Оу Даа

Вернувшись в дом дядюшки на рассвете, Мария нашла там Лавдей, Бенджамина и дядюшку уже собранных. Они не спали всю ночь, обсуждая пути. Её въезд в дом был встречен напряжённым молчанием. Она кинула документы на стол, дыхание ещё было тяжёлым.

— Я видела, — сказала она без вступлений. — Они готовят расправу между собой. У их главаря — записи. Он подтвердил: Гастон финансировал эту игру. Если мы не действуем сейчас — завтра будет бой, а после завтра — новое обвинение против Робина. Но если мы отправим эти бумаги тому, у кого совесть сильнее подкупа, он не продастся. Я знаю одного человека — прокурор Константин Гречухин в соседнем уезде. Он стар, честен и не любит Гастона. Если мы передадим ему копии, он возбудит дело, и тогда путь будет открыт.

— Думать о прокуроре — значит думать о суде, — прошептал дядюшка. — Но если это путь, я пойду по нему.

Ночь сменялась ясным днём, и Мария понимала: время уходит. Они послали гонца с копиями контрактов и письмом анонимного свидетеля в руки старого прокурора; сами же приготовились к следующему шагу: привести Робина в безопасное место до того, как начнётся бой. Бенджамин вызвался  привести людей  и проникнуть в тюрьму — он знал крепость, знал деньги, которыми можно отвлечь стражу. Лавдей займётся общественными шумами: она знает людей, умеет шептать нужные слухи и заставлять людей смотреть в нужном направлении. Мария же должна была встретиться с Гастоном снова — но уже в другом качестве: как рыцарь-ловкач, готовый подставить себя ради тех, кого любит.

То, что последовало дальше, превратилось в паузу между ударами сердца и могло бы стать отдельной историей: тайные переговоры, ночные побеги, стычки вне видимости людей, лесть и гнев в одном котле. Но главное — правда начала двигаться: бумаги уехали к честному прокурору, слухи поползли по городу, Де Нуар и Гастон, узнав о подложках, начали обмениваться обвинениями и готовиться к кровавому решению, а Гастон, узнав о поимке своих документов, пришёл в ярость и пошёл на открытое нарушение законов . Это было именно то, что нужно: их союз разваливался, и в развале вырос шанс вытащить Робина и предъявить Гастону то, что он заслуживал.

Вечером, когда луна поднялась над кроной леса, Мария и Бенджамин подошли к стенам местной тюрьмы. Бенджамин, поведя её за руку и шепнув короткие инструкции, бросил в окно мешочек с монетами и несколько листов, притворившихся обычным мусором. Сторожа отвлеклись — один позаботился о неожиданных «подарках», другой — подошёл проверить шумиху. В это время Лавдей, ожидавшая на углу, сигналом указала, что путь чист. Мария пробралась к окну камеры, где сидел Робин; его лицо, когда он поднял взгляд, было бледно-голубым, но глаза пылали. Он не ожидал её — и всё же в душе его была та же вера в неё, которая когда-то помогла им двоим идти вперёд.

— Мария? — прошептал он в недоверии.

— Это я, — ответила она и нежно коснулась его руки через прутья. — Я пришла за тобой. Все идёт по плану, скоро Гастон заплатит за все. Я не сдержалась и прижавшись к его груди обняла его

Разумеется, всё пошло не так гладко, как это было в её воображении. Охранники заметили беглеца, раздались крики; появилась потасовка; были и ранения. Но любовь и решимость — и немного удачи — сработали в их пользу. Робина вывели через потайной ход, который Бенджамин заблаговременно проверил и открыл. Они бежали в черноту леса, где по раньше пряталась Мария, и скрылись, пока по округе гуляли тревожные голоса.

Но на горизонте назревала буря: бумаги у прокурора, бегство Робина, и расколотый тандем наёмников — всё смешалось в смертельную смесь. Мария знала: теперь наступил момент, когда правда либо вспыхнет, либо потухнет. Её сердце болело за тех, кто остался в поместье — за дядюшку Бенджамина, за Лавдей которые сыграли свою роль и могли поплатиться.

И всё же в груди Марии тлело одно непреложное чувство: когда ложь и насилие начинают править миром, разбить их можно только ценой личных жертв. Она не знала, чем закончится эта ночь, но знала, что пока её сердце бьётся — пока она дышит — она будет бороться за то, во что верит.

Так началась цепь событий, от которой уже не было возврата: оркестровка обвинений, неумолимый ход прокуратуры, ссоры между наёмниками, и, на конец, открытая конфронтация, в которой Гастон, окружённый тем, что он сам же выстраивал, окажется лицом к лицу с правдой. Но это — уже  другая история.