Глава 2. Рыночная Площадь.

    Толпа бостонских жителей, заполнившая летним утром добрых  два столетияназад зеленую лужайку  перед зданием на Тюремной  улице,  не спускала глаз сокованной железом дубовой двери. Если бы речь шла не о бостонцах,  или пустьдаже и  о  бостонцах, но другого, более  позднего  периода  в истории  НовойАнглии,   можно   было  бы  с   уверенностью   сказать,  судя   по   угрюмойнепреклонности, застывшей  на бородатых  лицах  этих простых людей,  что  импредстоит какое-то грозное зрелище - по меньшей мере назначенная на этот часказнь известного  преступника,  которому законный  суд вынос  приговор, лишьподтвердивший  вердикт  общественного  мнения. Однако суровые  нравы  первыхпоколений  пуритан  делают  такое  предположение  не  столь уж  несомненным.Виновный мог оказаться попросту нерасторопным белым рабом или непочтительнымсыном,  переданным  родителями  местным  властям  для  наказания  плетьми  упозорного столба. Это мог  быть  антиномист, квакер или  какой-нибудь другойсектант, подлежащий изгнанию  из города, или  же индеец, хвативший  огненнойводы белого  человека, бродяга  и  лодырь,  которого  за  буйство на  улицахследовало наказать бичом и прогнать в  дремучие леса.  Но  это могла быть  иприговоренная  к виселице колдунья, вроде старой миссис Хиббинс,  зловреднойвдовы  судьи. В  любом  случае зрители отнеслись бы к церемонии с неизменнойсерьезностью,  как  подобает народу, у которого религия и закон слиты  почтивоедино и так переплелись между собой, что самые мягкие и самые суровые актыпубличного  наказания   равно  внушали   уважение  и   благоговейный  страх.Преступнику нечего было  рассчитывать  на сколько-нибудь  теплые  чувства состороны зрителей, окружавших  эшафот. Поэтому наказание, которое в  наши днигрозило бы осужденному лишь насмешками и презрением, облекалось в те временадостоинством не менее мрачным, чем смертная кара.     Следует также отметить, что в  летнее утро, с  которого  начинается нашрассказ, особенный интерес к предстоящему наказанию проявляли находившиеся втолпе женщины. В  старину  утонченность  была  не  настолько развита,  чтобычувство  благопристойности удержало носительниц чепчиков и юбок с фижмами отискушения потолкаться в толпе, а при случае  и  протиснуться своей отнюдь нетщедушной  персоной  к  эшафоту, где происходила казнь.  Эти  жены  и дочерикоренных  уроженцев Старой Англии были как  в духовном, так  и  в физическомотношении   существами  куда  более  грубого   склада,  чем   их  прелестныепра-правнучки  шесть-семь  поколений  спустя;  в  длинной цепи  наследованиярумянец,  передаваемый матерью  дочерям,  становился  от  раза  к  разу  всебледнее, красота - все тоньше  и  недолговечнее, телосложение все воздушнее,да и характер постепенно утрачивал свою силу и  устойчивость. Менее полувекаотделяло женщин, стоявших у входа в тюрьму, от той эпохи, когда мужеподобнаяЕлизавета была вполне достойной  представительницей своего пола. Женщины этиявлялись ее соотечественницами; они были вскормлены на говядине и эле  своейродины  и на столь же мало утонченной духовной пище. Таким образом, солнце втот день озаряло  могучие  плечи,  пышные  формы  и  круглые  цветущие щеки,налившиеся на  далеком острове и не успевшие  еще похудеть и  поблекнуть поднебом Новой Англии. А смелость и сочность выражений, на которые не скупилисьэти матроны - большинство из них  выглядело именно матронами, -  равно как изычность их голосов, показались бы в наше время просто устрашающими.     -  Я  вам, соседки, вот  что скажу,  - разглагольствовала  женщина  летпятидесяти с жестким лицом. -  Было  бы куда лучше для общины, если бы такаязлодейка,  как  Гестер  Прин,  попала  в  руки  почтенных  женщин  и  добрыхприхожанок, вроде нас с вами. Как по-вашему, кумушки?  Доведись вот хоть нампятерым, которые  стоят здесь,  судить  шлюху, разве отделалась бы она такимприговором, какой вынесли ей достопочтенные судьи? Как бы не так!     -  Люди рассказывают,  -  подхватила  другая,  - что преподобный мистерДимсдейл, ее духовный отец, просто убит таким скандалом в его приходе!     -  Что  правда,  то  правда, - добавила третья отцветающая  матрона.  -Судьи, конечно, люди  богобоязненные, только слишком уж мягкосердечные. ЭтойГестер Прин  следовало бы выжечь  каленым  железом клеймо  на лбу. Вот тогдамадам Гестер получила бы сполна! А к платью ей что ни прицепи, - такую дряньэтим не  проймешь.  Она прикроет знак брошкой или еще каким-нибудь бесовскимукрашением  и  будет разгуливать по улицам  как  ни  в  чем не  бывало,  вотувидите!     - Ах,  что  вы!  -  вмешалась  более  мягкосердечная  молодая  женщина,державшая  за  руку ребенка.  -  Как  ни  прикрывай  знак, а рана  в  сердцеостанется навек!     - К чему все эти разговоры о том, где лучше ставить знаки и клейма - наплатье или просто на лбу? - воскликнула еще одна участница этого самочинногосуда,  самая уродливая  и  самая  безжалостная  из  всех.  -  Она  нас  всехопозорила,  значит  ее  нужно казнить. Разве это не  будет  справедливо?  ИвПисании  так сказано и в своде  законов. Пусть же судьи, которые  забыли  обэтом, пеняют сами на  себя, когда их собственные жены  и  дочери  собьются спути!     - Помилуй нас  бог, матушка! - ответил ей какой-то  мужчина из толпы. -Разве женская  добродетель  только  и  держится,  что  на  боязни  виселицы?Страшные вещи вы говорите! А теперь потише, кумушки! В дверях поворачиваетсяключ, и сейчас миссис Прин пожалует сюда собственной персоной.     Двери тюрьмы  распахнулись,  и в  них появилась черная,  как тень средиясного дня, мрачная и зловещая фигура  судебного пристава с  мечом у пояса ижезлом  - знаком  его  достоинства  - в  руке. На  этом  человеке, в  обликекоторого воплощался суровый,  беспощадный дух пуританской законности, лежалаобязанность  распоряжаться  церемонией исполнения приговора. Левой рукой  онсжимал жезл,  а правой  придерживал за плечо молодую женщину, которую вел  квыходу.  Однако  на пороге  тюрьмы  она оттолкнула  его  жестом, исполненнымдостоинства и мужества, и вышла на улицу с таким видом, будто  делает это подоброй  воле. На руках  она несла ребенка -  трехмесячного младенца, которыймигал  и  отворачивал  личико  от ослепительного  дневного  света,  ибо  егосуществование  до  тех пор протекало в  сером полумраке камеры  и других, неменее темных, тюремных помещений.     Когда молодая женщина - мать ребенка - оказалась лицом к лицу с толпой,первым ее побуждением  было крепче прижать младенца к груди. Побуждение  этовызывалось  не столько материнской нежностью,  сколько желанием скрыть такимобразом какой-то знак, прикрепленный или пришитый к ее платью. Однако тотчасже, мудро рассудив, что бесполезно прикрывать один  знак позора другим,  онаудобнее положила ребенка на  руку  и,  вспыхнув до корней волос, но все-такинадменно улыбаясь,  обвела  прямым,  вызывающим  взглядом своих сограждан  исоседей, На лифе ее платья  выделялась вырезанная  из тонкой красной материибуква "А" [*"А" - первая  буква слова Adulteress (прелюбодейка)], окруженнаяискусной вышивкой  и затейливым золототканным узором. Вышивка была выполненатак  мастерски,   с  такой  пышностью  и  таким  богатством   фантазии,  чтопроизводила впечатление специально  подобранной изысканной отделки к платью,столь  нарядному, что  хотя  оно  и  было во  вкусе времени,  однако  далекопереступало границы,  установленные действовавшими в колонии законами противроскоши.     Молодая  женщина   была  высока  ростом,   ее  сильная   фигура  дышалабезупречным  изяществом.  В  густых, темных  и блестящих  волосах  искрилисьсолнечные   лучи,  а  лицо,  помимо  правильности  черт  и  яркости  красок,отличалось  выразительностью  благодаря четким  очертаниям  лба  и  глубокимчерным глазам. Была в ее  внешности также какая-то аристократичность  в духетогдашних   требований,   предъявляемых   к  изысканной   женской   красоте,аристократичность,  выражавшаяся скорее  в  осанке и  достоинстве,  нежели внепередаваемой,  хрупкой и недолговечной  грации, которая  служит  признакомблагородства  в  наши  дни.   И  никогда  Гестер  Прин  не   казалась  болееаристократичной в старинном значении этого слова, чем в ту минуту, когда онавыходила из тюрьмы. Люди, встречавшиеся с нею раньше и  ожидавшие увидеть ееподавленной,  омраченной нависшими  над  ее головой  зловещими  тучами, былипоражены и даже потрясены тем,  как засияла ее красота в ореоле несчастья  ипозора.  Впечатлительный  зритель, вероятно, не  мог бы  глядеть на нее  безмучительной боли. Причудливое  и  красочное своеобразие  наряда, который онаспециально  для этого случая сшила в тюрьме, руководствуясь лишь собственнойфантазией,  по-видимому  выражало   ее  душевное  состояние  и  безрассуднуюсмелость. Но точкой, приковавшей к  себе глаза толпы и до того преобразившейГестер  Прин,  что  мужчинам  и  женщинам,  прежде близко  знакомым  с  нею,показалось, будто они видят  ее впервые, была  фантастически разукрашенная ирасцвеченная  алая буква. В ней  словно  скрывались  какие-то чары, которые,отторгнув Гестер Прин от остальных людей, замкнули ее в особом кругу.     -  Ничего  не  скажешь, рукодельница она хоть куда! - заметила  одна иззрительниц.  -  Только  надо быть совсем уж  бессовестной  потаскухой, чтобыхвастать этим в такую минуту!  Ну  скажите, кумушки, разве не  насмешка  наднашими благочестивыми судьями - кичиться  знаком, который эти достопочтенныеджентльмены считали наказанием?     - Сорвать бы это роскошное платье с ее грешных плеч! - проворчала самаятвердокаменная  из  старух. -  А красную букву, которую она  так старательноразукрасила, вполне можно было бы сделать из старой фланелевой тряпки, вродетой, что я ношу при простуде.     -  Потише,  соседки,  потише! -  прошептала  младшая  из  зрительниц. -Нехорошо, если  она нас услышит! Ведь каждый стежок  на  этой  вышитой буквепрошел сквозь ее сердце!     Суровый пристав взмахнул жезлом.     -  Дорогу,  люди  добрые!  Дорогу, именем  короля!  -  закричал  он.  -Расступитесь, и я обещаю вам отвести миссис Прин туда, где вы все - взрослыеи дети - сможете любоваться ее замечательным украшением с этой самой  минутыи до часу дня. Да будет благословенна  праведная массачусетская колония, гдепорок сразу выводят на чистую воду! Ступайте же, мадам Гестер, покажите вашуалую букву на Рыночной площади!     Толпа  зрителей  расступилась   и  образовала   проход.  Предшествуемаяприставом  и  сопровождаемая   беспорядочной  процессией  хмурых   мужчин  инедоброжелательных женщин, Гестер Прин направилась к месту, предназначенномудля  ее  наказания.   Полные   любопытства   школьники,  которым  из   всегопроисходившего было ясно только то, что  их на полдня освободили от  уроков,стайкой побежали  впереди, поминутно оглядываясь и стараясь рассмотреть лицоГестер, жмурившегося ребенка у  нее на руках и позорный  знак на груди. В тедни расстояние от тюрьмы до Рыночной площади было не так  уж велико. Тем  неменее осужденной это путешествие показалось, надо  думать, довольно длинным,ибо за надменностью ее поведения, вероятно, скрывались такие муки, точно этилюди, толпой шедшие за ней, безжалостно топтали ее  сердце, брошенное им подноги.  К  счастью,  в  нашей  природе заложено  чудесное  и  в  то же  времяспасительное  свойство не  сознавать всей глубины переживаемых нами мучений;острая боль приходит  к страдальцу лишь  впоследствии. Поэтому Гестер Прин спочти безмятежным видом  прошла через эту часть своего  испытания и достиглаэшафота на западном краю площади. Он стоял почти под  самым карнизом  первойбостонской церкви и выглядел так, словно прирос к ней.     Для нас,  то  есть  для  двух-трех  последних  поколений,  этот эшафот,представляющий  собою   часть  карательной   машины,   существует  лишь  какхарактерная  историческая деталь; однако  в старину  он был столь  же важнымсредством   воспитания  законопослушных  граждан,  как   гильотина  в  рукахфранцузских   террористов.  Короче  говоря,  это  был  помост,  над  которымвозвышалась рама вышеупомянутого  исправительного орудия, с помощью которогоможно было  зажать  голову человека в крепкие тиски и затем удерживать ее навиду у зрителей. В этом сооружении из дерева и железа  воплощалась наивысшаястепень бесчестья для наказуемого. Каков бы ни был проступок, не существует,мне кажется, кары,  более противной человеческой природе и  более  жестокой,чем лишение преступника возможности спрятать лицо от стыда; а как раз в этоми заключалась вся суть  наказания.  Однако  в случае с Гестер Прин, как и вомногих  других  случаях,  приговор  требовал  только,  чтобы  она  простоялаопределенное  время на  помосте,  но без  ошейника,  без тисков  на  голове,словом, без всего того, что было особенно отвратительно  в  этой дьявольскоймашине.  Хорошо зная свою роль,  Гестер поднялась по  деревянным  ступеням ипредстала перед окружающими, возвышаясь над улицей на несколько футов.     Окажись  тут, в  толпе  пуритан, какой-нибудь  католик,  эта прекраснаяженщина  с младенцем на руках, женщина, чье лицо и наряд были так живописны,привела  бы   ему,  вероятно,  на  память  мадонну,  в  изображении  которойсоперничало друг  с другом столько знаменитых художников.  Он вспомнил  бы -конечно, только по контрасту - священный образ непорочной матери, чьему сынусуждено  было стать спасителем  мира. А здесь  величайший  грех так запятналсамую  священную радость  человеческой  жизни,  что  мир стал еще суровее  ккрасоте этой женщины, еще безжалостнее к рожденному ею ребенку.     Это зрелище человеческого греха и позора внушало невольный  страх, да ине могло  не внушать его в те времена, когда общество  еще не было настолькоразвращено, чтобы смеяться там, где следовало трепетать. Свидетели бесчестьяГестер Прин  были совсем бесхитростные  люди. Будь она приговорена к смерти,они с таким же молчаливым одобрением взирали  бы на  ее казнь,  не ропща  нажестокость приговора; зато они  не отличались  и  бессердечием, свойственныминому  общественному укладу,  при  котором подобные сцены послужили бы  лишьповодом для шуток.  Если  бы кому-нибудь  и  пришло  в голову  шутить, такаяпопытка  была  бы  подавлена  и пресечена торжественным  присутствием  стольнемаловажных лиц, как губернатор, некоторые его советники, судья,  генерал иместные священники. Все они сидели или стояли на балконе молитвенного дома иглядели  вниз на помост.  Когда такие  особы, нисколько не  опасаясь уронитьсвое достоинство или авторитет, принимают участие в подобных зрелищах, можноне сомневаться  в том,  что исполнение судебного приговора будет  принято совсей  серьезностью и произведет  должное  впечатление.  Действительно, толпавела  себя  угрюмо  и сосредоточенно. Несчастная  преступница  держалась какнельзя  лучше  для   женщины,  которая  обречена  выдерживать  напор  тысячибезжалостных  глаз, устремленных на нее и в особенности на ее грудь. Вынестиэто  было  почти  невозможно. Она  приготовилась защищаться  от  язвительныхвыходок,  уколов, публичных оскорблений и в ответ на любую обиду дать полнуюволю  своей порывистой  и страстной натуре,  но это  молчаливое общественноеосуждение  было настолько  страшнее, что  теперь  Гестер  Прин  предпочла быувидеть на хмурых лицах насмешливые  гримасы по своему адресу.  Если  бы этилюди - каждый мужчина, каждая  женщина, каждый визгливый ребенок - встретилиее  взрывами  хохота,  она  могла  бы  ответить  им горькой и  презрительнойусмешкой.  Но  под   свинцовым  гнетом   постигшей  ее  кары  она  временамичувствовала,  что либо сойдет с  ума, либо сию секунду закричит во всю  силусвоих легких и бросится с эшафота на землю.     Были и такие минуты, когда сцена, в  которой она  играла главную  роль,пропадала  из  ее  глаз  или  постепенно   расплывалась,  обращаясь  в   ройпризрачных, бесформенных видений. Болезненно возбужденный ум и в особенностипамять  рисовали перед  нею иные картины, не  имевшие  ничего общего с  этойулицей, с этим  бревенчатым городком, граничившим с дремучими лесами Запада;и  не  эти, выглядывавшие  из-под  островерхих  шляп,  а  совсем  иные  лицавозникали  перед  ее взором.  Далекие,  совсем незначительные  воспоминания,какие-то ничтожные черточки  детства и школьных дней,  игры, детские ссоры имелочи домашней  жизни в годы девичества роились вокруг нее,  переплетаясь сважнейшими воспоминаниями последующих лет. Каждая картина возникала  с такойже яркостью,  как и предыдущая,  словно все  они были  одинаково значительныили,  напротив,   в   равной  степени  несущественны.   Возможно,   в   этихфантасмагориях ее  душа бессознательно  искала спасения  от  жестокого гнетанеумолимой действительности.     Так или иначе, помост послужил для Гестер  Прин наблюдательным пунктом,откуда  она  вновь  увидела родную деревню в  Старой Англии и  отчий дом,  -убогий, полуразвалившийся дом из серого камня, на фронтоне которого  все ещебыл виден полустертый щит с  гербом, в знак того, что владелец принадлежит кстаринному  дворянскому  роду. Она  увидела  облысевшую  голову  отца и  егопочтенную  белую  бороду, ниспадающую на старомодные  елизаветинские  брыжи,потом  - лицо  матери,  ее исполненный заботливой,  тревожной любви  взгляд,который навсегда сохранился в памяти Гестер и много раз кротко предостерегал- даже после того как мать умерла - от ошибок на жизненном пути. Она увиделасвое собственное лицо таким, каким оно некогда представало  перед нею, когдаона  рассматривала  его в  мутном зеркале,  освещенном  изнутри  сиянием  еедевичьей красоты. И еще одно лицо она увидела - лицо немолодого уже мужчины,бледное, худое лицо  ученого с глазами, тусклыми и покрасневшими от мерцаниясвечи, при которой он изучал бесчисленные фолианты. Однако эти тусклые глазаобладали  удивительной  проницательностью,  когда их  владельцу  нужно  былочитать   в   человеческой  душе.   Женская   наблюдательность   Гестер  Принвосстановила  даже  некоторую  неправильность телосложения этого мыслителя иаскета, у  которого  левое  плечо было чуть  выше правого.  Потом  картиннаягалерея памяти развернула перед ней путаницу узких улиц, высокие серые дома,огромные  соборы  и общественные  здания  столь  же  древнего  годами, скольудивительного по архитектуре города на континенте, где ее, уже связанную  сосгорбленным  ученым, ожидала  новая жизнь  -  новая, но питаемая  изъеденнойвременем стариной, подобно пучку зеленого мха на развалинах каменной  стены.И,  наконец,  вместо  цепи  сменяющихся  картин  -  снова  рыночная  площадьбревенчатого   пуританского    поселка,   запруженная   горожанами,   угрюмонаблюдающими, как она - да, она, Гестер Прин, - стоит с младенцем на руках упозорного столба, а  на  груди  ее, окруженная причудливым  золотым  узором,алеет буква "А"!     Не  сон  ли это?  Она так  неистово  прижала  к себе  ребенка,  что  онвскрикнул; потом опустила  глаза на алую букву  и даже потрогала ее пальцем,чтобы убедиться в  реальности  и  ребенка и  своего  позора.  Да!  Вот  она,действительность; все остальное бесследно исчезло!