I: Поле, где небо никогда не бывает кровавым

Никто

Эти путешествия сквозь зеркала порою его доводили.

Вдохновение вылез и портала в виде стены тьмы, усеянной звёздами, и очутился в поле. Светло, но, к сожалению, слишком близко непосредственно к Небу. Он чуть не наткнулся на блуждающего сатира или фавна — без разницы. Впрочем, разница была, но все окружающие, кроме самих сатиров и фавнов, не обращали на это внимания. Сбивать Вдохновению никого не хотелось, ему просто необходимо было помочь этому существу... потерять себя. Его забавляло чужое отчаяние.

Что ж, сказка о небосводе не так должна начинаться, но Вдохновение это не волновало. Путешествие через зеркальное отражение заставило слегка заболеть его мозги и сердце — в прямом чёртовом смысле. Он устремил взгляд на фавна впереди. Близко, но пока что не настолько, чтобы его учуяли. Подлое нападение словами со спины было его любимым.

Невероятно живое, бескрайнее поле. Невысокий мальчик шёл посреди него, смотря в пустое, но такое глубокое синее небо. Никаких туч, и только одинокие облачка порой проплывали мимо над его головой. Там, где небо никогда не бывает кровавым.

Он, мальчик, любил своё поле. Это величественно некончающееся пшенично-зелёное поле и невидимых птиц с их прекрасными, чарующими голосами. Все бы хотели побывать в этой сказке. Тут ведь так идеально, пусто, никто не беспокоит и не достает. Нет лжи и обмана, стрессов и депрессий. Смеха и счастья. Ничего нет! Именно тут сходят с ума.

Мальчик остановился. Потоптался с копытца на копытце, солнечно-золотую голову в сторону повернул. Озеро. Озеро Надежд. В нём видят то, о чём мечтали всю жизнь свою. Кто дошёл до места сего, не посеяв в поле разум, терял рассудок лишь заглянув в воду. А очень многим хочется попасть в такую сказку, когда они в глубоком отчаянии, когда долго уже блуждали в лабиринтах собственной души и в тот миг, когда пора куда-то убежать прочь.

И вот он — простой мальчик, а зашёл так далеко. Или не совсем простой... Да что же он тут делает? Небеса его знают.

Небо

Мне стало немного скучно. Моё поле такое пустое. Немудрено, что тут начинают видеть несуществующее.

Ветер обдувал лицо. Мне это не нравится. Я достал свои золотые часы на цепочке и перевёл стрелки с шести вечера девяти минут и шести секунд на три часа утра без шести минут и четырех секунд. Ветерок подул в другую сторону, приятно и бесшумно пощекотав шею сзади. Птицы-невидимки как обычно продолжали щебетать, как сломанные или неисправные заводные игрушки. Вот — просто перевёл стрелки, а сразу стало приятней. Вода в озере тихо шумела, а вокруг — моё милое поле. Забавно, верно — озеро посреди поля? Сказка.

Но что-то не так... мои уши сами дёрнулись. Порой я хотел бы обычные ушки людей или эльфов, но что поделать со своей природой? Аромат чужестранца заставил меня повернуться.

— Эй.

Запах табака. Я не тороплюсь с ответами, потому голос нарушает тишь снова:

— Я не повторяюсь, милый. И по мне, звёзды лучше голубой бездны, так что тем более — не повторю для тебя.

Чувствую холод губами, кончиками пальцев и кончиком носа. Так ощущается отчаяние. Давящее, вводящее с ума отчаяние и бесконечная боль. От этого человека...

— Дно, — я пошатнулся, отступив на одно копыто назад. — Дно...

Вдохновение пожал плечами, а я всё не мог понять — как я раньше его не заметил?

— Ты как всегда очаровательно мил. Я, может, и на самом дне, но говорю не заикаясь и то, что я хочу.

В этом он был прав. Меня раздражала его манера речи и совершенно не хотелось признавать правду. Это его собственное желчное остроумие... вовсе не делает слова неверными.

Я и сам не заметил, что хотел передать этим словом — «дно». Просто запах этого чужака ассоциировался у меня с ильным дном и болезнью.

— От вас несёт чумой, — я отвел взгляд, стараясь не задушить этого «звёздного» прямо сейчас.

Он ухмыльнулся.

— Так всегда: у меня аллергия на жизнь. И на сказки про сумасшедших маленьких сатиров тоже.

— Простите...

Я раздражённо прикрыл глаза. Да, извиняйся, кивай, такова судьба небес. Небо.

— Почему ты не протестовал, когда тебя изгнали с Площади, где вечно гуляют выжившие?

— Потому что такова моя судьба.

— Неужели. И ты не смог ничего с этим сделать?

Ухмылка озаряет лицо этого прокуренного урода, и тот легко пошатывается из стороны в сторону, пытаясь воззвать в моей ненависти ещё больше.

— Нет, — тихо выдавил я, сжав руки в кулаки. — Нет, не смог. Я — небо. Я послушный для других стихий. Я просто небо.

— Ты говоришь это со строчной буквы или же с заглавной?

Тишина заставляла меня прижимать бараньи уши к голове и отводить взгляд всё дальше в пустоту.

— Со строчной.

— Какая у тебя низкая самооценка, Небо.

Он произнес моё треклятое имя так, словно ему действительно было жаль, что я был им, Небом, рождён.

— А с какой буквы говорите это... вы?

Голос слегка срывался, и скрыть это было довольно трудно. Моё предчувствие говорило: «беги», но пока что ситуация того не требовала. Вдохновение театрально закатил глаза, хотя, даю пари, он не особо любил театр и эмоциональность.

— С заглавной, дурашка-кудряшка, — улыбнулся тот, начиная перепрыгивать с ноги на ногу, будто ему не терпелось поскорее начать забавную и веселую детскую игру. — Я уважаю Небеса. Ты так прекрасен, — с этими слегка саркастичными словами, хоть по тону голоса этого существа никогда нельзя было сказать наверняка, он поднял голову к небу и громко рассмеялся. — Ты погляди — ни тучки, Небо! Ни единого недостатка!

— Они скрываются за синевой.

— Смешной ты.

Я безумно смешной. Смотрите, какое забавное родилось на свет недоразумение. Ха-ха. Но я ответил ему, невзирая на злость и отчаяние, которое он принёс с собой, стараясь быть вежливым.

— Я сочту это за комплимент, уважаемый Вдохновение.

— Не стоит, это было оскорбление, — продолжал смеяться тот.

Это начинало выводить из себя. Почему некоторые не шутят, но смеются? Почему они так делают? Что смешного?

— Эй, Небушко, а ты можешь услышать мольбы людей, которые они возносят в виде жалоб к небу?

— Я... — не знал, что ответить. — Да, слышу, — ложь. — Но люди не верят в моё существование. Я просто... атмосфера.

В меня и правда мало кто верил, как верят во Вселенную. Я был никем, и обращались со мной соответствующе.

— Забавно, да? Ха-ха-а! А в меня все верят. И так часто призывают.

Я бы не узнал его сейчас — обычно на глазах у всех Вдохновение совсем не такой. Он закрытый. Мрачный. Что-то явно было не так. Почему он столь весел? Опасность. Мне хотелось оттянуть время её приближения. Мне нужно было это сделать. А я многое знал для того, чтобы потянуть время.

— Призывают, верно, но отнимают от вашей души с каждым разом по кусочку. Это, должно быть, больно.

Я вложил в голос как можно больше поддельного сочувствия, стараясь отомстить за его сарказм. И шёпот в голове, пробудившийся от выпущенной наружу ярости, подтвердил моё стремление тихой усмешкой.

— А разве не больно, когда ты изгнан лишь за то, что ты — милый, тихий мальчик, вечно говорящий всем «да» и так умело обращающийся с детишками, но с одной неувязкой — в виде дефектов сознания? Звёзды и Вселенная, ты просто жалок.

По шее поползли мурашки. Он снова пришёл, чтобы посмеяться. Неужели правда, просто так, поиздеваться? Я не могу больше продолжать этот бессмысленный разговор. У меня нет души, моя душа — небеса, так почему так больно слушать их всех? Словно небо разрезают крылья неких существ, жаждущих лишь смерти и мечтающих разорвать небосвод в клочья. Всю жизнь они все так обращаются — все, кого он знал, желают краха самого неба. Да нет, не верно — ничего они не желают. Им всё равно, если небо падёт. Им всё равно, если причинят боль. А может, им даже приятно. Я не хочу больше ничего слышать. Чувствовать. Существовать, дышать, не могу больше кивать и улыбаться. И почему все смеются над чужим горем? Все смеются над теми и боятся тех, кто иным шёлком и иной сталью отделан? Я столького не понимаю...

— Что случилось? — голос, пропитанный злобой. — Потерялся в сознании? Ну же, Небо, скажи хоть что-то.

— Почему...

— А-а? — смеётся.

— Знаете, я тоже порой начинаю мечтать. Мечтаю перестать быть пустынным небом, — я не могу больше, натянутая улыбка вдруг сама лезет на лицо от всех мыслей, которые вызвал во мне Вдохновение. Но перед глазами, противореча губам, мир плывёт. Я не могу ничего ответить. Вдохновение и не нуждается в этом. Пока что.

— «Место, где небо никогда не бывает кровавым». Мальчик, милый мальчик, ты не чуешь несправедливость этого названия?

— Вы просто хотите, чтобы я уничтожил сам себя... Зачем... Зачем, я спрашиваю? Зачем вы пришли — просто напомнить мне о том, что из-за моих проблем меня выгнали с главной площади, что мне так ясно дали понять, что они во мне не нуждаются?

Мой тихий лепет срывается — в отношении моей персоны это можно считать за крик. Вдохновение потупляет взгляд, впервые смотря не на свою жертву: а именно жертвой я был для него сейчас, а себе под ноги. Затем он переводит взгляд одного глаза на своё запястье — из-за тяжёлых работ и таскания тяжестей его вены сильно выделяются, так что можно было предположить, что он смотрел именно на них. Зачем? Не дав мне составить цепь логических догадок, он снова смотрит на меня, и я ощущаю, как голос, чужой голос, не его и не мой, кричит в голове, свистя и порождая адскую головную боль. Наконец, я слышу сквозь ор в собственном мозгу слова собеседника. Снова слишком резко возвращаюсь в реальность, сам не ожидая такого прыжка сквозь мир своих грёз. И его ответ мне совсем не нравится.

— Я уничтожу всё, — мир стал темнее. — Я уничтожу вас всех. Всю сказочку. Понимаешь, Небо? Но тебя это не касается. Ты просто отдай мне ключ и продолжай дальше сходить с ума. Мне нужен ключ, а отправив тебя в пучину отчаяния, я его получу.

Мне нужно время, чтобы осознать услышанное. Пока что в этом нет никакого смысла. Голос в голове шепчет громче и громче — еле слышу Вдохновение. Я уже не понимаю, кому шепот твердит это мерзкое слово — мне или Вдохновению. Но я это непроизвольно озвучиваю: то, что он мне вторил.

— Чудовище...

Срывается с губ. Но уже не важно, что имелось в виду. Курильщик переводит всё в свою пользу.

— Всё верно, Небо. Это ты, хотя данное имя в нашем мире уже занято... Прости, но слишком много людей живут под твоим покровом, чтобы ты был хоть кем-то из них любим.

— Я знаю.

Он смотрит на меня, размышляя, чем ещё можно довести такого слабовольного фавна, как я. Думаю, ему даже не составляет труда обидеть меня.

— Мне действительно жаль, что среди тысячи лиц ни одно из них не является тебе другом.

«Да кому нужны эти лица-друзья?» — голос в голове спрашивает меня, и я не знаю, действительно, что ему ответить. Голосок в подсознании улюлюкал, лишь сильнее раззадоривая головную боль.

— Что вы... — не договорить. — Мне плохо.

Первый раз сказал это вслух, не совсем понимая, зачем. Голову разрывает от разношерстных мыслей и посему мало что сейчас получалось сообразить. Я чувствую, как меня убивают, вонзая отравленные стрелы в мой лоб, как меня всё дольше и дольше топят в ледяной воде, одновременно с этим обжигая лёгкие и сердце пламенем. Казалось, что из ушей вот-вот брызнет кровь, а силы самообладания меня покинули.

— Мне нравится, — я не понял, что это значит. Вдохновение вновь рассмеялся.

Что было дальше, я не знал. Я просто не понимал, отчего меня поразил столь сильный недуг. Проблемы с психикой — одно, ведь я был Хранителем сказки о безумии, и мне часто приходилось терпеть приступы, но настолько чудовищно, разрушающее плохо уже давно не было.

Я понимал, что подпитываю себя всё более грустными мыслями, и от этого только сильнее хотел исчезнуть. Горечь цепко охватывала моё горло. И мыслей для уничтожения собственного разума и психики было достаточно.

Я осознал, что всё ещё плачу, хотя проливать слёзы на виду хоть у кого-то было слишком позорно в этом мире. И вот...

Тучи. Ливень. Поле гниет. Поле, где небо никогда не бывает кровавым.

И небо окрасилось в красный.

«Ночью, среди звёзд, небо в нежно-голубом. Видят, словно летним днем, глаза, что знали мрак моей души. Листья и цветы тенью лягут на холсты, снег и бриз поймаешь ты в игре цветов на белом полотне».³

Я упал в чёрные угли, которые были секунды назад прекрасной травой, и захохотал. Я знаю, мои глаза сейчас красные, я знаю, что моё лицо мокрое не от ливня, а от слёз, которые спровоцировали этот ливень. Я знаю, что голос в голове, смех и плач одновременно означают только одно. Он довёл. Довёл меня.

— Ха-ха-ха.... Ха-ха... Ха-ха-ха-ха, — закрываю лицо ладонями и вздрагиваю, после, уже в немом смехе. — Вы... вы... правда вдохновляете.

Мне ничего не оставалось, кроме как позволить ему забрать то, за чем он пришел.

— Я знаю, малыш, — в руках парня со шрамом на глазу и вечно мокрыми волосами из-за дождя, под которым он постоянно пребывает, появился тонкий, красивый ключик. Стекло, прозрачное. А в нём — кусочек неба. Плавающие облака с синевой по всему тонкому сосуду ключика.

— Удачи в гнили, — он наклонился и поцеловал меня в лоб, хватая за волосы. Это своеобразная усмешка? Он внушал страх, боль, отчаяние. Я мог держаться, а он просто сказал мне пару слов, и вот он я — сумасшедший и злой, встречайте без аплодисментов, потому что у вас нет рук, мои воображаемые слушатели.

— Я... я... ха-ха-ха...

— Маленький сумасшедший фавн. Какая прелесть. Не беспокойся, кто-нибудь спасёт тебя из твоей сказки. Ну а пока что, — слышу его дыхание над своим ухом. — Вот и сказочки конец. Кто с ума сошёл — глупец.

Я перекатываюсь на бок, продолжая мокнуть под дождём. Стараюсь не понимать слов, которые он произнес.

Когда плачет небо, всё вокруг тоже плачет. Небо. Небо проиграло судьбе. Чертовка.

«Ночью, среди звезд, ярко-алые цветы и даль туманной высоты увидели художника глаза. Утро и роса, и лица, что пронзала боль, разгладятся, найдя покой, под любящей, заботливой рукой. И вижу я с тоской, то, что ты сказать хотел: как печален мудрый твой удел, как свободой ты горел. Они не слышали тебя в тот миг, не слышали твой крик».⁴

Его довольный смех я запомню на всю жизнь. А вечность — довольно долгая жизнь, особенно если она так обильно наполнена страданиями и чумой сердца. Я думал о всём том, что говорили мне на протяжении жизни.

«Он бесполезен, он — не тот, кто вообще должен существовать. Его стоило бы заменить». Хотелось исчезнуть с собственной карты реальности, но чувство опустошённости не давало встать из грязи. Алые тучи закрыли голубое небо, и обычный дождь окрасился в алый, роняя на землю кровь вместо чистых капель.

Этот монстр одним своим присутствием заставил кровавый дождь идти там, где небо никогда не бывает кровавым. Это настолько безумно и абсурдно, что трудно поверить собственной душе, что побывала там.

Вдохновение ушёл. Снова, должно быть, использовал зеркала-порталы — удобный способ, я не могу отрицать, только вот забирают зеркала у тебя то, что им нужно — самое хрупкое, как стекло. Что же это у нас, самое хрупкое? Доброта. Эти зеркальные демоны забирают с каждым перемещением твою доброту. Те, кто их использует слишком часто, теряют способность сострадать другим существам. И могут дарить любовь, неважно — дружескую, материнскую, родительскую, или нечто более интимное, только одному человеку или нелюдю. Те, кто использует такие порталы, смогут понять лишь одно единственное существо потом. На всех остальных им либо плевать, либо добро в их сердцах просыпается слишком редко. Всё ясно с этим Вдохновением...

Я открыл глаза, которые прежде мне приходилось жмурить каждые пять секунд. Кровавый дождь — не очень хороший способ освежиться. Я услышал чужие голоса. Запах сбился — озеро Надежд выливалось из своих берегов, становясь алым, всё живое обратилось в прах, и птицы-Невидимки больше не щебетали над бескрайним полем. Всё было таким... мёртвым. И отражало то что было у меня сейчас на душе. Дождь бил по лицу и стоял в пространстве тяжелой стеной — увидеть что-то было крайне тяжело. Лёгкий туман близился к моей долине, давая мне возможность скрываться от охотников за Падшими. Падшие... Теперь я — один из них? Я стал тем, кем меня чаще всего пугали в детстве.

Вот ведь шутка... Падшие — существа, потерявшие контроль над своими сказками. Те, у кого отняли их ключи, забрали право руководить своим местом, обратили их мечты и чувства в грязь и выбросили на помойку. Падшие — те, к кому простые жители боялись прикоснуться. Боялись дышать с ними одним воздухом.

Боялись.

Ненавидели.

Презирали.

Три вещи, которые я не любил больше всего на свете. И теперь все эти три вещи полностью описывали меня. Ты боишься. Тебя боятся. Ты ненавидишь. Тебя ненавидят. Ты презираешь. Тебя презирают.

Я не могу по достоинству оценить всю эту ситуацию — я должен бежать?

Слышу звук натягивающейся тетивы лука.

Эти охотники — кентавры. Они также быстры, как и я сам. Но у меня преимущество — я знаю всё в своей сказке. Об её устройстве и её правилах.

В ушах стоял шум кричащих голосов, заглушая прочие звуки. Перед глазами всё мерцало кровавым отблеском, но надо было собраться. Не сейчас. Я не могу сейчас свернуться клубочком и дальше рыдать. Не сейчас. Надо бежать. Беги.

Убегающие небеса. Совсем не нравится мне это — и невольно хочется домой.

Но дома... нет. Его не существует. Я один. Нет места для меня. Нигде. У меня нет дома. Ничего нет.

Кулаки сами сжались, так, что я мог ощущать боль оставшихся от ногтей царапин на ладонях. У меня есть зеркало, но я не хочу отдавать свою душу кому-то одному. У меня и нет кого-либо, чтобы отдавать душу. Я не хочу быть таким же отвратительным, как и Вдохновение. Но... что у меня есть?

Я опустил взгляд на свои копыта. Бег с препятствиями никогда не был моим любимым занятием. Я слышал о таком краем уха: кто-то организовывал бега для парнокопытных существ...

Закрыв глаза, я подумал, что единственная вещь, способная мне сейчас помочь — это чудо, и, может быть, капелька сообразительности в области магии. Я достал свои золотые часы. Стрелки все ещё тикали, но я знал, что осталось недолго. Недолго до конца моей сказки.

Я посмотрел на циферблат. Три часа утра двадцать минут и тринадцать секунд. Коснулся своей щеки — кровавые слёзы всё ещё стекали по ним, а после прикоснулся к стрелкам. Единственным моим желанием было остановить это всё. Вены заныли, в висках боль была ещё сильнее. Казалось, что я умру. Вот так просто и чётко — умру. Но я не знал особо, что такое смерть.

Из носа потекла кровь — это было трудно заметить, так как кровь и без того была везде, словно на всё поле вылили ведро кровищи после потрошения тысячи коров на мясо.

Казалось, что сейчас какая-то ниточка оборвется и вот он — конец. Это слегка обрадовало, хотя я знал: мне никогда не обрести этот приз. Был вариант, что я погибну только если рухнет небо, а оно уже падало. Так что шансов уйти на покой так просто — не оставалось. Кому-то умереть страшно, а мне... мне страшнее жить.

Потому что устал.

Я знаю, чем жертвовал, стараясь остановить время, пускай и в собственной сказке: вряд ли я смогу творить хоть какую-то магию в ближайшие столетия. Но мне совсем не хотелось проводить те же столетия, пытаясь выжить в канаве для пойманных Падших.

Над моей головой просвистела стрела.

Я пригнулся, и... всё замерло.

Надо сказать, в таком отчаянии и терпя столько боли в один момент, я не ожидал, что пересилю себя и соберу волю в кулак, стараясь не захлебнуться в кровавом дожде. Я понял, что ливень замер в пространстве, стрела разрезала кровавые капли, оставаясь в невесомости, и только при моём прикосновении всё пространство содрогалось, как если кинуть камешек в озеро. Я понял, что это ненадолго, и потому бросился бежать, стараясь не глядеть на просветы между остановившимся временем, которые были словно блики помех системы в общей картинке реальности. Я бежал, стуча копытами по земле и звук этот казался громом на фоне образовавшейся тишины. Но и иные шорохи жизни никуда не исчезли, хоть и слышал их только я: биение сердца, сбитое дыхание, крики в голове, молящие о помощи. Но я бежал дальше, дальше, дальше.

Во рту пересохло, все волосы были заляпаны и спутаны в засохшей крови и грязи, пепел из былой травы разлетался, словно песок, в разные стороны под моими копытами. Я остановился, когда заметил, что в пространстве образовалась дверь. Это был единственный выход из сказки, её оставил отряд кентавров, который должен был меня схватить. Им так быстро сообщили о появлении нового Падшего — невероятно.

Дверь посреди поля смотрелась довольно глупо, но остановившееся время само как бы говорило: «Глупо? Что это, по-твоему, глупо? Ты что, шутишь?».

Я коснулся рукой гладкой ручки, и время, уже довольно ожидаемо, ожило.

Очутился я посреди тёмной улицы, падая на спину. Слышу хруст, сопровождаемый болью в спине — стало страшно, что я переломал все кости. Дверь начала падать на меня, и страх снова заставил прекратить дышать на мгновение. Но это было лишь мгновение — дальше мозг не думал, и тело двигалось само. Я перекатился на бок, уворачиваясь от двери, которая, разбившись об тротуар в щепки, перестала иметь своё волшебное свойство портала.

На меня слегка раздраженно пялился размером с меня же самого линдорм, существо с головой огромного змея. Вместо обычно положенных животным четырех лап у него было их только две, а хвост — изрядно искусан. Он, скрипя зубами, выплюнул себе под лапы... когда-то человеческую, видимо, одежду — пожеванный и грязный плащ, похоже, был слишком жёстким, чтобы чудище съело его вместе с тем, кого только что проглотило.

Либо потому, что линдорм уже поживился разумным существом, либо потому, что от меня слишком воняло кровью, он заковылял прочь, приняв меня за падаль, периодически высовывая свой змеиный язык и что-то шипя себе под нос. Облегчение овладело мной, но как только я вспомнил, что у меня отобрали ключ от моей сказки, и когда я осознал, что у меня теперь нет даже подобия дома и отныне я Падший, за которым охотится самый жестокий отряд всех сказок — я сел рядом с недоеденным плащом, упал на него, зарываясь носом в ткань, и вообразил, что горько плачу, но вместо этого просто зажмурил глаза, потому что от очередных слёз мне стало бы только хуже.

[Примечания:

3, 4: Don McLean — «Vincent (Starry Starry Night)»].