – землю, принесённую на сапогах гномов и орков. Я нашла под диваном сломанную пряжку от ремня гоблина – грубую железку, покрытую потускневшей гравировкой в виде стилизованной пасти. В саду, под кустом шиповника – обломок кривого ножа с зазубренным лезвием. В живой изгороди – клок серой, вонючей шкуры, от которой пахло болотом и гнилью. С каждой такой находкой меня подташнивало, будто я выкапывала не сказочные артефакты, а куски собственной, только что отрезанной плоти. Я складывала их в старое ведёрко из-под краски, засохшее и потрескавшееся. Как улики преступления, которое нельзя было никому показать, но и выбросить было нельзя, вдруг пригодятся? Вдруг это всё, что осталось? В тот день, заваривая себе кофе в надежде разогнать туман в голове, я автоматически насыпала в чашку шесть ложек сахара – ровно столько, сколько потребовал вчера Бофур для своего «утреннего зелья». Потом стояла и смотрела, как сладкая, коричневая гуща медленно тонет в чёрной жидкости, и думала о том, как он матерился на свою драгоценную сковороду-«паладин», когда рагу прилипало к тефлону. В супермаркете, куда я пошла за хлебом, поймала себя на том, что выбираю гречку не по цене или бренду, а по жёсткости упаковки. Щупала пачки, трясла их у уха. Балин как-то обронил, когда мы были в магазине, рассеянно глядя на полку с крупами: «Хорошее зерно должно быть упаковано так, чтобы не дребезжало. Дребезг – пустота, обман». Я положила «не дребезжащую» пачку в корзину, а потом вынула обратно, потому что с чего бы вдруг мне вообще думать о мнении древнего, вымышленного гнома про качество упаковки гречки? Но на кассе, когда кассирша уже пробивала всё остальное, я всё равно сунула руку вглубь полки и подсунула ту самую, «правильную» пачку. Дома поставила её в шкаф, на полку, и долго смотрела на неё, как на артефакт, привезённый из экспедиции в параллельный мир. Родители позвонили из своих тропиков. Мамин голос звучал, солнечный и беспечный, отфильтрованный через тысячи километров и слой коктейлей: «Как ты там, калиночка? Всё хорошо? Не скучаешь?» Я заставила свой голос звучать бодро, даже фальшиво рассмеялась коротким, сухим звуком, похожим на треск сухой ветки: «Да всё отлично, мам! Работаю, отдыхаю, скучаю!» Фраза «Всё хорошо» застряла у меня в горле колючим, не проглоченным комом. Я повесила трубку, и тишина в комнате стала вдруг громче любого шума. Вдруг поняла: я только что ещё раз, уже в который, солгала самым близким людям. И это была не последняя ложь. Я уже не могла быть просто их дочерью, Ариной, которая много работает и мечтает о карьере в министерстве здравоохранения. Часть меня теперь навсегда принадлежала той ночи, тому лесу, тем тринадцати теням, что унесли с собой кусок моего прошлого и, похоже, будущего. Дом походил на инвалида после тяжёлой, неудачной операции. Выбитые окна зияли чёрными дырами, затянутыми полиэтиленом. Развороченная терраса скрипела на ветру, как старые кости. Треснувшая труба в ванной методично капала в подставленный тазик, отсчитывая секунды. Своими силами я смогла лишь заколотить окна фанерой, прикрутить на место оторванную доску и подставить тазик побольше. Нужны были специалисты. Люди, которые залатают, закрасят, сделают вид, что ничего не было. На следующее утро, когда я пыталась заварить чай, обнаружив, что чайник тоже пострадал в ходе боёв, позвонил Лёха. Голос его был необычно серьёзным, без привычного гиковского пафоса. — Арин, ты там вообще, в порядке? — спросил он без предисловий, будто мы договаривались о контрольной точке. — Ещё утром вроде была. А что? — У меня тут знакомый в МЧС сливает инфу. Неофициально, ну ты поняла. Про тот лес под Бородатым. Говорят, там не просто взрыв и не шаровая молния. Говорят, какие-то аномальные энергоостатки. Фонит, понимаешь? Как после сильного электромагнитного импульса, но… с другими характеристиками. И не только они интересуются. — Кто ещё? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но сердце начало предательски ускорять ритм. — Точно не знаю, но в районе опушки какие-то не наши околачиваются. Чёрные, тёмные стёкла, без номеров или с номерами из дальних регионов. И дроны. Не те, что у блогеров там всяких для красивого видео, а посерьёзнее. Дальнего радиуса, с хорошей камерой. Ты там, случаем, ничего не затеяла, верно? — Его голос стал тише, как всегда, когда он подозрительно щурился, пытаясь отыскать несостыковки в игровых квестах. — Мы ведь придерживаемся нашего изначального плана? Избавляемся от нежданных гостей, а дальше живем обычной жизнью. — Я ничего не затеяла, Лёх, честное пионерское, — сказала я, и это была чистая правда. Всё затеялось само. — Просто последние пару дней выдались очень… шумными. Мне нужно прийти в себя. — Шумными, — протянул он многозначительно. О гномах теперь было опасно говорить даже по самому защищённому каналу. — Ну ладно. Будь осторожна. Если почувствуешь хвост или ещё что-нибудь странное звони. У Кристины тут пара каналов есть, можно информацию замутить, попробую запутать следы, выдать всё за дурацкий розыгрыш. В интернете тоже бардак, но это пока не так страшно, как люди в чёрном на хвосте. Я поблагодарила и положила трубку. Руки слегка дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы скрыть признаки прорывающейся слабости. Я подошла к окну, отодвинула занавеску, совсем новую, с вышитыми розами, подарок родителям. Напротив, через дорогу, у дома тёти Мани, которая уехала к дочери, стояла серая «Тойота» неопределённого возраста. За рулём сидел мужчина в тёмных очках, несмотря на пасмурное утро. Он что-то записывал в небольшой блокнот. Не местный. Машина тоже, номера были столичные. Я отпустила занавеску, и она заколыхалась, как будто от ветра, которого не было. Я медленно отошла от окна, прислонилась спиной к прохладной стене. «Паранойя, — сказала я себе строго. — Усталость, стресс, классическая паранойя». Но в глубине души, в том самом месте, где теперь жил холодный, рациональный страх, я знала, что за мной наблюдают. И, возможно, не только за мной. Через день на пороге, как по расписанию, стояла бригада из трёх человек в одинаковых синих комбинезонах с кричаще-ярким логотипом «УютСтрой». Дима, Женя и Саня. Парни лет тридцати, умелые, быстрые, с вечными шутками про прорабов-самодуров и клиентов-фантазёров. Они сразу, без лишних слов, взялись за дело, как штурмовая группа, захватившая объект. — Ну ты и развлеклась тут, сестрёнка, — сказал Дима, осматривая выбитую дверь веранды, оценивая фронт работ. — Это случаем, не соседи буянили? А то мы знаем, тут дачники - народ эмоциональный. Из-за трёх сантиметров чужого забора друг друга вилами колют, а потом мирятся на третьей бутылке. — Нет, не соседи, — ответила я, пытаясь вложить в голос лёгкость. — Просто… гости зашли не те. Слишком активно веселились. — Гости, — хмыкнул Женя, щёлкая лазерным дальномером и прицеливаясь в дверной проём. — Видать, с арматурой веселились. Смотри-ка, Сань, тут на косяке зарубка. И не топором, что-то помельче, но острое. Нож, что ли? Или тесак? На косяке действительно остался след: тонкий, глубокий, почти ювелирный надрез. След от заточки гномьего кинжала. Я притворилась, что не слышу, и занялась чашками. И вот, наблюдая за ними, я с тоской, острой и горькой, как горная полынь, осознала, насколько всё здесь было не так. Они измеряли проём для нового окна не шагами («два моих шага и ещё пол-ступни»), не аршинами, и уж точно не методом «от локтя до ключицы», как это делали Ори и Нори, чьи тела были ходячими, идеально выверенными эталонами длины. Они щёлкали лазерным дальномером, маленькая красная точка бегала по стене, и на крошечном экранчике с холодной, бездушной точностью возникали цифры: 124.5 см. Не «примерно полтора аршина», а ровно 124.5. Они не спорили о «золотом сечении» кладки, не напевали под нос низкие, рунические песни, задающие ритм работе, под который камень ложится как надо, а раствор схватывается крепче. Они молча, в наушниках, замешивали бетон в электрической бетономешалке, которая грохотала, как раздражённый металлический зверь. Цемент был не их собственного приготовления из секретной смеси измельчённого камня, пепла и ещё чего-то, что знали только они. Он был из стандартного, потёртого мешка с надписью «ПЦ-400». Универсальный. Безликий. Двалин, кладя камень, будто вживлял его в стену, ощущая пальцами каждую неровность, каждый скрытый порок породы, прежде чем доверить ей свой вес. Эти ребята просто накладывали раствор мастерком — точным, быстрым движением — и пристукивали кирпич рукояткой того же мастерка. Точность была. Безупречная, геометрическая. Но не было той сосредоточенной, почти священной ярости, с которой Двалин мог бы высечь искру из кремня одним точным ударом молотка, просто чтобы доказать, что камень ему подчиняется. — Эй, Сань, глянь, что я нашёл! — позвал вдруг Женя из глубины сада, где он расчищал завалы сломанных веток. Он вытащил из-под разросшегося куста смородины какой-то предмет, облепленный влажной землёй. — Похоже на древко. Тяжёлое. Я замерла у порога, кружка с недопитым чаем застыла в моей руке. Это была обломанная рукоять, а не просто палка. Рукоять от боевого молота Балина. От его «Ворчуна». На тёмном, полированном дереве ещё просматривались следы искусной, глубокой резьбы, переплетения гномьих рун, узор, означавший что-то вроде «Твёрже камня, вернее клятвы». Часть узора была отколота вместе с куском дерева. — Хлам какой-то, — сказал Саня, едва бросив взгляд, продолжая крутить гайку на подпорке. — Выбрось в ту же кучу. — Подожди! — голос мой прозвучал резче, чем я планировала. Я сделала шаг вперёд, через порог. — Это… это память. Отдайте, пожалуйста. Женя пожал плечами, но протянул мне обломок. Дерево было холодным и влажным, но под слоем грязи чувствовалась та самая, знакомая гладкость, тепло, которое, казалось, шло изнутри. Я сжала его в ладони, и сердце ёкнуло короткой, острой болью. Я мысленно увидела, как Балин, сидя у нашего камина, поглаживая точно такую же рукоять, сказал задумчиво: «Этот дуб рос у самых врат Эребора. Тысячу лет. Он помнит гул кузниц, песни каменотёсов, шаги королей. Дерево помнит. И придаёт силу удару — не мышцам, а духу». Теперь этот дуб лежал у меня в руке — мёртвый, обломанный, ничей. — Ты плачешь? — спросил Дима, появившись в дверях с рулеткой в руках. Он смотрел на меня с простодушным любопытством. — Нет, — я быстро, почти грубо, провела рукавом по лицу. — Пыль. От вашего бетона летит. Аллергия, наверное. — Ага, — сказал он, и было ясно, что он не верит, но делает вид, что верит из вежливости или потому что ему всё равно. — Ладно, сестрёнка, не переживай. Мы тут быстро всё приведём в божеский вид. Ты только не мешай, давай чайку погорячее, мы свои дела знаем. Я ушла в дом, всё ещё сжимая в руке обломок рукояти, будто это был мой талисман. Спрятала его в самый дальний ящик старого письменного стола, под стопку забытых квитанций и писем. Как краденый алмаз. Как последнюю ниточку, связывающую меня с миром, который, возможно, был всего лишь галлюцинацией на фоне стресса и недосыпа. Но галлюцинации не оставляют таких твёрдых, шершавых следов на ладонях. Как-то вечером, когда они уехали, забрав с собой свой грохот и запах свежей краски, дом наполнился непривычной, почти оскорбительной тишиной и чистотой. Чистотой, которая скрывала, а не залечивала, как простое обезболивающее без должного лечения причин. Я села за компьютер, включила его, и синий свет монитора выхватил из темноты знакомые очертания стола, книг, чашки. Нашла закладку на тот самый форум «Средиземье.RU: не только хоббиты, но и орки!». Создала левый аккаунт с именем «Лесная_Фея_92» и написала вопрос в раздел «Фан-фики и теории», где витали самые безумные идеи: «Вопрос на засыпку для экспертов. Представьте, что к вам в деревню/на дачу внезапно попали НАСТОЯЩИЕ гномы из Средиземья. Не актёры, не реконструкторы, а те самые, из книги. Суровые, бородатые, с молотами и секирами, пахнущие дымом и камнем. Как бы вы отнеслись? Что бы сделали в первую очередь?» Ответы посыпались как из рога изобилия, демонстрируя весь спектр человеческого романтизма и паранойи. Gimli_Super (аватарка с рыжей бородой): «Первым делом вызвал бы полицию и санитаров. Потом заперся бы дома на все замки. Мутанты, инопланетяне, не иначе. Ну или, если бы удалось обезвредить, провёл бы над ними серию опытов. Вдруг они часть плана по захвату мира! Надо же узнать слабые места!» Galadriel_heart (девушка с приклеенными эльфийскими ушами на селфи в фильтре): «Ой, я бы сразу влюбилась! Особенно если бы их вожак был похож на Торина из фильма! (смайлик с сердечками в глазах). Накормила бы пирожками, приютила бы, подарила бы свой самый тёплый свитер… Они такие несчастные, изгнанные, ничейные! Им нужна забота, ласка и много-много понимания!» Professor_Tolkien (аватар — учёная сова в очках): «Со строго научной точки зрения, это, конечно, невозможно. Но гипотетически… попытался бы установить культурный и языковой контакт. Записывал бы их легенды, мифы, изучал технологию ковки, горного дела. Это же величайшее открытие века! Правда, держал бы на безопасном расстоянии — слишком уж они, судя по текстам профессора, воинственны и недоверчивы». Barlog_Destroyer (никнейм, не оставляющий вопросов): «ВЗЯЛ БЫ ТОПОР И ПОШЁЛ С НИМИ НА ОРКОВ! А потом в пивную! За Эребор, за эльфов, за всё хорошее!» Я читала и не знала, плакать мне, смеяться, или разбить монитор. Никто из них: ни паникёр, ни романтичная дева, ни сухой учёный, ни фанатичный воин, даже близко не представлял, каково это на самом деле. Каково это — слышать, как Двалин, чистя сапоги от лесной грязи, матерится на кхуздуле такими словами, что деревья, кажется, должны вянуть. Чувствовать на себе тяжёлый, вечно оценивающий взгляд Торина, в котором плещутся века усталости, потерь и неподъёмной ответственности. Видеть, как Балин с нежностью, достойной ювелира, начищает свой молот, будто это не оружие, а новорождённый. Это не было ни страшным, ни милым, ни научным. Это было тяжело. Как принять в дом дикого медведя — могучего, гордого, трагичного и совершенно, катастрофически неподходящего для жизни в человеческой, уютной берлоге с центральным отоплением и Wi-Fi. Я закрыла вкладку с форумом, будто захлопнула дверь в сумасшедший дом. Открыла новостную ленту местного портала. На третьей странице, между рекламой шаурмы и объявлением о пропаже кота, висело свежее, мутное видео с подписью «НЛО или военные учения? Загадочные вспышки в лесу!». Качество было таким, будто снимали через картофелину, но на трясущихся кадрах угадывалось знакомое оранжевое зарево, мечущиеся среди деревьев тени — слишком крупные для людей и слишком быстрые. В комментариях уже кипела священная война между скептиками («очевидно же пиротехника, дебилы!») и конспирологами («это начало вторжения/правительственные эксперименты/пробуждение древнего духа»). Кто-то под ником «ИстинаГдеТоРядом» писал размашисто: «Это не НЛО! Это пробой реальности! Я изучаю тему! Нужны очевидцы, любые детали! Вознаграждение гарантировано! Конфиденциальность!» Под ним уже кучковались другие, предлагая «инфу за деньги» или рассказывая свои «странные истории» про тот лес. Я выключила ноутбук. Резкий щелчок прозвучал как выстрел в тишине. Я сидела в темноте, в кресле, и прислушивалась к звукам ночи, пробивавшимся сквозь забитые фанерой окна. Где-то далеко, за лесом, пролетел самолёт оставляя за собой низкий, тяжёлый гул, растворяющийся в небе. Под окном пробежала соседская собака, задевая лапой сухие листья. Всё, как всегда. И в то же время, всё совершенно не так. Мир стал тоньше, прозрачнее, и за его привычной плёнкой теперь угадывалось что-то огромное, тёмное и незнакомое. И я была одной из тех, кто проткнул эту плёнку. На четвертый день ремонта, помогая выносить на улицу тяжёлые, пыльные мешки со строительным мусором (осколки кирпича, куски старой штукатурки, обрывки обоев), я заметила странность. Через два дома, на самом углу нашей и соседней улицы, рос старый, раскидистый куст сирени, уже отцветший, но всё ещё густой. И вот уже который день в его густой, зелёной тени будто что-то шевелилось. Слишком ритмично, слишком осмысленно. Не так, как качается ветка на ветру, а как будто кто-то там сидел, прятался и изредка менял позу. Я сделала вид, что возвращаюсь в дом за следующим мешком, но вместо этого прошла через скрипучую калитку в огород, обогнула баню по заросшей, знакомой с детства тропинке и вышла как раз позади того самого куста, со стороны глухого забора. Я подкралась почти бесшумно (спасибо лесу и тем невольным урокам скрытности, что дали мне Фили и Кили, перемещавшиеся как тени даже в полном вооружении). И застыла. Под кустом, на корточках, в нелепой позе, сидел Бомбур. В руках он сжимал, как святыню, кусок засохшего, магазинного бублика «с повидлом», который жевал с выражением величайшего страдания на своём широком, бородатом лице. Время от времени он бросал тоскливые, голодные взгляды в сторону моего дома, откуда сквозь открытую форточку несло запахом жареного лука и мяса (как раз решила побаловать строителей, а заодно и себя, настоящим обедом). Потом, с новой, трагической решимостью, он откусывал ещё кусок от каменного, безвкусного хлебного круга. — Плохая конспирация, Бомбур, — сказала я тихо, но чётко. — Тебя слышно за версту. Особенно когда чавкаешь. Бомбур вздрогнул так, что чуть не выронил свой скудный паёк. Он инстинктивно метнулся было в сторону, но я уже перекрыла ему путь к отступлению в глубину чужого огорода. — Ты что здесь делаешь? — спросила я, скрестив руки на груди. В позе было больше усталости, чем гнева. — И чем это, прости господи, питаешься? Это же несъедобно, даже по меркам гнома. — Службу несу! — выпалил он, пытаясь придать себе важности и быстро пряча остатки бублика за спину, в складки своего потрёпанного плаща. — Враг не дремлет! — Какой ещё враг? — я приподняла бровь. — Дядя Миша со своей удочкой? Баба Клава с соседнего участка, которая ворчит на всё, что движется? — Орки! — прошипел он таинственно, оглядываясь по сторонам, хотя вокруг не было ни души. — Пара тварей подлых всё-таки удрала тогда и могут вернуться. За тобой, за нами. Вот и приказано следить и охранять. Неусыпно! Я вздохнула. Театральность гномов иногда зашкаливала. — Кем приказано? — спросила я, хотя и так знала ответ. Как знала и то, что этот приказ был отдан сквозь стиснутые зубы, с ненавистью к необходимости и горькой благодарностью. Бомбур надул щёки, стараясь изобразить непроницаемость, и упрямо смотрел куда-то в сторону, на покосившийся сарай. Но его взгляд, предательски голодный, то и дело скользил к моему дому, откуда теперь доносился ещё и запах свежеиспечённых блинов (я решила, что строители заслужили десерт). — Бомбур, — сказала я уже мягче. — Идём со мной. Я тебя вымою, накормлю чем-то вкусным, а ты мне за это расскажешь, что да как. По-честному, договорились? Соблазн сытно пообедать оказался сильнее долга и страха перед гневом короля. Через десять минут большой гном сидел на табуретке моей кухни, умытый до блеска круглых щёк, с насильно расчёсанной рыжей бородой (моей старой расчёской, и ему пришлось смириться с этим унижением), и уплетал стопку блинов с вареньем, сметаной и сгущёнкой, запивая сладким, крепким чаем с мёдом. Его глаза время от времени закрывались от блаженства. — Теперь рассказывай, — ласково начала я, подливая ему ещё чаю. — Где ваша стоянка? Как поживаете? В паузе между шестым и седьмым блином, смачно причмокивая, Бобмур выложил безрадостную, унылую картину. Отряд гномов обосновался у скального выступа в самой глухой части леса, который очень-очень отдаленно напоминал им склоны Эребора. Но камень здесь был «мёртвый» по их ощущениям. Никаких жил драгоценного металла, никакого «звона» в глубине, на который они, оказывается, могли настроиться, как музыкант на камертон. Они пытались развести огонь, но местные породы дерева (береза, ольха) давали едкий, удушливый дым от их средиземных огнив, от которого слезились глаза и першило в горле. Зверья вокруг было мало, и оно было пугливо, растения незнакомы, и Оин, пытаясь сварить похлёбку из того, что нашёл (какие-то корешки, грибы), устроил всем настоящее желудочное восстание, которое длилось два дня. — Оин называет это «драконьей болезнью», — мрачно бубнил Бомбур, отправляя в рот восьмой, обильно смазанный блин. — Все ходят, как в воду опущенные. Двалин рубит деревья, но в его ударах нет мощи, только злоба. Бофур только и делает, что сидит и вспоминая свою таверну «У золотого гнома», и бормочет рецепты эля. Фили и Кили почти не разговаривают между собой, только дежурят. А король… — Бомбур понизил голос до конспиративного шёпота, хотя вокруг никого не было, — король чинит плащ. Сам. Сидит и шьёт! Игрище и молот лежат без дела в ножнах. Пылятся. — Пылятся? — Меч, — пояснил Бомбур с набитым ртом. — Херуг. Лежит, как падаль, говорит он. Не для чего его точить. Не для чего его держать в руке. — Бомбур проглотил и посмотрел на меня своими круглыми, серьезными глазами. — Он говорит, что мы обузa. Что мы потеряли всё. И что наше дело теперь тихо сгинуть, чтобы не мешать другим жить. Моё сердце сжалось от острой, как клинок, жалости и вины. Я представила этих гордых мастеров и воинов, впавших в глубокую, чёрную депрессию, потому что их лишили не только дома, но и их дела. Их смысла, их сути. Отнять у гнома его ремесло, его цель всё равно что отнять у рыбы воду. Гномы Средиземья медленно задыхались на суше моего мира. — Слушай, Бомбур, — сказала я решительно, отодвигая свою чашку. — Я завтра еду в город. Нужно убрать ту идиотскую жалобу на Балина с сайта министерства, пока она не привлекла лишнего внимания. А ещё… — я сделала паузу, глядя на его заинтересованное лицо, — я знаю, где тут у нас можно найти и золото, и технологии. Не такие, как у вас, но это лучше, чем глодать мёртвый камень и жевать заплесневелые бублики. Он перестал жевать, уставился на меня, будто я только что объявила, что это земля вращается вокруг солнца, а не наоборот. — Золото? Здесь? В этой плоской, мягкой земле? — Не в земле, — терпеливо объяснила я. — В банках. В магазинах. В технологиях, которые можно разобрать, изучить, приспособить. Я могу показать. Но для этого вам нужно выйти из леса. Хотя бы ненадолго. Поехать со мной. Увидеть этот мир не как поле битвы или тюрьму, а как… как новое место для жизни. Чужое, да. Но в нём есть ресурсы. Есть знания. Есть возможности. Вы же мастера. Вы сможете это использовать. Бомбур задумался, облизывая ложку от варенья с сосредоточенным видом дегустатора. — Узбад не согласится, — наконец вынес вердикт, положив ложку с печальным звоном. — Он сказал, мы больше не обременяем тебя своим присутствием. Ты выбрала свой путь, а мы свой. Он не захочет быть обязанным снова. — А я предлагаю вам новый путь, — настаивала я, опершись локтями о стол. — Не твой и не мой, а общий. Вы не можете вечно сидеть в лесу и чахнуть, как грибы после заморозков. Это бессмысленно. Завтра понедельник, я еду. Скажи Торину… — я тщательно подбирала слова, — скажи, что я прошу аудиенции. Как союзник и у меня есть план. Бомбур скептически хмыкнул, поглаживая свою теперь уже чистую и благоухающую моим шампунем бороду. Но в его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнул живой огонёк интереса. Возможно, это был просто огонёк надежды на ещё одну тарелку горячих блинов. Но в тот момент и этого было достаточно. — Ладно, — сказал он, с шумом отодвигая пустую тарелку. — Передам. Но не обещаю ничего. Он упрям, как… гном, и сейчас зол на весь мир. Я дала ему с собой небольшой, но тяжёлый пакет с едой: чёрный хлеб, кусок сыра, копчёную колбасу, плитку шоколада. Он взял его с таким благоговением и осторожностью, будто ему вручили не продукты, а священные сокровища Мории. — И, Бомбур, — остановила я его уже на пороге, когда он, довольный и нагруженный, собирался исчезнуть в вечерних сумерках. — Будь осторожен по-настоящему. Тут за мной, возможно, следят. Люди, а не орки. С машинами и техникой. Он нахмурился, его густые, лохматые брови почти срослись над переносицей в одну сплошную рыжую полосу. — Лазутчики? Людские? — Что-то вроде того. Если увидишь чёрные машины без номеров или эти летающие жужжащие штуки в небе — прячься. Не лезь на рожон. — Понял, — кивнул он уже совсем серьёзно, и в его глазах на мгновение вспыхнула знакомая, боевая искра. — Нам не чужды скрытность и засады. Прощай. И он исчез, просто шагнул с крыльца в густеющие тени сада, и через мгновение его коренастая фигура слилась с темнотой, будто её и не было. Двигался он удивительно бесшумно для своего объёма и веса. Гномы знали своё дело. На следующее утро, ночь перед которым я почти не сомкнула глаз, мой старый походный рюкзак, видавший лучшие дни, был набит под завязку. Консервы с тушёнкой (свинина, говядина), гречка, рис, пачка соли, несколько плиток шоколада, сахар. Компактная, но толковая аптечка, купленная ещё для походов с папой. Чистые бинты, вата и пластыри с мультяшными зверюшками (пусть хоть посмеются). И отдельно, аккуратно свёрнутый, тёплый, толстый свитер тёмно-синего цвета для Кили. Я купила его ещё до всей этой истории, на распродаже, думая, что он мне пригодится на даче осенью. Но сейчас поняла, что он пригодится несущему вахту молодому гному куда больше. Я шла по лесу не с осанкой королевы, которой меня на минуту назначила судьба, а с осторожностью контрабандистки, несущей запретный груз. Я боялась теперь не орков — их, кажется, в моем мире уже не осталось. Я боялась дронов, о которых предупреждал Лёха. Этих чёрных, жужжащих точек, которые иногда появлялись высоко в небе, неподвижно зависали, а потом исчезали. Безличные, всевидящие глаза этого нового, непонятного врага. Я нашла их лагерь без труда. Бомбур, на радостях от блинов и перспективы домашней еды на ежедневной основе, нарисовал мне на клочке обёрточной бумаги вполне понятную, даже детальную карту. Они расположились под нависающим скальным выступом в самом сердце леса, который и правда, если прищуриться, напоминал утёс — жалкую, маленькую пародию на горы их родины. Картина, которая открылась мне, когда я вышла на поляну, была до боли жалкой и в то же время величественной в своём падении. Двалин с яростью, достойной лучшего применения, рубил толстую, корявую берёзу. Но его знаменитые, рассекавшие орков пополам удары теперь выглядели беспомощно, почти комично. Топор глубоко, с сочным чмоком, вяз в сырой, упругой древесине, а не отскакивал, звеня, от твёрдого камня, посылая искры. Он пыхтел, ругался на своём хриплом кхуздуле, но дерево поддавалось мучительно медленно, будто насмехаясь над его силой. Бофур колдовал над чадящим костром. Дым и правда был едким, сизым и густым, как туман. Он размахивал над ним своей драгоценной «паладиной»-сковородой, пытаясь как-то раздуть жалкие язычки пламени, и заходился в глухом, надрывном кашле. Рядом валялись какие-то жалкие, тощие коренья и пара невзрачных грибов, «улов» Оина, который сидел поодаль, мрачно глядя на своё варево в походном котле. Фили и Кили молча, как заводные солдатики, патрулировали периметр поляны. Не было ни их обычных шуток, ни поддразниваний, ни споров. Только тяжёлые, усталые взгляды, лениво бросаемые в окружающую чащу. Они двигались как единый механизм, но между ними висело плотное, тяжёлое молчание. Я нашла взглядом Торина. Он сидел на большом, плоском камне в отдалении, спиной ко всем, ко мне, к лесу, к миру. На коленях у него лежал его потрёпанный, потемневший от времени и крови кожаный плащ, и он… зашивал дыру. Большой, грубой иглой с толстой, вощёной ниткой. Его могучие пальцы, державшие меч королей, способные сломать хребет орку, сейчас с неловкой, трогательной и от того ещё более страшной осторожностью продевали иглу сквозь кожу, подтягивали шов. Король, лишённый трона, войска, цели, смысла. Король, занятый женской, по его меркам, работой. Потому что больше нечего было делать. Они заметили меня не сразу. Первым поднял голову Кили. Его глаза, обычно такие живые и озорные, расширились, но в них не было ни радости, ни даже привычного гнева. Была усталая настороженность. Как на чужую назойливую собаку, которая опять приблудилась к костру и которую жалко, но и выгнать надо. За ним, как по цепочке, обернулись остальные. Работа остановилась. Дымившийся, чахлый костёр, недорубленная, раненая берёза, игла в пальцах Торина — всё замерло в немом, тяжёлом ожидании. Двалин выдернул топор из дерева с глухим, влажным звуком и повернулся ко мне. Его лицо, всегда выражавшее либо яростную решимость, либо мрачное удовлетворение от хорошо сделанной работы, теперь было пустым. — Чего пришла, человечишка? — прохрипел он, и его голос звучал сипло, будто он давно не пил воды. — Домой дорогу забыла? Или пришла полюбоваться, как мы тут с голоду подыхаем в твоём прекрасном, щедром мире? Я не ответила. Не было слов, которые не звучали бы фальшиво или жалостливо. Я скинула рюкзак с плеч, расстегнула его, и начала молча, методично, выкладывать содержимое на плоский, широкий камень рядом с костром, который служил им столом. Банки с тушёнкой, пачку гречки, шоколадки, соль в кульке. Аптечку в прозрачном пакете. Потом достала тот самый свёрток и протянула его Кили, который встал ближе всех. — Это тебе, — сказала я просто. — Чтобы не мёрз, на вахте. Здесь ночи холодные. Он взял свёрток машинально, не глядя, развернул его. Увидел тёплый синий свитер. Его пальцы, тонкие и быстрые, сжали ткань. Он не сказал спасибо. Его губы плотно сжались. Но он и не швырнул его в грязь, не оттолкнул. Он просто стоял, держа его, будто не понимая, что с этой вещью делать. — Мы не просили милостыни, — глухо, без интонации, проговорил Торин, не оборачиваясь. Его игла снова задвигалась, медленно, упрямо. — Это не милостыня, — сказала я твёрдо, прямо, глядя на его спину. — Это аванс. Я предлагаю сделку. Теперь он повернул голову. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Его серые глаза, обычно такие яркие, острые, теперь были потухшими, холодными, как пепел после костра. Они встретились с моими, и в них не было ничего, кроме усталости и глубокой, затаённой обиды. Он не простил. — Какую ещё сделку? — его голос был тихим, но от этого ещё более весомым. — Ты уже заключила с нами одну. Мы до сих пор расплачиваемся по ней. И плата, кажется, только растёт. Я проигнорировала укол. Сейчас было не до взаимных упреков. — Вам плохо. Вы не знаете этот мир. Вы теряете не только силы, но и волю. Я это вижу. — Я обвела взглядом их лагерь, эту картину тихого отчаяния. — А я знаю, как тут выживать. Более того, я знаю, где взять то, что вам нужно. Золото. Инструменты. Знания. Не такие, как ваши, но знания. Но для этого нужно выйти из леса. Хотя бы на шаг. — Выйти к твоим сородичам, которые охотятся на нас с ящиков со вспышками и тычут пальцами? — фыркнул Бофур, но его взгляд, будто против воли, прилип к банке со свиной тушёнкой, на этикетке которой красовался упитанный хряк. — Я временно уладила вопрос с местными властями. Пока вы не лезете на глаза и не устраиваете драк на площадях, вас не тронут. — Я сделала паузу, выбирая слова. — А про «охоту»…да, есть такие, кто ищет. Но им нужны зрелища. Сенсация. Инопланетяне, йети, монстры. Мы можем просто не дать им этого зрелища. Мы можем быть скучными. Невидимыми. Просто ещё одной странной, но неинтересной компанией. — Что ты предлагаешь? — спросил Балин. Он вышел из тени скалы, где, видимо, отдыхал или просто прятался от всех. Его мудрое, седое бородатое лицо было печально, устало, но в глубине его добрых глаз горел слабый, но живой огонёк интереса. Огнёк разума, ищущего выход. — Завтра я еду в город. По делам, мне нужно убрать ту дурацкую жалобу на тебя, Балин, с сайта министерства, пока она не привела к нам каких-нибудь проверяющих с вопросами. А заодно… — я обвела взглядом их всех, — я могу показать вам этот мир. Не как поле битвы, не как тюрьму. Как место, где можно жить. Пусть и по-другому. Не так, как у вас. Но творить. Поедем со мной. На один день. Наступило гробовое, абсолютное молчание. Даже лес вокруг будто затаил дыхание. Гномы переглядывались, и в их взглядах читался не просто скепсис, а настоящий, животный ужас перед этой идеей. Она была для них настолько дикой, чужой, насколько диким и чужим для меня был их мир всего несколько дней назад. — Ты с ума сошла, девчонка, — покачал головой Двалин, и в его голосе впервые за всё время прозвучало нечто похожее на жалость. — Ты лишена своего стального ящика на колёсах. Да и мы тебе не кролики, чтобы нас в клетку сажать. — Мы поедем по-другому, — сказала я, уже предвидя этот аргумент. — У меня есть знакомый. У него старый школьный автобус. Большой, вы все туда поместитесь и не вызовете вопросов. Вам нужно только довериться мне. Ненадолго. Торин отложил плащ и иглу. Медленно встал. Он был ниже меня на голову, но даже так он смотрел сверху вниз, и в его взгляде я отчаянно искала хоть искру, хоть отсвет того яростного огня, что горел в нём в ночь битвы. Но видела только усталость и ту глухую обиду, которая легла, между нами, камнем. — Зачем тебе это? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. Его дыхание пахло дымом и холодным чаем. — Мы тебе больше ничего не должны. Зачем лезть в эту яму снова? Чтобы почувствовать себя на миг лучше? Я посмотрела прямо на него, не отводя глаз. Не позволяя себе дрогнуть. — Потому что вы здесь из-за меня. Это не долг королевы, — я намеренно сделала ударение на слове, которое он так и не произнёс по отношению ко мне. — Это долг человека, который, пусть и не нарочно, сломал чужие жизни. Я не могу всё исправить. Не могу вернуть вам Эребор или открыть портал обратно. Но я могу принести консервов и показать, где в этом безумном мире можно найти золото и не умереть со скуки, ожидая конца. Хочешь назвать это глупостью? Назови. Но это, чёрт побери, лучше, чем шить плащ в лесу, пока твои воины гложут кору от тоски и смотрят в пустоту! Что-то дрогнуло в его каменном, непроницаемом лице. Не гнев. Нечто более сложное и болезненное. Признание этой человеческой, неприкрытой правды. Он отвернулся, и его взгляд, тяжёлый, как свинец, скользнул по своим гномам — по Бофуру, с трудом отрывающему глаза от тушёнки; по Кили, всё ещё прижимающему к груди свитер, как ребёнок игрушку; по Двалину, который смотрел на свой бесполезный, вязнущий в дереве топор с таким бессилием, что это было страшно видеть. — И как ты собралась нас вести? — спросил он, не глядя на меня, глядя куда-то в лес. — На плечах посадишь? В мешках пронесёшь? — Автобусом, — повторила я. — Водитель не будет задавать лишних вопросов, поверьте. Рост у вас… невысокий, для нашего мира, разумеется. Окна обклеены пленкой, и если вы не будете намеренно пытаться, то никто не обратит на вас внимание. Вы не первые, кого так перевозят, например, на фестиваль. — Не первые, — повторил Торин с едва уловимым, сухим сарказмом. — Ты хочешь сказать, что мы, воины Дурина, должны залезть в неведомую железную коробку и позволить ей катить нас куда вздумается, как скот на убой? — Зато вам не придётся идти пешком два дня, — сказала я, ловя этот слабый луч надежды. — И этот железный конь едет не хуже моего. Торин молча смотрел на меня. Молчал так долго, что я уже начала думать, что всё кончено. В его взгляде шла тихая, невидимая борьба. Гордость, та самая, что держала его на плаву все эти годы, боролась с чёрным, липким отчаянием. Подозрительность, въевшаяся в кости, с крошечной, едва теплящейся надеждой, что, может быть, не всё потеряно. Что может быть выход, даже такой унизительный. — Риск велик, — наконец сказал он. Голос был низким, ровным, как бывает у человека, принявшего решение, но не радующегося ему. — Для тебя тоже. Если нас найдут в твоём… автобусе… если этот твой водитель проболтается, тебе будет хуже, чем нам. Нас могут посадить в клетку и показывать за деньги. Тебя — в темницу. — Меня уже как-то находили в компании с вами, — парировала я, пожимая плечами с показной лёгкостью, которой не чувствовала. — И пока что я на свободе, пью чай и разговариваю с капитаном полиции на равных. Так что, ваше величество, риск — моя новая профессия. С некоторых пор. Привыкаю. Он чуть склонил голову набок, будто отмечая эту точку в невидимом диспуте. Его пальцы непроизвольно постукивали по эфесу Херуга, всё ещё висевшего на поясе, под плащом. По привычке. — Одного дня, — сказал он наконец, и слова эти прозвучали как приговор, который он выносил самому себе. — Никаких контактов с твоим народом. Только посмотрим. И всё. — И поедете со мной в министерство здравоохранения, — добавила я быстро, пока он не передумал. — В качестве… эскорта. Я увидела, как его густые брови поползли вверх, и поспешила объяснить: — Снаружи. Будете ждать у входа, неподалёку. На случай, если начнётся драка с бюрократами. У вас, я думаю, в этом опыта больше, чем у меня. В уголке его рта, под густыми усами, дрогнула едва заметная мышца. Не улыбка. Слишком много боли и горечи для улыбки. Но что-то вроде признания абсурда. Почти усмешка. — Бюрократы, — произнёс он с лёгким, знакомым презрением, которое, кажется, было универсальным для всех миров. — Они везде одинаковы. Даже в этом. Сидят за столами, пишут бумажки, думают, что ими управляют миром. — Он вздохнул. — Ладно. — Значит, договорились, — сказала я, чувствуя, как огромный, холодный камень хоть на сантиметр, но сдвигается с моей души. —Сегодня вечером пришлю за вами машину к опушке, к старой ели, что на развилке. Будьте готовы. И… — я окинула взглядом их общий вид: потрёпанную одежду, спутанные бороды, боевые позументы, — приведите себя в порядок. Хоть немного. Чтобы не пугать мирных граждан до инфаркта. — Наш вид пугает твой народ? — спросил Двалин, скрестив руки на своей могучей груди. В его тоне слышалось скорее удовлетворение, чем оскорбление. — Ваш вид, ваш запах дыма и пота, и особенно вот это всё, — я сделала широкий жест, включающий в себя топоры, мечи, кинжалы за поясами, — Оружие лучше оставить здесь. На время. Последовал взрыв возмущения, какого я и ожидала. Зарычали, загалдели все, даже обычно спокойный Балин нахмурился, а Глоин и Оин, которые до сих пор молча сидели у костра, вскочили, как ужаленные. — Гном без оружия — не гном! — провозгласил Глоин, и его голос дрожал от искреннего негодования. — Это все равно что отрубить ему бороду! Оставить без чести! — Никто никому не отрубает бороды, — вздохнула я, понимая, что вступаю на минное поле. — Просто спрячьте. Сделайте так, чтобы при беглом взгляде вы не выглядели как передовой отряд, готовый штурмовать райцентр. — У нас есть то, что нужно, — буркнул Торин, и его одного слова, одного взгляда хватило, чтобы утихомирить назревавший бунт. — Мы придём. Без видимого оружия. Но если что… — он не договорил, но смысл повис в воздухе, ясный и недвусмысленный: если что, оружие появится мгновенно, откуда угодно. Я кивнула. Дело было сделано. Я уже развернулась, чтобы уходить, чувствуя, как спина ноет от напряжения, а в голове гудит от усталости. — Арина. Я обернулась. Он второй раз назвал меня по имени. — Спасибо, — сказал Торин без улыбки. И добавил, уже тише, так, чтобы, возможно, не слышали другие: — За свитер. Кили мерз по ночам, в последнее время. Кашель начался. Я только кивнула в ответ, не зная, что сказать. «Не за что» звучало бы фальшиво. Любые другие слова были бы лишними. Я повернулась и пошла прочь, обратно по тропе, чувствуя на своей спине его тяжёлый, задумчивый, неотрывный взгляд. Он жёг, как физическое прикосновение. В этот момент, когда тонкая нить какого-то нового, хрупкого понимания между нами висела на волоске, из чащи слева, откуда не ждали, раздался отчаянный, громкий хруст веток, треск ломающегося под грузом кустарника. Не осторожный, пробирающийся звук. Панический. Бегущий. Все, как один, забыв про усталость и апатию, рванулись к оружию. Торин в один миг оказался рядом со мной, оттесняя меня за свою спину широким движением плеча. Двалин и Фили встали впереди нас полукругом, топоры и мечи уже в руках, хотя секунду назад их, казалось, и не было. Из-под зарослей папоротника и молодой ольхи выползла высокая, гибкая, изящная даже в падении фигура. Это был эльф. Тот самый юнец с тёмными, как смоль, волосами, что рыдал на коленях на поляне прощания. Его прекрасные, лёгкие, чешуйчатые доспехи, похожие на медные листья, были порваны в клочья и заляпаны грязью и хвоей. На щеке кровил свежий порез. Его глаза, огромные, бездонные от чистого, животного ужаса, метались по нашим лицам, выискивая знакомое, ища спасения. Он открыл рот, и из его губ, красивых и бледных, вырвались хриплые, но на удивление понятные слова на русском, будто выученные за одну безумную ночь в кошмаре: — Заберите… меня… с собой. Пожалуйста. На отряд… напало Нечто. Помогите нам! Оно идёт сюда! За его спиной, из глухой, тёмной чащи, откуда он выбежал, донёсся звук. Не рык зверя, не рёв чудовища. Скрежет противного визга рвущегося металла. Звук был тяжёлым, мерзким, абсолютно неживым и в то же время полным какой-то чудовищной, слепой, механической ярости. Ярости машины, вышедшей из-под контроля. Звук приближался. Ветви вековых, могучих елей зашевелились, затрепетали, будто их расталкивало что-то огромное, неуклюжее и неумолимое. Все, включая перепуганного эльфа, замерли, повернувшись лицом к источнику этого ужаса. Двалин со свистом, как от удара, выдохнул воздух. Балин, к моему удивлению, перекрестился широким, непривычным жестом — странный ритуал, которому его, наверное, научили за эти пару дней в лесу некоторые люди. Торин медленно, с тихим, шелестящим звуком, похожим на вздох, вытащил свой меч, Херуг, из ножен. Чёрное, матовое лезвие не сверкало в скупом свете, пробивавшемся сквозь кроны. Оно будто впитало в себя весь тусклый, серый свет леса, став ещё темнее, ещё опаснее. Узбад обернулся ко мне. В его глазах не было уже ни обиды, ни усталости, ни сомнений. Была та самая, знакомая мне ледяная ясность воина, перед которым встала новая, простая, понятная задача — выжить. И защитить своих. Его взгляд упал на меня, на мои пустые, бесполезные в такой битве руки, на моё человеческое, хрупкое лицо, которое сейчас, наверное, выражало чистый, немой страх. Он коротко, почти незаметно, кивнул мне и его голос, низкий, спокойный, прорезал наступивший, густой ужас, как нож масло: — Ну что, человечишка? Твой лес. Скажи нам, что там?